Пока твои глаза помнят свет.

«Любовь, что прощает всё — не слепота души. Это зрячее пламя, что сжигает обиды дотла. За ней шагну в любую тьму, в любой ад — и не спрошу: "За что?". Ибо даже если небо станет адом — мой ад будет там, где ты».

Утро выдалось прохладным и пасмурным. Серый свет, пробивающийся сквозь плотные занавески, не сулил ничего хорошего. Олег потянулся, ощущая привычную тяжесть в мышцах после сна, и повернулся к Саше. Тот уже не спал. Он лежал на спине, уставившись в потолок. Всё теми же мутными, невидящими глазами, которые теперь были его спутниками. — Доброе утро, Саш, — голос Олега был тихим, осторожным, как будто он боялся разбить хрупкую тишину. — Доброе, — мужчина ответил ровно, без интонации. Губы едва шевельнулись. Олег хотел верить, что после ночи и их близости что-то улеглось, что рана, им нанесённая, хоть немного затянулась. Но он чувствовал – ледяную стену отчуждения, исходившую от брата. Саша же, проснувшись раньше, долго лежал в оцепенении. Он не понимал – утро ли уже, или всё ещё ночь? Только звук дыхания Олега и скрип кровати, когда тот проснулся, дали ему точку отсчёта. Весь этот мир казался ему теперь злой, изощрённой насмешкой. — Спасибо, что оповестил о том, что уже утро, — произнёс Саша тем же ровным, лишённым жизни тоном. Олег, до этого с надеждой смотрящий на брата, стушевался. Взгляд мгновенно упал вниз, на скомканное одеяло. Он выдохнул – резко, трепещуще, будто получил удар в солнечное сплетение. Саша пытался. Пытался изо всех сил простить брата за то, что тот одним нелепым, чудовищным поступком отнял у него зрение. Но он не представлял, насколько это будет тяжело. Проснуться и не суметь проверить телефон. Не встать и не приготовить завтрак. Не увидеть любимого рядом… Мужчина чувствовал себя бесполезным, беспомощным овощем, прикованным к темноте и чужим рукам. Олег осторожно, как хрупкую драгоценность, обнял Сашу за плечи, притянул к себе и поцеловал в щёку, устроившись головой на его плече. Кожа под губами была прохладной. — Саш… — прошептал он, и в голосе зазвучала натужная надежда. — Мы сегодня начнём искать способ всё исправить. Мы исправим. Я обещаю. Олег помнил их прежние утра – смех, толчки под бок, борьбу за одеяло, поцелуи, объятия, совместный кофе. Теперь же он чувствовал – всё изменилось безвозвратно. Но корни этой катастрофы уходили не в тот роковой день, когда он, обезумев от ревности, использовал свой странный, опасный «дар». Корни уходили глубже – в те дни, когда Олег начал закатывать свои первые сцены ревности, патологически боясь потерять самого близкого человека. Особенно теперь, когда он испортил ему жизнь окончательно. — Саш, — снова прошептал парень, утыкаясь носом в шею брата, вдыхая его запах – запах дома, который сам же и разрушил. — Я тебя люблю. Пойдём, я сделаю завтрак. Мужчина молча кивнул. Олег встал первым. Саша поднялся следом, но его движения были медленными, неуверенными. Парень прытко направился к двери, Саша же осторожно шагнул, вытянув руку вперёд, пальцы скользнули по стене, нащупывая ориентир. Олег, обернувшись, увидел это и мгновенно вернулся. Он взял брата под локти, крепко обнял, прижимая к себе. — Я тебя проведу. В это мгновение Саше стало физически неприятно от прикосновения. Вся эта забота, эти «любящие» объятия вдруг показались фальшивыми, липкими, как паутина. Простить? Да. Отпустить? Оказалось непосильным. Олег привёл Сашу в ванную, поставил перед раковиной. Мужчина опустил на холодный фаянс ладони, очерчивая её границы, определяя пространство. Парень выдавил пасту на щётку и вложил её в ожидающую руку. Потом открыл кран, подставил Сашину руку под струю воды, направил щётку ко рту, помог найти стакан. Помог умыться, вложил в руки полотенце. Каждое движение было немым укором. Когда они вышли в коридор, мужчина вдруг произнёс тихо, почти шёпотом: — Не думал, что когда-то для меня будет квестом… почистить зубы. Олег сглотнул ком в горле. Бережно усадил любимого за кухонный стол. Саша ощупал край столешницы, положил руки перед собой ладонями вниз. Сидел неподвижно, уставившись в пустоту перед собой. Взгляд был безразличным, остекленевшим. Младшему брату от этой картины стало физически больно. Острая, режущая боль где-то под рёбрами. Сердце сжималось, будто в тисках. Он сделал кофе, налил Саше в кружку, разбавил большим количеством молока, чтобы тот не обжёгся. Поставил на стол и вспомнил, как брат всегда говорил, что только Олег умеет делать самый вкусный кофе. Глаза мгновенно наполнились слезами. Парень отвернулся, быстро смахивая их тыльной стороной ладони. Сейчас Саша был похож на прекрасную, но безжизненную восковую фигуру. Со стеклянными, невидящими глазами. А внутри… внутри мужчина чувствовал себя немощным щенком. Ему было страшно. Страшно и унизительно до боли. Олег приготовил омлет с ветчиной и сыром. Как часто бывало, края слегка подгорели. Парень поставил тарелки на стол. Саша не пошевелился. — Открывай рот, родной, — тихо сказал Олег, отламывая кусочек вилкой. Мужчина послушно, как марионетка, разомкнул губы. Олег поднёс вилку. Саша медленно прожевал. Внутри него клокотало бессилие. Хотелось кричать, рвать на себе волосы, швырять всё вокруг. Это было невыносимо сложно. Невыносимо. — Нужно… начинать искать способ всё исправить, — наконец проговорил он, проглатывая кусочек омлета. Голос звучал чуть громче, но всё так же ровно. — Звонить маме. Иначе… когда она узнает, что мы ей сразу не сказали… она нас убьет. Надо что-то делать. Может, мама знает кого-то… каких-то специалистов? — Я наберу её, — быстро отозвался Олег. — Попрошу приехать. Такие новости… наверное, не сообщают по телефону. — Конечно, — Саша кивнул. Голова повернулась в сторону брата, но взгляд упёрся куда-то в пространство левее его плеча. Олега снова накрыла волна вины, тяжёлая, удушающая. Повисла долгая, тягостная пауза. Прерываемая лишь тиканьем часов. И вдруг Саша спросил. Голос был низким, спокойным, но в этой тишине он прозвучал как выстрел: — Олеж… зачем ты это сделал? Олег вздрогнул, роняя вилку на тарелку с грохотом. — Что? — выдавил он. — Зачем? — повторил Саша, и теперь в голосе появилась стальная нить. — Чтобы что? Чтобы покопаться в моих мозгах? Узнать, о чём я думаю? Или… — пауза. — …или чтобы намеренно лишить меня всего? Зачем, Олег? — Саш! — парень вскочил, лицо исказилось от боли и паники. — Ты что такое говоришь, Сашуль?! Я бы никогда не сделал этого намеренно! Никогда! Меня… меня бес попутал! Я не знаю! Просто… импульс! Мне было так обидно и страшно! Что ты уйдёшь, что прекратишь со мной отношения! Я с ума сходил! Саша начал закипать. Его спокойствие лопнуло, как мыльный пузырь. — Да скорее ты наиграешься и уйдёшь! — выкрикнул он, резко поворачивая голову, пытаясь инстинктивно «найти» брата взглядом, но его глаза по-прежнему смотрели в пустоту. — Возраст у тебя такой, дурацкий! А сейчас-то тем более уйдёшь! Посмотри на меня! — мужчина яростно махнул рукой в сторону своего лица. — Зачем тебе инвалид? Я даже на тебя посмотреть не могу! Я не вижу тарелку, не вижу кружку! Я… Рука, описывая широкую дугу, сбила ту самую кружку с кофе. Тёплая жидкость хлынула на его брюки, на пол. Олег рванулся вперёд, чтобы помочь. — Стоп! — Саша вскинул руку ладонью вперёд, услышав скрежет стула. Голос стал резким, командным. — Стой на месте! Не трогай меня! Слышишь? Не подходи! Нужно срочно искать выход!! Срочно! — он почти кричал, — Иначе я не смогу так жить! Лучше лягу и умру! Просто умру! — Саш, всё будет… всё будет нормально, — залепетал Олег, оставаясь на месте. — Будет хорошо, я обещаю… — Что хорошо?! — Саша вскочил, лицо пылало гневом и отчаянием. Он пошатнулся, задел стол. Олег снова сделал движение к нему. — Что, чёрт побери, хорошо? Мне хорошо? Что теперь всю жизнь поменять придётся? Переучиваться? Ты так и будешь ходить со мной в туалет? В душ? Кормить с ложечки? Да? Конечно, это прекрасно! Спасибо тебе огромное! Мужчина оттолкнулся от стола и двинулся вдоль стены. Его движения были резкими, неуклюжими. Рука скользила по обоям, пальцы цеплялись за выступы. Саша шёл, высоко подняв голову, но взгляд блуждал где-то в пространстве, не фокусируясь ни на чём. Он не видел Олега, не видел комнату – только темноту и смутные тени собственного воображения. Парень, как тень, следовал за ним в двух шагах, руки были готовы подхватить, но он боялся прикоснуться. — Саш, — Олег догнал его и всё-таки осторожно обхватил запястье. — Подожди, давай поговорим… — Да я же сказал – не трогать меня! — мужчина яростно вырвал руку. — Я не инвалид и не немощный старик! Просто не подходи! А то вдруг тебе ещё что-нибудь выкинуть в голову взбредёт, и ты сделаешь что-то ещё хуже! — голос сорвался на крик. — Хотя куда хуже? Слуха меня лишишь? Или голоса? Чтобы я был совсем твоей куклой? Твоей игрушкой?! Тогда уж точно никуда не денусь, да?! Александр резко отвернулся и, шаркая ногами, двинулся дальше по стеночке, в сторону ванной. Олег замер, сжимая кулаки и чувствуя, как каждое слово брата впивается в него, как нож. — Я пытаюсь тебя простить, родной! — крикнул ему Саша, уже у двери ванной. Голос дрожал от натуги и слёз, которые он отчаянно сдерживал. — Пытаюсь! Но то, что ты сделал со мной… — мужчина обернулся, слепые глаза, казалось, жгли Олега через пустоту. — …оно не оставляет мне выбора! Никакого! Саша нащупал ручку двери, резко дёрнул её и скрылся в ванной. Дверь захлопнулась. Олег бросился за ним, но услышал запоздалый, неуверенный щелчок замка. Мужчина, видимо, нашёл его и заперся. Парень прислонился к прохладной двери и медленно сполз на пол, поджав ноги. Потом и вовсе обхватил колени руками. Глаза мгновенно наполнились слезами, которые он уже не мог сдержать. Он нервно кусал губу до крови, пытаясь заглушить рыдания. Внутри было одно сплошное «нет». Нет, это не происходит. Нет, он не сделал этого с Сашей. С братом. С любимым. — «Там же… ванная…» — пронеслось в панике. — «Там скользко. Угол ванны острый. Сашенька может упасть, удариться…» Но даже этот страх был ничтожен по сравнению с гнетущим, всепоглощающим чувством вины. Оно душило, не давало дышать. Олег обдумывал слова старшего брата. — «Ты наиграешься…» Как? Как можно наиграться тем, кто был его светом, его воздухом, его единственной настоящей привязанностью с самого детства? Как можно наиграться жизнью? За дверью послышался резкий звук – шум занавески. Загудела вода, чуть позже громкий, глухой стук – будто кто-то со всего размаху ударил чем-то по краю ванны. Олег вздрогнул, как от удара током. — Саш?! — закричал он, вскакивая на ноги и хватая ручку двери. — Ты в порядке? Сашуль! Отзовись! Всё хорошо?! Ответа не последовало. Только звук воды из душа – ровный, монотонный, как плач. Олег устало опустился обратно на пол, обхватив голову руками. Пальцы впились в волосы. — Да что же это такое? — прошептал он сдавленно, срываясь на рыдание. — Почему я всегда всё порчу? Всё самое дорогое… Саша… он не сможет любить меня как раньше. Никогда. Я… я сломал всю его жизнь. Нашу жизнь. Всё… Отчаяние переполнило. Парень сжал кулаки и легонько стукнул себя по вискам. Раз. Потом сильнее. Второй раз. Третий – уже со всей силы, отчаянно. Четвёртый. Удары сыпались на черепную коробку, один сильнее другого. Он бил себя кулаками по голове, по лбу, по вискам, пытаясь вышибить из себя тупость, тот роковой импульс, эту чудовищную ошибку. Хотелось кричать во весь голос: «Что же я наделал?!» Плакать, рвать на себе одежду, иметь волшебную кнопку, чтобы отмотать всё назад. Удары переместились на ноги. Он бил себя кулаками по коленям, по бедрам, беззвучно рыдая, содрогаясь всем телом. Слезы текли ручьями, смешиваясь со вкусом крови на губах. Как пережить это? Можно ли это вообще пережить? Пока Саша не простит… это будет ад. Но… простит ли он сам себя? Зачем вообще использовал этот проклятый дар? Этот тёмный, опасный отголосок их странной семейной истории, который всегда пугал и манил одновременно? Зачем? Олег копался в собственных мыслях, как в помойке. Да, какая-то тёмная, искажённая часть его души в тот момент отчаянного страха хотела удержать. Хотела привязать Сашу к себе навсегда. Но не таким же способом! Однако страх потери был сильнее разума, сильнее любви, сильнее всего. Он превратил любовь в собственничество, в тюрьму. — «Но ведь я же не хотел слепоты!» — кричал он внутри себя. — «Я хотел только… чтобы Саша остался. Чтобы не бросил. Чтобы знал, как он мне нужен! Хотел убедиться что к Краснову у него ничего нет!» Но он так же знал и силу своего дара. Знал его разрушительность. Уже были инциденты – мелкие, случайные, когда от вспышки гнева или ревности лопались лампочки или трескалось стекло. Он знал, что может выйти из-под контроля. И всё равно… всё равно позволил этой чёрной волне накрыть себя с головой. Потому что в момент той ссоры, когда Саша сказал, что устал от его ревности… в тот момент Олег увидел не просто расставание. Он увидел конец света. И его искаженный страх, боль, эгоизм нашли выход в этом слепом, разрушительном импульсе. Олег не думал о последствиях. Думал лишь: «Не уходи. Останься. Будь моим». — «Зачем?» — этот вопрос бился в висках вместе с пульсирующей болью от ударов. — «Я сделал его пленником. И себя – тоже. Теперь мы оба в капкане. Я… я уничтожил его свет. И свой – тоже». Шум воды в ванной не прекращался. Олег прижался лбом к коленям, тело сотрясали беззвучные рыдания. Он был разбит. Вина и осознание непоправимости содеянного давили на него с такой силой, что казалось, вот-вот раздавят в лепёшку. И единственный вопрос, на который не было ответа, висел в прохладном, пасмурном воздухе квартиры: «Что теперь?» *** Щелчок замка прозвучал как выстрел – громкий, окончательный. Саша прислонился спиной к прохладной двери, переводя дух. В ушах ещё гудели собственные крики, а внутри клокотал праведный гнев, смешанный с горькой обидой. «Не трогать меня». Просто. Ясно. Дальше – тишина, нарушаемая лишь собственным неровным дыханием и отдалённым шорохом за дверью. Олег остался там. Хорошо. Александр оттолкнулся от двери и двинулся вглубь знакомого пространства. Рука скользнула по кафельной стене – прохладной, гладкой, надёжной. — «Память, веди». — шаг. Ещё шаг.  Пальцы нащупали край ванны – холодный, твёрдый, ориентир в море темноты. Гнев снова пульсировал в висках горячей волной. Он вспомнил, как неприятно было прикосновение Олега утром – липкое, фальшивое, как будто он вещь. Но потом… промелькнули образы прошлой ночи. Тепло, близость, шёпот в темноте. — «Не так. Тогда было не так».  Но сейчас снова – эта унизительная опека, это ощущение куклы, которой крутят конечности. Он снова вспыхнул, яростно стягивая с себя футболку и швыряя её на пол. Джинсы упали следом, тяжело шлёпнувшись о кафель. Он стоял в темноте, дрожа не от холода, а от бессилия. Осторожно, ощупывая холодный край ванны, перекинул сначала одну ногу через бортик, потом вторую. — «Главное – не упасть. Не дать ему повода ворваться», — внутри закипало сильнее. — «Немощный. Не могу элементарного. Жизнь превращается в сплошные границы, нащупывания и запреты», — эта мысль жгла сильнее всего. Именно она – эта страшная ограниченность, это погружение в вечную ночь – мешала простить. Мешала дышать. Мешала просто взять в руки мыло. Он нащупал стену, скользнул пальцами вниз к смесителю. Поворот – и ледяная струя хлестнула по спине, заставив вздрогнуть. Он зашипел, нервно подкручивая кран, пока вода не потеплела. Поток стал комфортным, почти горячим, но гнев не утихал. Мужчина тыкал пальцами в полочку, нащупывая знакомые бутылки. Форма… он помнил форму геля для душа! Нашёл бутылку, уверенно схватил – и тут же понял по весу, текстуре пластика: шампунь. Не гель. — А-а-а! — вырвался сдавленный крик ярости и отчаяния. Саша швырнул бутылку изо всех сил. Та глухо ударилась о стенку ванны и отскочила в угол с жалким стуком. Слёзы, горячие и солёные, хлынули ручьём, смешиваясь с водой. Он плакал беззвучно, содрогаясь всем телом, прислонившись лбом к мокрой кафельной стене. Бессилие. Чувство, будто его загнали в угол, прижали, и выхода нет. Никакого. Бежать некуда. И тут – щелчок ручки. Резкий, настойчивый.  Потом – голос, пробивающийся сквозь шум воды и собственное отчаяние. Напряжённый, сдавленный от страха: – Саш? Ты в порядке? Сашуль! Отзовись! Всё хорошо? Сашуль. Уменьшительно-ласкательное. То самое, от которого раньше теплело внутри. Сейчас оно вонзилось в мужчину как нож. Не его это дело. Не ему теперь волноваться! Ярость, едва притихшая, вспыхнула с новой силой. Сердце бешено колотилось о рёбра. Он стиснул зубы, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Не отзовётся. Ни за что. Пусть себе орёт за дверью. Это его вина! Его крест! Пусть поносит его! Противоречия разрывали изнутри. Саша любил Олега. Любил этого глупого, импульсивного, вечно ревнующего мальчишку всей душой. Любил их общую, пусть и странную, жизнь. Но сейчас… сейчас эта любовь тонула в море гнева и унижения. Мысли о том, что он теперь игрушка в руках собственного брата, что тот может вертеть им как хочет – отвести, привезти, посадить, покормить – были невыносимы. Саша чувствовал себя вещью. Страшное, пугающее бессилие. А вдруг… вдруг ничего не поможет? Вдруг эта темнота – навсегда? Вдруг он навеки останется слепой обузой? Олегу рано или поздно надоест нянчиться. Найдёт кого-то… нормального. Переключится. Эта мысль пронзила ледяным кинжалом, убивая последние остатки самообладания. Слепо тычась руками, он нашел другую бутылку. Форма! Да, гель. Саша с трудом открыл крышку, выдавил на ладонь резковатый аромат цитруса и начал намыливаться, движениями резкими, почти яростными. Потом просто стоял под горячими струями, уткнувшись лицом в стенку, плача и пытаясь собрать в кулак расползающиеся нервы, разбитые чувства. Вода уносила слёзы, но не боль. *** Тишина после шума падения бутылки и приглушённого крика была зловещей. Потом – только шум воды. И этот шум резал слух, как пила.  — «Жив? Не упал? Не ударился?» Каждая капля – удар молотка по виску. Воображение рисовало страшные картины: Саша поскальзывается, бьётся головой о край ванны, лежит без сознания под ледяными струями... А он, Олег, сидит здесь и не может ничего сделать… В кармане джинсов ждал телефон. Тяжёлый, как камень. Мама. Надо звонить маме. Но мысль об этом вызывала новый приступ паники. — «Она убьёт. Точно убьёт меня, потом воскресит и убьёт снова».  Но выбора не было. Парень вытащил телефон. Экран – яркое пятно в полумраке коридора – ослепил на мгновение. Пальцы дрожали так, что он трижды промахивался мимо иконки телефона, прежде чем открыть контакты. Прислонился к двери, набрал номер… прижал трубку к уху. Гудки. Каждый гудок отдавался в виске, как удар молотка. Тук. Тук. Тук. Сердце колотилось где-то в горле. Отчаяние накрыло с новой, сокрушительной силой. Ноги подкосились. Не просто ослабли – предали. Он не удержался. Спина медленно сползла по гладкой поверхности двери вниз. Плечи, лопатки, поясница – всё скользило, пока он не рухнул на пол. — Алло? — голос матери, привычно деловой, чуть усталый, оборвал гудки. И тут что-то в Олеге сломалось. Не сдержался. Не смог. Сдавленный всхлип вырвался наружу, за ним – ещё один. Он закусил губу, но слёзы по щекам текли сами, капали на колени. — Алло? Олег? — голос мгновенно изменился. Насторожился. — Олег?! Что случилось? Ты в порядке? Голос стал выше, резче. Паника. Он никогда не плакал ей в трубку. Никогда. Парень пытался вдохнуть, чтобы сказать, но воздух со свистом вырывался обратно рыданием. Он чувствовал себя жалким, крошечным мальчишкой, которому больно и страшно, и только мама может защитить. От мира. От последствий его же чудовищной ошибки. От… от Сашиного гнева и отчаяния. — Олег, где Саша? Что с тобой? Это имя, произнесённое с таким переживанием, стало катализатором. Нервы, натянутые до предела, лопнули. — Саша… — выдавил он сквозь рыдания, голос хриплый, срывающийся. — Мам… — Господи, Олег! — крикнула она, и в голосе теперь был чистый страх. — Что-то с Сашей?! Олег зажмурился, пытаясь взять себя в руки, вытереть лицо рукавом. Напугал. Напугал её до смерти. Идиот. — Мам… — парень сделал глубокий, судорожный вдох. — С Сашей… физически… всё в порядке. Не переживай так. Он… жив. Ничего не болит. Просто… — Олег замолчал, снова борясь с комом в горле. — Я… я сделал кое-что ужасное. Использовал на нём… свой дар. В трубке воцарилась мёртвая тишина. Потом – короткий, резкий выдох, похожий на стон: «Ах!» Олег ждал криков, проклятий. Но последовало не это. — Олег, — голос женщины был низким, напряжённым, как струна. — Саша точно в порядке? Ничего не болит? Уверен? — Уверен, мам. Он… он злится. Очень. Но он… он здесь. В ванной. Заперся. — парень снова вытер лицо. — Тебе надо приехать. И самой это увидеть. Не переживай, он… он жив. Просто… у него… сильно ухудшилось зрение. Очень сильно. Снова тишина. Потом – долгий, тяжелый выдох облегчения, смешанный с усталостью и… раздражением? — Я приеду, — прозвучало чётко, без колебаний. — Сейчас же выезжаю. Ждите, — пауза. И затем, уже сквозь зубы, с ледяной яростью: — Я убью вас обоих. Честное слово, убью. Щелчок отбоя прозвучал не сразу. Олег ещё пару секунд слышал её бормотание, ворчание, которое всегда следовало за гневом: — Отпустила их называется… Сама виновата… Натворил дел… Так и знала… Ни черта не понимает ни в эзотерике, ни в жизни…  Это про него, Олега. Вечно «недостаточный». Вечно не дотягивающий до старшего брата. До её ожиданий. До звания «нормального». И эта истерика, этот срыв… отчасти были спровоцированы именно этим вечным чувством несоответствия. Чувство пустоты, огромной и холодной, росло внутри него с каждой секундой, заполняя всё, вытесняя даже вину. Оно буквально съедало изнутри. Мама всегда любила Сашу больше. Он всегда был лучше, умнее, спокойнее, достаточнее. А Саша… Саша всегда любил его, Олега. Никогда не сравнивал. Защищал, помогал, принимал со всеми тараканами и ревностью. А теперь они… они пара. Или были парой? Он разрушил всё. Всю веру Саши в него. Всю их близость. Если этот единственный, самый близкий человек окончательно отвернется… что тогда? Остаётся только… исчезнуть. Мысль была ледяной и пугающей до оцепенения. Страшно. Очень страшно. Шум воды в ванной стих. Наступила тишина. Но Саша не спешил выходить. Олег напряжённо прислушивался к каждому шороху за дверью. А мужчина стоял там, напротив большого зеркала, которого не видел. Он смотрел сквозь него, сквозь собственное отражение, которого не было, в пустоту. Отчаянно, изо всех сил желая увидеть хотя бы смутный контур лица, тень в темноте. Но была только непроглядная чернота. Бесконечная и безжалостная. Он сжал кулаки, сглатывая новый комок отчаяния. И тогда, сквозь дверь, прозвучал его голос – сдавленный, но уже более ровный, без истерики: — Олег… — пауза. — Принеси мне одежду. Пожалуйста. Олег вскочил на ноги так резко, что закружилась голова. Быстро вытер лицо, пытаясь стереть следы слёз. — Конечно, Саш! — отозвался он, голос всё ещё хрипловатый. — Какие? Из-за двери ответ пришёл почти сразу, плоским, безжизненным тоном, полным горькой иронии: — А мне есть разница? В угадайку поиграем. Слова ударили Олега, как пощёчина. Плечи бессильно опустились. Он прикусил губу до боли, чтобы не зарыдать снова. Саша же не видит. Без разницы. Сердце сжалось. Но мужчина стоял за дверью, опираясь на раковину, и обдумывал. Гнев ещё тлел, но это пламя уже не выжигало дотла. Осталась усталость. И… стыд за эту колкость. Саша был сильнее. Гораздо сильнее, чем думал. Сильнее этой темноты. Сильнее бессилия. Он не сломался. Не сдался. И не даст сломать себя. Он сделал глубокий вдох, выпрямился. Собрал волю в кулак. И крикнул снова, уже чётче, почти по-прежнему, только чуть хрипло: — Олеж, стой! Принеси мне чёрные штаны… — Саша сделал микроскопическую паузу, вспоминая ощущение ткани. — …и мою любимую футболку. Ту, серую, с оленем. За дверью Олег замер. Потом на мокром от слёз лице, в уголках губ, дрогнуло что-то. Не улыбка. Ещё нет. Но… проблеск. Тень надежды. Он кивнул, хотя Саша этого не видел. — Конечно, родной, — в голосе появилась капля тепла, почти невесомая, но реальная. — Сейчас. Он быстро зашагал в спальню, к шкафу. Чёрные штаны. Серая футболка с оленем. Саша выбрал. Сам выбрал. Это была не капитуляция. Это был шаг. Маленький, робкий, но шаг из темноты обратно к нему. Олег сжимал в руках мягкую ткань футболки, как якорь спасения. *** Дверь ванной открылась беззвучно, не резко, а будто нехотя. Саша стоял на пороге, капли воды медленно стекали с волос на плечи. Он не видел брата, но чувствовал его присутствие – тёплое, трепещущее, виноватое – прямо перед собой в прохладном воздухе коридора. — Ты здесь? — голос был ровным, усталым, как после долгого боя. Олег кивнул. Ком подкатывал к горлу, огромный, горячий, перекрывая дыхание. Он сглотнул, заставляя слова выйти наружу, сквозь эту предательскую влагу в глазах и сдавленность в груди: — Да, любимый. Я тут. Саша скривился. Его губы плотно сжались, уголки резко опустились вниз, будто он проглотил что-то невыносимо кислое и горькое. Не от слов. От собственной неспособности. От этой каменной глыбы обиды и гнева, которая не пускала прощение. Он любил этого придурка! Любил до боли, до дрожи. Но как простить полностью? Как забыть эту беспросветную темноту? Простил бы в миг, если бы прямо сейчас прозрел. Но… всё вокруг казалось фальшивым, липким, ненастоящим. Даже любовь. У Олега, увидевшего эту гримасу отторжения, снова, предательски без спроса, хлынули слёзы. Просто покатились по щекам, горячие и солёные, оставляя мокрые дорожки на и без того измученном лице. Сдержать их было невозможно. Они были сильнее его воли, сильнее стыда. — Тебе помочь, родной? — прошептал он, голос дрожал, как натянутая струна. Саша отрицательно мотнул головой, резко, почти отрывисто. — Не надо. Я сам. Олег развернул чёрные штаны, которые держал в руках, аккуратно протянул их в сторону брата, направляя ткань к его ожидающим пальцам. Саша не спеша, по очереди натянул вещи. Держать равновесие, поднимая ноги в темноте, было испытанием. Мужчина опёрся рукой о дверной косяк, пальцы впились в дерево. Но он справился. Относительно сам оделся. Маленькая победа в войне с беспомощностью. — Пойдём, — произнёс Саша, и в голосе был неимоверный, ледяной холод. Как уходящий вглубь айсберг. Он медленно двинулся вдоль стены, пальцы скользили по обоям, выискивая знакомые неровности. Олег, глядя на этот неуверенный шаг, не выдержал. Инстинктивно подхватил брата под локоть, положил ладонь на поясницу – опора, страховка, желание быть нужным. Саша предупреждающе зашипел, как разъярённый кот. — Руки, Олег! Я сам! Он отпихнул парня, не сильно, но решительно. Не хотел этой зависимости. Ни капли. Олег отшатнулся, будто получил пощёчину. Остался стоять посреди коридора, сжав кулаки. Слёзы не прекращались. Он отчаянно вытирал их ладонями, тыльной стороной руки, но те появлялись снова, назойливые и горькие. Внутри была такая боль – острая, рвущая, невыносимая. Боль, от которой хотелось кричать, биться головой о стену, исчезнуть. И он ударил. Кулаком. Со всего размаху, с бессильной яростью – в стену рядом. Глухой стук, отдача прошла по костяшкам жгучей болью, заныло запястье. Было наплевать. Физическая боль была слабым эхом той агонии, что пожирала изнутри. Саша вздрогнул всем телом. Резко повернулся вполоборота. Мутные глаза, казалось, пытались найти источник звука, уставившись куда-то в пространство перед собой. На лице отразился не гнев, а что-то более глубокое – страх, боль, усталость. — Олеж… — голос дрогнул, стал тише, почти умоляющим. — Пожалуйста. Перестань. Ты этим ничего не исправишь. Мне… мне от этого больно. Не делай мне ещё хуже. Пожалуйста. Не наказывай себя. Пошли. Слова вонзились в Олега острее ножа. «Мне от этого больно». «Не делай мне ещё хуже». Даже его ярость, направленная на себя, ранила Сашу. Даже попытка наказать себя причиняла боль тому, кого он больше всего любил и больше всего предал. Казалось, любое действие, любое движение, любая эмоция – всё было ядом для Саши. Всё только вредило. Мысль о том, что он неспособен ни на что, кроме причинения страданий – обрушилась с новой, сокрушительной силой. Ненависть к себе, густая, чёрная, удушающая, заполнила всё его существо. Он был ошибкой. Чистейшей, губительной ошибкой. Олег опустил повреждённый кулак, сжимая зубы, чтобы не завыть от этого осознания. Саша, помедлив ещё мгновение, словно убеждаясь, что удары не повторятся, развернулся и медленно, осторожно двинулся дальше в кабинет, скрывшись за проёмом. Олег стоял, дрожа. Потом, как автомат, пошёл следом. Шагнул из полумрака коридора в светлый кабинет. И в этом свете его лицо предстало во всём своём ужасающе разрушенном состоянии. То, чего не мог увидеть Саша. Живого места не было. Разбитая губа была распухшей, запёкшаяся корка крови темнела на ней. Под правым глазом зловеще расплывался огромный синяк, переходящий в багровый и лиловый, захватывающий скулу. На левой щеке – ссадины и царапины, оставленные его же собственными кулаками вчера и сегодня. Веки были красными, опухшими от бесконечных слез. Кожа – мертвенно-бледной, подчеркивающей каждую царапину и синяк. Это было лицо человека, прошедшего через ад самобичевания, лицо ходячей раны, отражение истерзанной души. Хотелось просто исчезнуть. Раствориться. Вчера… вчера была близость, тепло, единение. Но что, если сегодня Саша окончательно решит, что стена между ними непреодолима? Что он не сможет жить со своим палачом? Переедет к маме? Оставит Олега одного в опустевшей квартире, наедине с чудовищной виной? Пустота и отчаяние сомкнулись вокруг, давящие, как могильная плита. Хотелось лечь на холодный пол, свернуться калачиком и перестать чувствовать. Перестать существовать. — «Я чудовище», — промелькнуло в голове. — «Чудовище». Саша сидел на диване, прямо, как статуя. Не поворачивая головы, он бросил в пространство: — Олег… ты чего застыл? В порядке? Сердце парня разорвалось на части. Саша даже не пытался «посмотреть» в его сторону. Просто уставился в пустоту перед собой. Как он мог быть в порядке? — Как я могу быть в порядке? — вырвалось у Олега, голос срывался от рыданий. Он не подошёл к дивану. Просто рухнул перед ним на колени. — Я ненавижу себя! Ненавижу за то, что сломал тебе жизнь! За то, что разрушил всё, что было между нами! Всё! — парень схватил руки Саши, холодные от недавнего душа, и стал покрывать их поцелуями – отчаянными, жадными, мокрыми от слёз. Поцелуи падали на ладони, на тыльную сторону, на костяшки пальцев, на колени Саши сквозь тонкую ткань штанов. — Прошу, Саш! Прошу! — он прижимал руки брата к своему мокрому, израненному лицу. — Не отталкивай меня! Не прогоняй! Не надо этой стены! Пожалуйста! — и потом, добавил совсем тихо, испуганно, как загнанный зверек: — Не оставляй меня, пожалуйста…  Это были мольбы не мужчины, а ребёнка. Запуганного, избитого, брошенного ребенка, цепляющегося за последнюю соломинку. Саша не стал вырываться. Вместо этого его руки скользнули вверх – по напряженным плечам Олега, по дрожащей шее, нащупали мокрые, горячие щёки, разбитую губу, припухлость под глазом. Прикосновения были осторожными, исследующими, но не нежными. Олег чувствовал, как его трясет, как это отчаяние, детское и всепоглощающее, вырывается наружу вместе с рыданиями. Он был этим ребёнком сейчас – тем, кто натворил ужасное и не знал, как искупить. — Прекрати, маленький, — голос мужчины прозвучал над ним, усталый, но уже без ледяной крошки. — Прекрати, пожалуйста, — пальцы осторожно коснулись уголка разбитой губы брата. — Олежик… Я борюсь. Борюсь с собой. Очень стараюсь. Но злюсь я… — он сделал паузу, подбирая слова. — …в большинстве своем, на саму ситуацию.  На эту тьму. На беспомощность. — Никогда не думал… — голос дрогнул. — …что моя любовь к тебе приведёт к такому. Быть может… — снова пауза, и в тишине повис тяжкий, невысказанный вопрос. — …быть может, мне всё-таки нельзя было переступать границу родственных чувств? Не стоило идти на поводу у… этой страсти? Может быть… это наказание? За этот грех? Олег всхлипнул громко, болезненно. Он вглядывался в любимое лицо, в эти мутные, невидящие глаза, ища хоть искру прежнего тепла. — Ты… ты жалеешь? — выдохнул парень, и в этом вопросе была вся его оборванная надежда. — Жалеешь о… о нас? О наших отношениях? О том, что… переступили грань? Повисла тяжкая пауза.  Олег замер, опустил глаза и не дыша ожидал удара, разрывающего сердце окончательно. Потом мужчина медленно, но отрицательно качнул головой. Не как марионетка, а с присущей для него твёрдостью. — Нет, — прозвучало чётко, без колебаний. Голос Саши был низким, чуть хриплым, но в нём не было ни капли сомнения. — Не жалею. Олег вздрогнул, поднял глаза, полные слёз и немого вопроса, на невидящее лицо брата. Саша продолжал, пальцы сжимали ткань футболки парня на плече: — Быть может… это было ошибкой. С точки зрения… условностей. Последствий. Но… — он сделал глубокий вдох. — …все моменты с тобой… все мгновения счастья… они стоили любой боли. Любой тьмы, — голос дрогнул, в нем прорвалось что-то тёплое, живое, прежнее. — С тобой, Олеж, я был самым счастливым. Это моя лучшая ошибка. Несмотря ни на что. На твою глупую, удушающую ревность. На твои безумные сцены. Ни на что. Ты… был моим светом. Даже когда сам был во тьме. Олег всхлипнул, прижимаясь к его коленям сильнее, как будто слова Саши были спасительным воздухом для его задыхающейся души. Но мужчина не закончил. Лицо снова стало серьёзным, напряжённым. — Я всё так же люблю тебя, — сказал тихо, но с невероятной силой. — Сильнее, чем злюсь. Но… — Саша замолчал, собираясь с мыслями. — …сейчас я очень борюсь. Не только с темнотой. С… чувством, что хочу сорвать на тебе всю злость. Весь этот ужас, всю беспомощность. Вот он, — голос стал жёстче. — Тот, кто виноват. Рядом. Доступный. И накатывает эта… чёрная волна. Просто желание кричать, бить, ломать. Выпустить пар. Найти виноватого и растерзать его. Олег замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Но Саша уже продолжал, рука легла на затылок парня, пальцы вплелись в волосы – не ласково, а скорее удерживающе: — Но я ведь не такой, Олег. Я знаю, что это просто… животный порыв. Я должен осознавать всё. Контролировать. Не давать этой злобе меня сломать. И тебя… — пальцы коснулись мокрого, опухшего века Олега, разбитой губы. Прикосновение было осторожным, но в нём была боль. — И перестань плакать. Пожалуйста, — голос Саши снова стал умоляющим, почти испуганным. — Перестань бить себя. Мне… мне страшно. Страшно, что ты… что ты себе навредишь. Физически, — пальцы дрожали, скользя по ссадинам на щеке любимого. — Ты же остался моим младшим братом. Моим… Олежкой. И я… я не хочу терять тебя так. Не после всего… что уже потерял. В этих словах, в этом прикосновении к израненному лицу, в этом страхе за него – сквозь всю боль, обиду и злость – пробивалась неизбывная, братская и человеческая любовь. Любовь, которая, казалось, могла выдержать даже эту непроглядную тьму. Но покажет это лишь время… Саша наклонился вперёд. Руки скользнули с щёк Олега на влажные виски. Он приблизился, дыхание тёплое и неровное, коснулось губ Олега. — Поцелуй меня, — прошептал мужчина. Тихим, хриплым шёпотом. Олег потянулся навстречу, как утопающий – к единственному спасительному лучу. Как к последней надежде на жизнь. Их губы встретились. Сначала нежно. Потом отчаяннее. Парень искал в этом поцелуе спасение, прощение, хоть каплю прежнего Саши. И снова, в сознании мужчины, прямо перед глазами – вспыхнули краски. На этот раз – грязно-фиолетовая, тяжёлая, как грозовая туча. Цвет отчаяния и боли. И глубокая, бездонная синева – цвет безвыходности, холодного одиночества. Но сквозь эту мрачную палитру, как луч сквозь толщу воды, пробилась алая нить. Яркая, живая, пульсирующая. Красная. Любовь. Нежность. Глубинное, неистребимое чувство. Саша понял. Это был мир Олега. Вот так. Невероятно, странно, мучительно прекрасно – видеть чужие чувства вот так, напрямую. И губы Олега… они были солёными. Горько-солёными. Саша понял: слёзы. Горькие слёзы отчаяния. Его слёзы. Его боль. Разбитая губа – ещё один штрих к картине мучений любимого. Мужчина разорвал поцелуй, но не отстранился. Он притянул Олега к себе и обнял. Прикосновения были… не такими, как раньше. Не такими лёгкими, желанными. Была натянутость, тень той самой стены. Но Саша терпел. Потому что под всем этим – они были родными. Всё так же родными, как и раньше. Братьями. Любящими. Несмотря ни на что. Олег, прижавшись лбом к плечу Саши, прошептал сквозь предательскую дрожь: — Я звонил маме… Она приедет, — пауза. — А ещё… я её немного напугал. Мужчина выдохнул, рука автоматически легла на затылок Олега, пальцы снова вплелись в пряди. — Что-то… плохое тебе сказала? — спросил тихо, уже догадываясь. Олег замер в его объятиях. Как всегда. Как после каждой их размолвки в детстве, когда он бежал жаловаться маме, а она… — Как обычно, — прошептал парень, голос полный горечи. — Что я ноль. Ничего не понимаю… ни в эзотерике, ни в жизни.  Сердце Саши сжалось. Он молчал. Не спешил опровергать. Не бросился сразу утешать. Эта тишина… она была страшнее любых слов для Олега. Его сердце упало в бездну. — «Саша тоже так думает. Он молчит. Он согласен. Он тоже разочаровался…» Но мужчина всё же заговорил. Тихо, почти шёпотом, губы касались волос Олега: — Она не права. Парень вздрогнул. Саша продолжал, осторожно подбирая слова, как осколки: — Да, ты сделал ошибку. Чудовищную. Непоправимую. Но… — он сделал паузу. – …но ты сильный мальчик. Умный. Талантливый. Сильнее, чем сам думаешь. Ты… переживёшь это. Переживёшь всё, — Саша слегка отстранился, руки нашли плечи брата, сжали их. — А теперь… бери книги. И читай, — голос стал чуть твёрже, почти как прежде. — Только… без слёз. Иначе я ничего не пойму, — в тоне была тень прежней, братской строгости, смешанной с заботой. — Начни с… такой чёрной. Про дары и побочные эффекты. Она… где-то на третьей полке снизу. Левая сторона шкафа. Олег поднял на него свои красные глаза, но уже с крошечной искоркой чего-то, кроме отчаяния. Кивнул, не в силах говорить, вытер лицо рукавом. Поднялся с колен, чувствуя дрожь в ногах. Шагнул к книжному шкафу – старому, массивному, знакомому до последней царапины. Третья полка снизу. Левая сторона. Пальцы, всё ещё дрожащие, скользнули по корешкам. Синий, коричневый, ещё синий… И вот она. Черный переплёт, как ночь, как их общая беда. Кожаная обложка была холодной и немного шершавой под пальцами. Парень вытянул тяжёлый фолиант. Книга пахла пылью, временем и чем-то… древним, чуть зловещим. «О природе необычных способностей и их роковых последствий». Название звучало как приговор. Олег прижал книгу к груди, словно щит, и обернулся к Саше, сидевшему на диване, устремившему невидящий взгляд куда-то в пустоту за окном. Начинался долгий путь через тернии к надежде. Или к окончательной гибели. Первая страница ждала. Олег отчаянно хотел остаться на полу, прижаться лбом к коленям Саши, как кающемуся грешнику у алтаря, и чтобы тот, как в детстве, положил ему руку на голову. Чтобы пальцы вплелись в волосы, а голос, тихий и успокаивающий, сказал: — «Все будет хорошо, Олежик. Всё наладится».  Но это было из другого времени. Из мира, где Саша видел. Где доверял безоговорочно. Страшно было садиться рядом. Страшно, что Саша отодвинется. Олег осторожно опустился на диван, оставив между ними расстояние в ладонь. Достаточно близко, чтобы чувствовать тепло, исходящее от брата, но не настолько, чтобы вторгнуться в его и без того сжатое пространство. Он втянул воздух, ожидая резкого движения, отстранения. Саша не отстранился. Но и не приблизился. Не обнял. Раньше стоило Олегу сесть рядом – и Саша тут же притягивал его к себе. Крепко, надёжно. Рука обвивала плечи, губы находили макушку, шею, а потом и губы – в нежном, влажном поцелуе, полном любви и обладания. Сейчас он сидел неподвижно, словно забыв, что рядом есть другой человек. Руки лежали на коленях, пальцы слегка сжаты. Мужчина смотрел в пустоту, погружённый в свои мысли, в свою тьму. Отсутствие этого привычного жеста, этой мгновенной ласки было как нож в сердце Олега. Оно неприятно, болезненно ёкнуло, сжавшись от боли и отверженности. Парень сглотнул ком в горле, отогнал предательские слёзы. Открыл тяжёлую книгу. Страницы – плотные, пожелтевшие, испещрённые выцветшими чернилами странного, почти коричневого оттенка. Аромат пыли, древней бумаги и чего-то горьковатого, как полынь, ударил в нос. Он начал читать вслух, голос хриплый от слёз, но старающийся быть ровным: — Трактат о Пламени Духа и Тьме Воздаяния.  Глава первая. О Безднах Взора и Цене Познания. ...дары эти, кои суть искра Пламени в душе смертной. Ибо пламя, что озаряет Тайны, может и испепелить сосуд, его несущий. Наибольшая же опасность кроется в дарах, обращенных внутрь: в Зоркость Мысли и Проникновение в Сокровенное Чужой Души... — ...мастер сего Пламени, узревший помыслы супруги своей и возжелавший узреть сокровенное Сердце Владыки, поразил Слепотою Внешней и Внутренней. Ибо Тьма, что он узрел в душе человеческой, затмила Свет Солнца и Свет Разума его... ...предостерегаем: кто дерзает силой вырвать Тайны, сокрытые за Завесою Воли, да готовы будут принять Воздаяние по Мере Дерзости своей. — Уф... — Олег сдался, отрывая взгляд от текста, который плясал перед глазами. Голова гудела от натуги. Он поднял взгляд на Сашу, который сидел, слегка наклонив голову, будто слушал не столько слова, сколько интонацию. — Саш... это нереально читать, — признался парень. — Тут какой-то... бред старинный. Тебе не кажется? Даже произносить сложно. Саша медленно, но отрицательно качнул головой. Лицо было сосредоточенным, лишённым прежнего гнева, но полным усталой решимости. — То, про что ты читаешь... суть... мы уже и так поняли. На собственной шкуре, — произнес он сухо. — И «узрели»... в моём случае, увы, буквально. — горечь скользнула в голосе, но мужчина тут же взял себя в руки. — Но вопрос в другом. Есть ли там... какая-то зацепка? Какое-то указание? Путь обратно? Побочный эффект – есть. А есть ли аннулирование? Лечение? Я... я читал эту книгу давно, мельком, когда мама её привезла. Помню смутно, но... вроде бы там должно было быть что-то полезное. Раздел про «Обращение Вспять» или «Искупление Ошибки», — Саша нахмурился, слепые глаза будто вглядывались в память. — Может, мама всё же что-то знает? Это ведь она тебе её всучила, вообще-то. Чтоб ты... «глупостей не натворил», — он почти цитировал, и в его голосе звучала горькая ирония. Подарок, призванный предотвратить катастрофу, стал лишь её мрачным прологом. — Читай давай. Пропускай заумь, ищи суть. Ключевые слова: «исцеление», «возврат зрения», «нейтрализация», «искупление»... Что-то в этом роде. Олег смотрел на брата, на его напряжённое лицо, на слепые глаза, которые всё равно «видели» ситуацию яснее него. Он знал никогда не сдающуюся надежду Саши, его прагматизм даже во тьме. И собственная усталость от текста показалась мелкой и эгоистичной. — Конечно, Сашуль, — прошептал Олег. В голосе была капитуляция перед волей брата, смешанная с новой, крошечной искоркой целеустремленности. — Хорошо. Пропущу воду, буду искать зерно. Он снова погрузился в книгу, уже не пытаясь вдумываться в каждый архаичный оборот. Его пальцы скользили по строчкам, глаза выхватывали знакомые корни слов: «слепота, «дар», «последствие», «наказание». Он листал страницы, шурша тяжелой бумагой, пропуская длиннющие нравоучения о «гордыне дерзнувших» и «гневе высших сил». Искал практические советы. Искал хоть проблеск света в этом море мрачной, заумной тьмы. Ради Саши. Ради шанса, который, казалось, видел только слепой брат. Олег читал и читал, слова ложились свинцом в его душу. Каждое предложение было укором, описанием его собственного преступления и его последствий. Он только собрался снова перевернуть страницу, погружаясь в мрачные описания «Слепоты Духа», как Саша его перебил. — Олеж… — голос был задумчивым, отвлечённым от страшных пророчеств книги. — Стой. А что мы маме-то скажем? Парень прервался, отрывая взгляд от выцветших строк. Он смотрел на профиль брата, напряжённый в своей слепоте. — В плане? — спросил тихо, боясь понять. Саша повернул голову в его сторону, невидящие глаза были прищурены, будто он вглядывался в сложную задачу. — В плане того, почему в твою прекрасную головку взбрело использовать на мне дар, — мужчина сделал паузу, губы искривились в безрадостной полуулыбке. — Вряд ли ей понравится формулировка. «Мам, я трахаю своего младшего брата, а он меня приревновал к коллеге и решил заглянуть в мои мысли…» — Саша произнёс это с ледяной, циничной прямотой. — А в то, что мы поссорились из-за мытья посуды, она вряд ли поверит. Слишком мелко для такого… глобального последствия. Олег сжался, как будто получил удар в живот. Книга почти выпала из его рук. Он опустил взгляд на свои колени, чувствуя, как жгучий стыд заливает лицо. — Саш… — прошептал парень, голос дрожал. — Ну мы же не просто… трахаемся? Мы же… Любим друг друга… Это… больше. Саша хмыкнул сухо. Звук был безрадостным. — Ты это ей будешь рассказывать? «Мам, мы любим друг друга, вот я и полез в его голову, а теперь он слепой»? — мужчина покачал головой. — Она поймёт только первый смысл, поверь мне. Остальное просто не дойдет. Особенно в состоянии, в котором она будет после того, как увидит меня. Олег молчал. Слова Саши были как холодная вода. Правдивые и беспощадные. Он представлял лицо матери – бледное от гнева и непонимания, слышал её крик: «Вы Что?!» Стыд сжигал изнутри. Саша помолчал, лицо смягчилось, будто он почувствовал волну отчаяния, исходящую от брата. — Олежик… — голос стал тише, мягче. — Я сказал слишком грубо? Я так не думаю, родной, — он протянул руку в пространство между ними, ладонью вверх. — Дай мне руку. Олег немедленно отпустил книгу. Она тяжело шлёпнулась на диван. Парень схватил протянутую руку Саши обеими своими, прижал её к груди, к лицу, как святыню. Пальцы вцепились в ладонь любимого с отчаянной силой. Мужчина позволил ему держать свою руку, пальцы слегка сжали в ответ. Успокаивающе. — Ты же знаешь, — продолжил Саша тихо, но твёрдо. — что я не думаю, что между нами просто секс… тем более, что я тебя просто трахаю, — он произнёс это слово снова, но уже без цинизма, скорее констатируя факт их физической близости. — Просто мама услышит это именно так. Ты только представь её реакцию. Полный шок. Гнев. Отвращение, возможно. И только потом, гораздо позже, если вообще когда-нибудь… она может быть поймет про любовь. Но сначала будет только это. Олег прижался губами к его ладони, шепча сквозь преграду кожи: — Саш… я люблю тебя. Мужчина кивнул. — И я. Но давай подумаем, что мы скажем маме. Что будет правдоподобно? — он нахмурился, сосредоточенно.  — Что мы не поделили девушку? — неуверенно предложил Олег.  Саша долго выдохнул, звук был усталым. — Нет, тоже нет. Во-первых, какая девушка? Я же всегда был… не из тех, кто с девушками. Мама это знает. Во-вторых, даже если бы и была… это не объясняет, почему ты решил использовать дар. На пустом месте. Из-за ревности к девушке? Покалечить брата? Не сработает, — мужчина помолчал, пальцы бессознательно переплелись с пальцами парня. — Какие еще варианты могут быть? Придумай. Что-то… связанное с даром напрямую. Авария? Эксперимент? Что угодно, только не правду про нас. Олег замер, ломая голову. Мысли путались. Страх перед матерью, стыд, вина – всё мешало думать. — Может… может сказать, что мы спорили о контроле над даром? – выдохнул он. — Ты говорил, что я слишком импульсивен, что это опасно… Я… я разозлился, пытался что-то доказать… Силу свою… и… потерял контроль. Случайно. Совсем случайно, — голос дрожал. Эта версия была ближе к правде, но всё равно лживой. И всё равно ужасной. Саша задумался. Лицо было напряжённой маской. — Ближе, — признал он наконец. — Но всё равно много вопросов. Почему спорили так яростно? О чём конкретно? Почему это привело к использованию дара на мне? — мужчина сжал руку Олега. — Слишком зыбко. И мама почувствует неладное. Она же не дура.  Парень напрягся.  — Может… может сказать, что это была атака? Извне? Что кто-то… попытался напасть на нас мысленно, или что-то в этом роде? Я пытался защитить тебя, или ты меня… и что-то пошло не так? Перегрузка? Откат? Эта ложь казалась ещё чудовищнее. Вовлекать каких-то мифических врагов… — Угу… пришельцы! Мы же не знаем, бывает ли так! — раздражённо пробормотал Саша. — А мама… она много знает. Она может начать копать, искать этого «врага»… Это же опасно! Любая ложь будет дырявой, Олег! Любая! — мужчина сжал руку брата так, что тому стало больно. — Но правду мы сказать не можем. Никак. Ты же понимаешь? Никак, — голос сорвался. — Значит, выбираем ложь, которая… которая причинит меньше вреда. Или которая хоть как-то объяснит необъяснимое. Авария с даром во время спора о нём… пока лучший вариант. Держаться будем его. Говорить, что я тебя провоцировал, кричал, ты запаниковал, потерял контроль… что угодно. Но главное – не умышленно. И точка. Ни слова о… о наших отношениях. Ни слова о ревности. Только дар, ссора и трагическая случайность. Понял? Олег смотрел на Сашу, на его слепые, полные мучительной решимости глаза. Он понял. Это был приговор. Им предстояло выстроить стену лжи перед матерью. Стену, чтобы защитить то немногое, что у них ещё оставалось. — Понял, — прошептал Олег, голос был едва слышен. Рука всё ещё судорожно сжимала руку Саши, как якорь в бушующем море лжи и страха. Книга о Пламени Духа и Тьме Воздаяния лежала раскрытой на диване, её мрачные пророчества казались теперь лишь эхом их собственной, слишком реальной трагедии. Саша откинулся глубже на спинку дивана, лицо обычно такое открытое и нежное, сейчас было напряжённой маской, отражающей внутренний шторм. Гнев всё ещё клокотал где-то глубоко, праведный и жгучий – гнев на Олега, на судьбу, на эту внезапную, сокрушительную беспомощность. Но под ним, как мощное течение под рябью волн, билось что-то другое. Страх. Не за себя, а за этого вечно взрывного, ранимого мальчишку, сидящего рядом с книгой древних кошмаров. Страх увидеть или, вернее, почувствовать его ещё более изломанным, ещё глубже ушедшим в самобичевание. Саша всегда был опорой, щитом. Даже сейчас, в темноте, этот инстинкт не умер. Он похлопал себя по коленям, звук был резким в тишине. — Иди сюда, — голос твёрдый, но без прежней ледяной стены. — Ты мне очень нужен. Это был не просто жест примирения. Это был якорь, брошенный в бушующее море их чувств. Саше отчаянно нужен был контакт, ощущение реальности Олега, не искажённой гневом или жалостью. Ему нужно было убедиться, что брат здесь, цел, что то безумие с лицом, кулаками и стеной прекратилось. Прикосновение – его единственный способ «увидеть» сейчас, оценить масштаб повреждений, нанесённых Олегом самому себе. И ещё… краски. Те странные, дивные вспышки цвета, что возникали при близости. В этой кромешной тьме они были единственным светом, маяком в океане черноты. А мама скоро приедет, принесёт с собой новый вихрь эмоций, осуждения, вопросов. Хотелось украсть эти последние минуты относительного затишья, утонуть в знакомом тепле и близости, пока буря снова не обрушилась на них. Пусть даже эта близость была отравлена обидой. Олег встал, словно натянутая струна, и подошел вплотную. Саша поднял руки, нашёл его бёдра ладонями. Штаны были шершавыми под пальцами, мышцы напряжёнными. — Ты мне нужен, — повторил Саша тише: уже не приказ, а объяснение, вырвавшееся вопреки всему. — Чтобы… убедиться, что ты не разбил себя вдребезги. Чтобы… почувствовать тебя. Потому что я злюсь, Олеж, я чертовски зол, но… но я не хочу, чтобы ты исчез. И… краски. Мне нужны краски. Пока они ещё есть. Он потянул парня, направляя к себе. Олег опустился, колени по сторонам бедер. Осторожно положил ладони мужчине на шею, пальцы коснулись волос на затылке. Дрожал ли он? Саша определённо чувствовал дрожь. — Сашенька… — шёпот был полон недоумения и надежды. — Что происходит? Ты же… ты сказал тебя не трогать. Саша вздохнул, пальцы сами собой вплелись в волосы брата на затылке. Знакомый жест, родной. — Боюсь за тебя, идиот, — прошептал он, и в голосе прорвалась вся накопленная усталость. — Мне тяжело. Внутри… целый клубок. Злость, страх, обида, любовь… всё перемешалось в один сплошной ком. И я не знаю, как с этим быть. Вот так… проще. Пока. Олег приблизил лицо, дыхание стало горячим на коже Саши. Пальцы мужчины непроизвольно сжали пряди волос – немного больно, но Олег не дёрнулся, не отстранился. Нежность, прошитая стальными нитями обиды. Парень искал губы брата, шёпот был влажным, отчаянным и дико интимным, как признание на краю пропасти: — Я твой. Весь. До последней царапины, до последней гадкой мысли. Даже когда ненавижу себя – я твой. Разбитый, виноватый, ничтожный… но твой. Возьми всё, что осталось. Выжми из меня боль, если хочешь. Это всё, что я могу тебе дать сейчас. Всё, что во мне есть – это твоё. Их губы встретились. Сначала осторожно, как пробный шаг. Потом Олег углубил поцелуй, язык коснулся Сашиного – вопрос, разрешение. Мужчина ответил. Влажно, сладко, а потом – яростно. Поцелуй стал пламенным, глубоким, захватывающим дух. Они цеплялись друг за друга – Олег за шею Саши, Саша, вцепившись пальцами в его волосы, тянул его голову назад, подставляясь под этот шквал. Языки скользили, боролись, сливались. Парень начал двигать бедрами, создавая медленное, нарастающее трение между ними через слои ткани. Тепло разливалось по жилам, смешивая боль и желание в один коктейль. Саша почувствовал, как клубок внутри него сжимается, высвобождая ту самую чёрную волну – желание причинить боль тому, кто причинил её ему. Но не так. Не кулаками. Не криком. Иначе. Он отпустил волосы Олега, скользнул по его спине, ощущая напряжённые мышцы под тонкой тканью футболки, и с силой впился пальцами в ягодицы брата. Сжал. До боли. До того, чтобы костяшки пальцев побелели. Олег шумно выдохнул прямо в его губы, тело напряглось, но не отстранилось. Наоборот, он прижался сильнее. — Да… — прохрипел парень, прерывая поцелуй на мгновение. Глаза, полные слёз и чего-то дикого, смотрели в невидящие глаза Саши. — Саш… вот так. Я заслужил. Заслужил всё. Саша притянул его снова, губы нашли ухо брата. — Конечно, заслужил, — прошептал он низко, хрипло. Голос был как наждак. — Но не то, что ты сделал с собой. Мне так жаль, что я не могу увидеть твоё прекрасное личико… и оценить масштаб трагедии. Сильно всё плохо? Синяки? Ссадины? Олег выдохнул устало, бёдра снова задвигались, теперь почти судорожно, ища большего трения, стирая границу между наказанием и наслаждением. — Забей, Саш… — пробормотал он. — Неважно… — Важно, — огрызнулся мужчина и сжал ягодицы ещё сильнее, с такой силой, что мышцы Олега дрогнули под пальцами. Из парня вырвался первый, тихий, сдавленный стон. Не только от боли. В нём была хриплая нота чего-то другого. — Сашка… — он прошёлся губами по линии челюсти мужчины. — Ты хочешь, чтобы я не смог сидеть? Чтобы помнил? Саша ухмыльнулся, губы нашли шею брата, прикусили кожу над ключицей. — Ага… — выдохнул горячо. — Но для этого просто сжать мало. Надо… больше. Олег снова нашёл его губы, на этот раз поцелуй был не просто страстным, он был жадным, требовательным, отчаянным. Парень утягивал Сашу в бездну, откуда не было возврата. Языки скользили глубоко, почти болезненно. Руки снова впились в волосы, удерживая, не отпуская. Олег продолжал двигать бёдрами, ритм становился быстрее, отчаяннее. Саша отвечал, руки снова сжали ягодицы брата, уже не просто сильно, а жестоко, пытаясь вдавить пальцы сквозь ткань в мышцы и оставить синяки. Олег застонал прямо в поцелуй – долгий, вибрирующий звук, в котором смешались и боль, и невероятное, запретное наслаждение.  И снова – краски. Взрыв. Алая – яркая, всепоглощающая как любовь Олега. Бордовая – глубокая, как его боль и ненависть к себе. Синяя – холодная и бездонная, как его отчаяние. Золотая – яркая, неуловимая, как слабая, но упрямая надежда. Белая – ослепительная, как момент чистого ощущения, забывшего обо всём. Фиолетовая – тяжёлая, густая, как смесь любви, вины и неконтролируемого возбуждения. Все чувства Олега – нагромождённые, спутанные, оголённые – плясали перед внутренним взором Саши в этом калейдоскопе цвета. Саша резко разорвал поцелуй. Дышал тяжело, губы влажные, опухшие. Руки всё ещё мёртвой хваткой впились в Олега. Голос, когда он заговорил, был низким, хриплым, пропитанным горечью только что прерванной близости и нерастраченной яростью: — Родной… встань. Олег немедленно подчинился, сполз с его колен, встал перед диваном. Дыхание срывалось, глаза горели странным огнём – страхом, покорностью, ожиданием. Наказание продолжалось. Саша тоже поднялся. Невидящие глаза смотрели куда-то в пространство перед Олегом, но выражение было сосредоточенным, почти… экспериментаторским. — Проведём эксперимент, — прошептал он, и в голосе снова зазвучала та самая сталь. — А заодно… наказание. Руки на диван. Наклоняйся.  Олег не колебался ни секунды. Он был словно в трансе – послушный, отчаявшийся, жаждущий и искупления, и продолжения этой сладкой близости. Парень нагнулся и опустил ладони на мягкую текстуру. Спина выгнулась, напряжённые мышцы спины и плеч очертились под футболкой. Дыхание участилось, стало поверхностным. По спине, от шеи до поясницы, побежали мурашки – предвкушение и страх. Саша подошёл вплотную сзади. Олег почувствовал его дыхание на затылке, тепло тела. Пальцы скользнули по бокам, от рёбер вниз, к поясу штанов. Ощущение было мучительно медленным, исследующим. Потом руки Саши легли ему на лопатки, крепко, почти тяжело. — Не двигайся, — приказал мужчина тихо, но так, что мороз пробежал по коже.  Он скользил ладонями по спине Олега, как картограф, заново открывающий знакомую землю. Каждый мускул, каждый изгиб рёбер – пальцы читали тело брата, как слепой читает шрифт Брайля. Надавил на поясницу – заставил парня прогнуться глубже, раздвинуть ноги шире. Подчинение было сладким ядом. Затем руки забрались под футболку. Холодные пальцы на тёплой голой коже. Контраст заставил Олега вздрогнуть. Саша провел снизу вверх вдоль позвоночника – мучительно медленно, сантиметр за сантиметром. Каждый позвонок – отдельная веха в их общей истории. Мурашки побежали по спине Олега, смешавшись с дрожью ожидания. И вдруг – резкий захват! Ладонь мужчины сомкнулась на его шее, сжимая с такой силой, что в глазах помутнело, а дыхание перехватило. Контраст оглушал: ледяная нежность сменялась удушающей властью. Сладко. Щемяще. Опасно. Краски: Бледно-розовая дымка нежности – и тут же кроваво-красный всплеск боли, как нож, вонзённый в шёлк. — Ты... всё ещё меня любишь? — выдохнул Олег, голос хриплый от давления на горло. Вопрос висел в воздухе, как последняя соломинка. Без подтверждения – вера рассыпалась в прах. Тревога грызла изнутри. Саша ответил, голос был низким, пронизанным странной смесью горечи и усталой мудрости: — Любовь... Если она исчезает так быстро от трудностей, была ли это любовь? Или просто иллюзия удобства? Если ты любишь человека, до такой степени, что и в ад бы за ним пошёл, то почему бросишь из-за других трудностей? Невозможно. Ад – это и есть предельная трудность. Любовь, которая не проходит через огонь и не плавится в нём, а лишь испаряется – это не любовь, Олег. Это самообман. Страх. Привязанность, не более, — мужчина сделал паузу, и в тишине повис невысказанный ответ: «Я люблю тебя больше жизни». Но Саша злится жутко – это факт. И сейчас хотел наказать брата, но не так, как он сам наказывает себя.  Руки скользнули по спине обратно к пояснице. Нащупывали резинку штанов и дёрнули их вместе с трусами вниз. Одежда упала к щиколоткам. — Как же я вновь хочу увидеть эту потрясающую картину, — голос мужчины звучал хрипло, почти благоговейно. — Ты сейчас, наверное, как всегда... невероятно прекрасный и соблазнительный. Олег прерывисто выдохнул: — Увидишь… — шёпот обещания, смешанный со стоном. — Клянусь... — Готов? — спросил Саша. Голос – натянутая струна. Олег издал протяжно. — Угу-у… — влажное согласие, почти молитва. Саша огладил его голые ягодицы ладонями, ощущая под пальцами дрожь ожидания. Размахнулся – и точно, с резким выдохом, ударил по правой. Раздался шумный, сочный хлопок, отдавший покалыванием в его собственную ладонь. Снова цвета. Ярко-жёлтой вспышкой, переходящей в глубокий, пульсирующий красный. Темнота как будто светлела, и он практически с точностью мог представить эту картину: белую кожу, мгновенно вспыхнувшую алым отпечатком ладони. Олег протяжно застонал, инстинктивно подался вперёд, к спинке дивана. Саша снова размахнулся – и парню снова прилетело раскрытой ладонью, чуть ниже первого удара. Снова стон, глубже, сдавленней. Олег запрокинул голову, бёдра заходили в бессознательном, животном ритме, подставляясь под боль. — Ммм... Саш... ещё! — голос пьяный от адреналина и подчинения. Саша хмыкнул, звук был сухим и безжалостным где-то над ним: — Конечно. Сколько, по-твоему, ударов ты заслужил?  — Миллионы... — выдохнул Олег, прижимаясь пылающим лицом к дивану, ища спасения. — Все... Саша хрипло рассмеялся. — Ну уж нет, это слишком много. Тебе десяти будет достаточно… а там посмотрим.  Парень ощущал, как место двух ударов уже горело ровным, нарастающим огнём. — Сашуль… — голос стал жалобным, — Ты же в курсе, что когда придёт мама, я не смогу сесть на задницу? Мужчина снова рассмеялся, звук был тёмным и властным. — Ну значит, будешь стоять… — пальцы скользнули между ягодиц Олега, один упёрся в напряжённое колечко ануса. Не вводил. Просто поглаживал, слегка надавливая. Круговыми, нежными, но требовательными движениями заставлял тугую мышцу расслабиться, поддаться. У парня голос сорвался на хрип: — Ах.. Саш… у меня уже стоит… — Я знаю… — отозвался тот, и в его тоне слышалось мрачное удовлетворение. — Ну кто сказал, что я тебя просто отшлёпаю? Нет, тебе придется немного пострадать… И не смей трогать себя руками! С дивана руки не убирать, пока я не скажу. — Угу… — едва выдохнул Олег. Он знал, что брат сейчас доведёт его до такого исступления, что за ним последует сердечный приступ. От одного этого приказного тона, властного и не терпящего возражений, уже предательски подкатывало к горлу, невыносимо хотелось кончить. Саша снова размахнулся и ударил по всё той же, уже пылающей ягодице. Олег вскрикнул. Боль была острой, режущей, жгучей. Кожа наверняка была ярко-красной – она горела пламенем. Что и подтвердил мужчина, проведя по ней ладонью – прикосновение вызвало новый, сдавленный стон. — Олежик… всё в порядке? Кожа уже горячая… выдержишь ещё парочку ударов? Парень всхлипнул, ещё больше уткнувшись лбом в ткань дивана. — Д-да… любимый… бей. И Саша ударил ещё раз. И следом – ещё, с удвоенной силой. Олег взвыл, впиваясь зубами в собственное плечо. Боль и власть слились в экстаз забвения. Мама, слепота, гнетущая вина – всё растворилось в этом чистилище огня. Осталось только чувство. Яркое. Всепоглощающее. Осталась только боль и наслаждение, смешанные воедино, сплавленные в один раскалённый шар внизу живота. Кожа пульсировала, горела, была уже тёмно-бордовой. И если бы Саша видел, то обязательно бы заметил небольшой кровоподтёк и расползающийся синяк. Сила удара была невероятная. Олег тяжело дышал, хватая ртом воздух. В голове пульсировала боль от нехватки кислорода и дикое возбуждение. Член, твёрдый и влажный, требовал прикосновений, наказания, освобождения. — Саш… — взмолился парень, голос сорвался на шёпот. — Дотронься, пожалуйста… — глаза заволокло пеленой возбуждения и слёз от боли. Ткань дивана плыла перед невидящим взглядом. Саша скользнул пальцами себе в рот, обильно смазал их слюной, блестящей нитью потянувшейся между губами и рукой. — Нет, родной. Нет.  Олег хотел уронить голову на диван, ноги подкашивались. Мужчина снова пошёл рукой по спине, по знакомому маршруту, дошёл до шеи. Снова сжал её, перехватывая и без того участившееся, сбивчивое дыхание. А потом схватил брата за волосы на затылке. Запрокинул голову и потянул её на себя. Олег зашипел, но звук был полон странного удовлетворения. Он постанывал практически без остановки, низкие, хриплые стоны вырывались сами собой. Как же нестерпимо, до безумия хотелось кончить. Саша снова скользнул мокрыми пальцами к дырочке. И ввёл сразу два, глубоко и резко. К чёрту прелюдии. Парень закатил глаза настолько глубоко, что казалось, увидит собственный мозг. Щёки горели румянцем. Да что щёки – горело всё тело. Он закусил губу до крови. Отчаянно хотелось впиться во что-то зубами, стонать громко, без стыда. Что он и делал. Постанывания, рычание, сдавленные крики вырывались неконтролируемо. Саша двигал пальцами нарочито медленно, мучительно. То практически выходил из тела брата, то вгонял обратно, до самого основания. Член Олега уже обильно сочился прозрачной смазкой. Перевозбуждение было близко, граничило с болью. Саша ещё сильнее потянул за волосы, оттягивая голову назад, до звёздочек в глазах. Покрутил пальцами внутри, изменил угол – и задел нужное место, то самое, от которого мир переворачивался. Парню отчаянно хотелось двигать бёдрами в том ритме, который знал только он, насаживаясь глубже на пальцы брата. Он снова застонал, облизывая пересохшие губы.  — Сашуль… ещё, пожалуйста. Ещё! Быстрее! Мужчина выдохнул. Хрипло, с едва уловимым стоном. Он и сам был возбуждён до предела, член неприятно сковывала ткань штанов, но наказание ещё не закончено. Придется терпеть обоим. — Выдержка, Олежка, выдержка. Дыши глубже.  Олег, казалось, вообще забыл, как дышать и что это такое. В голове было пусто. Только возбуждение и раскалённая волна, идущая от пальцев брата внутри него. А Саша... Саша видел все его чувства. Красками. Яркими и приглушёнными, вспыхивающими и гаснущими, как северное сияние в его личной, вечной ночи. Это было бесподобно. В кромешной темноте, в которой он существовал теперь, мир Олега вспыхивал для него фейерверком чистых, невероятно насыщенных эмоций. Каждый стон, каждый вздох, каждый спазм мышц под пальцами рождал взрыв цвета. Страх перед болью и жажда её были холодным, пронзительным серебром, переходящим в сияющий белый свет. Боль от ударов – вспышками ослепительно-жёлтого, перетекающими в глубокий, горячий, пульсирующий бордовый. Наслаждение от его прикосновений внутри – бархатистым, тёплым индиго и нежнейшим перламутрово-розовым. А та всепоглощающая, отчаянная потребность в нём, Саше, в его власти и прощении – сияла чистым, почти невыносимо ярким золотом, смешанным с тревожным, но таким сладким алым желания. Эти краски танцевали, переплетались, взрывались и гасли в его сознании, создавая картину более реальную, чем любое зрительное восприятие. Это была картография души Олега, написанная огнём и болью, страстью и покорностью. И она была потрясающе красивой в своей искренности и накале. О чём Саша и поспешил сообщить, голос звучал приглушённо: — У тебя потрясающие эмоции, родной… Они так прекрасны… так чисты…  До Олега едва ли доходил даже смысл слов. Он смутно улавливал их сквозь туман наслаждения и боли. Пальцы внутри снова двинулись, проехались по сгустку нервов с уверенной силой. К члену прикасаться и не нужно было. Олег сотни раз достигал оргазма только от стимуляции простаты. Даже одними пальцами. А старший брат умел делать это потрясающе. Он знал, как надавить, как погладить, куда протолкнуть, чтобы выбить почву из-под ног. Саша тоже это прекрасно знал, именно поэтому резко вынул пальцы, оставив Олега на болезненной грани. Получая на это сбивчивый, потерянный шёпот: — Что..? Нет… почему?  Ответом стал ещё один оглушительно громкий шлепок по уже невыносимо чувствительной коже. Олег застонал и пробормотал что-то похожее на «Я п-пон-я-л». Ещё удар – и ещё один сдавленный крик. Ягодица просто пылала, превратившись в один сплошной очаг боли. Он точно не сможет нормально сидеть. Саша бил преимущественно по тому месту, на котором сидят. Парень уже крупно дрожал всем телом. Саша нагнулся, поцеловал поясницу, а затем и обожжённую ягодицу. Кожа под губами была обжигающе горяча, пульсировала. Саша понимал, что он перебарщивает… но как тут остановиться? Ноги Олега стали подкашиваться от возбуждения, слабости и перегрузки. Саша вовремя схватил его за бёдра, поставил так же ровно, надавил на поясницу, заставляя снова прогнуться. Мужчина уже не держал брата за волосы, и тот с радостью уронил голову вниз. Она повисла безвольно, длинные пряди прикрыли лицо. Саша снова ввёл пальцы одной руки внутрь, предварительно обильно смазав их во рту. Пальцы вошли внутрь беспрепятственно – тело было готово, открыто, ждало. — Сашуль… — голос Олега был хриплым от желания и покорности. — Возьми меня уже… прошу. Мужчина, не прекращая движений рукой внутри, хлопнул по другой, пока ещё менее пострадавшей ягодице. Олег выгнулся, толкаясь назад, насаживаясь на пальцы сильнее. Послышались глубокие, низкие стоны чистого удовольствия. Парень сам запрокинул голову и открыл рот. Тяжелое дыхание смешивалось с поскуливанием, хриплыми стонами, мольбами. Саша очень жалел, что не видит Олега сейчас. А посмотреть и правда было на что… Ещё удар – а за ним еще один, по уже разгорячённому месту. Задыхающимся шёпотом Олег проговорил: — А у нас есть стоп-слово? Саша ответил снисходительно, но хрипло, продолжая движение пальцами: — Нет, родной. Не в этот раз… — ещё удар. Пальцы двигались внутри, нащупывая и стимулируя простату.  — Саш… — голос парня сорвался. — Я сейчас кончу… только от пальцев… Давай, либо доставай, либо… на меня потом не пеняй. Саша засмеялся, звук был тёмным и одобряющим: — Какой ты а… — пальцы всё же выскользнули, оставляя Олега на мучительной грани. Мужчина совершенно нагло, по-собственнически закатил футболку брата повыше, обнажая спину. Губами он коснулся кожи, горячей, влажной. На ощупь все это было потрясающе. Без зрения, только осязанием, мужчина читал тело любимого как книгу. Губами нащупал место помягче, левее от позвоночника – и впился в кожу сильно, оставляя метку. Олег сжал ткань дивана так, что она грозилась лопнуть. Стон вырвался болезненный, но и удовлетворённый. Саша оставил еще парочку укусов-поцелуев, засосов, подтверждающих принадлежность, а после выровнялся во весь рост. — Повернись, Олежик. Парень послушно повернулся к нему лицом, дыхание частое, глаза тёмные, полные боли, покорности и неудовлетворённого желания. Его тело было картиной наказания и страсти. — Принеси мне смазку. Быстренько. Олег, не произнеся ни слова, направился в комнату. У входа стояло большое зеркало. Проходя мимо, он невольно взглянул в него – и замер. Отражение… Поднял футболку дрожащими пальцами. Спина была покрыта красными поцелуями-укусами, засосами, следами пальцев. А ягодицы… Они были багровыми, почти фиолетовыми в местах самых сильных ударов, с явными кровоподтёками и расползающимися синяками. Потрясающая картина боли и принадлежности. Он принадлежал брату. Эти отметины были самым красноречивым подтверждением. Олег шумно выдохнул, чувствуя, как от этого зрелища по спине пробежали мурашки, а возбуждение вспыхнуло с новой силой. Будет ещё время рассмотреть. Подчиняться Саше во время секса было до одури приятно. Эта его абсолютная власть. Волевой голос, уверенные, сильные и умелые движения. Всё это заставляло таять, растворяться под его руками, и Олег был готов стоять на коленях перед ним, пусть делает что хочет. Что он и поспешил сделать, как только вернулся к Саше. Мужчина стоял и ждал его возле дивана, мощный, властный. Его слепота в этот момент казалась лишь ещё одним атрибутом силы, внутреннего видения. Олег подошёл вплотную. Взгляд скользнул по лицу брата, по напряжённым плечам, считывая знакомые черты. Не говоря ни слова, он взялся за края футболки Саши и потянул её вверх. Ткань скользнула по торсу, обнажая сильную шею, рельеф ключиц, мощную грудь. Парень увлёк брата в поцелуй – глубокий, влажный, полный немой благодарности и обещания. Его губы не отрывались от кожи любимого, сползая вниз по шее, оставляя влажный след, целуя ключицу, ощущая знакомое биение пульса. Затем ниже – сильные грудные мышцы, плоские, напряжённые соски, которые он ловко захватил губами, заставив Сашу резко вдохнуть. Рёбра, подвздошные кости… И вот губы уже у резинки его спортивных штанов. Пальцы, дрожащие от нетерпения и покорного желания угодить, стащили штаны вместе с трусами вниз.  И вот он… Член брата. Твёрдый, тяжёлый, уже полностью готовый, с натянутой кожей, влажной от предэякулята на головке. Олег выдохнул — Саша… — и в этом выдохе было всё: благоговение, голод, обожание. Он так любил брать его в рот, наслаждаться хрипами и постанываниями Саши, чувствовать его руки в своих волосах, слышать властные команды. Картина, которую Олег представил со стороны – он сам, стоящий почти обнажённым (только в футболке, прилипшей к спине и чуть прикрывающей пылающие ягодицы) перед голым братом – подстегнула желание ещё сильнее. Парень взял Сашу в рот целиком, до самого основания. Горло сжалось спазмом, слёзы брызнули из глаз, но он не отступил. Действовал на зверином инстинкте: язык выпукло выгнулся, скользя по пульсирующей вене снизу вверх, губы смертельно сжались у корня, голова начала ритмично, глубоко двигаться – медленные, влажные захваты, сменяющиеся почти болезненной глубиной. Руки впились ногтями в Сашины бёдра, притягивая, вталкивая его глубже. Звуковой коктейль: хриплый, прерывистый вдох Саши где-то в вышине. Глухое, мокрое чмоканье-хлюпанье. Собственное хриплое дыхание. Низкий, сладкий стон, вырвавшийся из Сашиной груди, когда головка члена прошла самый узкий проход горла. Соль, мускусный запах кожи, боль в челюсти – всё смешалось в священном, грешном ритуале. Олег поднял глаза. Брат стоял, запрокинув голову, шея напряжена как тетива, пальцы мёртвой хваткой впились в волосы парня, направляя, контролируя каждый толчок бёдер. В темноте его мира бушевал пожар чувств и красок.  Саша резко проговорил, дыхание сбитое. Воздух трепетал, как натянутая струна. — Встань. К дивану, — голос был хриплым, но в нём уже не было ледяной команды. Была хрупкая нить контроля, готовая порваться. Олег послушно поднялся, но тут же мужчина нащупал его запястье, пальцы впились в кожу не для боли, а для удержания. Потянул к себе. Не для наказания. Для спасения. Олег понял. Поймал губы брата в поцелуй. Долгий. Сладкий. Не похоть, не наказание – тоска. Они цеплялись друг за друга так, как никогда раньше – отчаянно, будто падая в пропасть и хватаясь за единственную опору. Между ними стояла стена из слепоты, вины и ярости. Но одновременно бушевала и жажда – слиться, пробить эту стену, доказать, что связь жива. Их отношения дали трещину, глубокую, как разлом в земле. —«Если любовь не выдержала испытаний – что это было?» — эхом билось в такт сердцам. И тут же другая мысль, как молитва: — «Истинная любовь не умирает. Она ведёт в ад. Рука об руку». Оба отчаянно надеялись, что смогут залатать этот разлом, и потом он сделает их любовь крепче стали. Но сейчас... сейчас была только страсть. Всепоглощающая. Как последний костёр перед вечной ночью. Саша прижимал тёплое, податливое тело к себе. Руки опустились на ягодицы Олега – инстинктивно, по привычке. Тот сдавленно зашипел в поцелуй, боль пронзила кожу, свежая и жгучая. Саша замер. Потом его губы оторвались от брата на сантиметр, дыхание смешалось. — Прости, малыш… — прошептал он, и голос дрогнул, став вдруг юным, уязвимым. — Сильно я тебя… — злость схлынула, оставив после себя щемящую пустоту и стыд. За свой порыв, за свою жестокость. За то, что поддался той самой тёмной волне. Он не отстранялся, его лоб прижался к Олегу. — Прости, любовь моя. Прости. Парень не дал ему договорить. Заткнул поцелуем – влажным, прощающим. Отвёл губы на миллиметр. — Тебе не за что просить прощения, Сашка, шёпот был теплым, как летний ветерок, несмотря на хрипоту. — Ты лучшее, что случилось со мной в жизни. Обещаю… — он поймал губы Саши снова, коротко, твёрдо. — …сделать всё… чтобы вернуть тебе то, что отнял. Снова поцелуй, но на этот раз разорвал его Саша. Пальцы коснулись щеки брата осторожно, будто боялись сломать. — Олежик… — голос сорвался. — Я же… я никогда не был способен причинить тебе столько физической боли. Олег тихо хихикнул, прижимаясь лбом к Сашиному плечу. — Ага… — прерывистый выдох. — Я так просил, чтобы ты меня отшлёпал… а ты бил… — он поднял голову, глаза блестели странной смесью боли и упрямства. — Но у тебя, видимо, никогда не хватало ярости врезать по-настоящему. Вот теперь хватило, — Олег вдруг потянулся и укусил мужчину за нижнюю губу, нежно оттягивая её на себя. — Я принадлежу тебе, любимый. Всегда. Их губы снова слились. Не в битве, а в перемирии. В обещании. Теперь Саша шептал, его руки скользили по спине парня, избегая самых страшных отметин: — Олежик… Как ты хочешь? Теперь… теперь я хочу, чтобы тебе было приятно. Как ты хочешь? Олег мигом повёл Сашу к дивану, усадил его на край. Движения были резвыми, почти как раньше. — Я хочу на тебя, Сашулик… — он снова устроился на его коленях лицом к нему, как ребенок, ищущий утешения, но взгляд горел совсем не по-детски. Вложил в Сашину руку тюбик смазки. — Вот. Мужчина открыл тюбик, выдавил прозрачную прохладную жидкость себе на ладонь. Смазал свой член уверенными движениями. Пальцы скользнули вниз, по промежности Олега, к растянутому входу. Палец мельком скользнул внутрь – легко, без сопротивления, тело помнило – и так же быстро выскользнул. Олег аж подпрыгнул на коленях. — Я хочу кончить… — прошептал он, уткнувшись носом в шею брату, голос густой от желания. — Наконец-то… Саша выдохнул, и в этом выдохе было облегчение, снятие напряжения. Вот они настоящие. Контроль Саши. Подчинение Олега. Но теперь это не поле боя. Это танец. Нежный. Глубоко интимный. Их близость – не просто «потрахаться». Это язык, на котором они говорят, когда слова бессильны. Искусство взаимного спасения. Никакая злость не могла стереть любовь Саши к этому вечному своему «несмышлёнышу». Он одной рукой приподнял Олега за бёдра направляя, а другой придерживал свой готовый член. Олег помогал ему, опускаясь вниз, медленно, ощущая каждый сантиметр заполнения. Он выдохнул со стоном, насадившись до основания и запрокинул голову. Саша целовал шею, линию челюсти, потом плечо – нежно, с покаянной нежностью. Олег начал двигаться. Приподнялся наверх. — Ах… чёрт! Да… — опустился вниз. Нашёл ритм. Тот самый, идеальный. При котором хорошо им обоим. Вверх – лёгкое покачивание бёдрами для нужного угла. Вниз – глубоко, до упора. Слегка в сторону – и снова наверх. Бесподобно. Даже боль от пылающих ягодиц, касающихся Сашиных ног, стала частью этого странного, очищающего наслаждения. Саша тоже начал постанывать, теряя остатки контроля. Его руки обхватили бёдра парня, пальцы впились в кожу, помогая ритму. Олег шептал что-то бессвязное в такт движениям: — Быстрее… люблю… я твой… пожалуйста… как же хорошо… — его лепет был на грани, предвестник бури. Саша знал. Знал, что брат любит, когда трогают его член в этот момент. Рука скользнула по груди Олега, вниз по животу, и обхватила его твёрдую, мокрую от возбуждения плоть. Парень застонал, толкаясь в эту руку и продолжая скакать на члене брата. Ощущений был миллиард. И красок – огненных, чувственных, сливающихся в ослепительную радугу экстаза. И наконец, кульминация.  Когда Олег достиг пика, мир Саши взорвался фейерверком чувств, таким ослепительным, что на миг забылась вечная тьма. Это был не просто оргазм – это был Большой Взрыв его души, спроецированный в слепое сознание брата. Алый Смерч: Первой накрыла волна жгучего стыда, смешанного с диким, животным триумфом подчинения. Цвет крови, страсти, запретного плода, съеденного до конца. Золотые Искры: Мириады чистого, сияющего блаженства рассыпались, как искры от костра. Это было ядро наслаждения – физического и душевного, освобождающего, золото чистой радости, редкой и драгоценной в их нынешнем аду. Глубокий Индиго: Сквозь алое и золото пробивалась бархатная, бездонная синева – цвет абсолютного доверия, растворения границ, слияния душ. Глубина, в которой тонули страх и вина, оставалось только «мы». Изумрудные Всплески: Неожиданно, как свежий ветер, ворвались ярко-зелёные язычки – облегчение, почти детский восторг от того, что боль (физическая и душевная) наконец отпустила, сменившись чистым чувством. Цвет возрождения, надежды, пусть мимолётной. Фиолетовые Волны: Они окутали всё, как дымка – фиолет страсти, переплетённой с глубокой, болезненной нежностью. Цвет их сложной, раненой, но не сломанной любви. Власть и милосердие, слитые воедино. Ослепительная Белизна: В самый сильный момент кульминации все цвета схлопнулись в одну точку, а затем взорвались ослепительно-белым светом. Чистым. Слепящим. Катарсис. Очищение огнём. Кратковременная смерть «я» и рождение чего-то нового. Белизна, затопившая все тени. Саша застонал. Не только от физического ощущения, а от этого немого гимна цвета, грохочущего в его слепой вселенной. Пальцы впились в бёдра брата не для контроля, а чтобы удержаться в этом вихре. Восторг захлестнул его, чистый и оглушительный. Это было: Чудо: В кромешной тьме – такой свет! Дар: Самый личный, самый интимный акт Олега, подаренный ему в красках. Подтверждение: Даже разбитый, даже в агонии, Олег излучал такую жизнь, такую страсть к нему, Саше, что сомнения таяли как дым. Любовь была жива. Она горела вот этим бело-золотым пламенем. Красота: Абсолютная, не нуждающаяся в зрении. Чувственная симфония, разыгранная на нервах и душе. — Олеж… — сорвалось с губ не слово, а стон восхищения, смешанный с рычанием наслаждения от собственной кульминации, настигшей его следом. Это был не просто оргазм. Это было зрелище, шедевр, созданный их болью, страстью и неистребимой связью. Олег кончил с протяжным, срывающимся стоном, замер на Сашином члене, всем телом содрогаясь в судорогах наслаждения. Саша закончил следом, глубоко внутрь, с тихим рыком, впиваясь пальцами в бёдра Олега. Тот обвис у него на плече, шепча в висок обрывки слов, смесь «люблю» и «Саша». Саша поцеловал его мокрую от пота шею, вдохнул запах родных волос. — Я тоже тебя люблю, — выдохнул он, слова смешались с поцелуем в макушку. Олег не хотел слезать. Тело было ватным, разбитым, но счастливым. Но пришлось. Он осторожно приподнялся, встал на ноги, но они предательски подкосились. Саша, будто почувствовал эту слабость, тут же встал сам и придержал обессиленного брата за локоть и талию. — Из тебя сейчас вытекать будет, — сказал Саша, и в его голосе была тень прежней, братской практичности, смешанной с заботой. — Пойдём в душ. Нам ещё… убирать пока мама не пришла. Парень кинул взгляд на разбросанную одежду, открытую книгу, тюбик смазки. Общий хаос их боя. Хрипло посмеялся, опираясь на Сашу. — Зато объяснять ничего не придется, — пробормотал с горьковатой иронией. — Так сказать, наглядный материал, да? Саша мягко погладил его поясницу. — Пойдём, родной, — сказал просто. Твёрдо. Олег обхватил его в ответ, пальцы вцепились в мужчину мёртвой хваткой. — Пойдём… — эхом отозвался он. И они двинулись к ванной, шаг за шагом, поддерживая друг друга – два поломанных человека, нащупывающих путь обратно к свету сквозь свою личную тьму. Шаг за шагом. Вместе. *** Дождь в душе был тёплым, почти обжигающим. Смывал с них пот, слёзы, следы борьбы и страсти. Они стояли под потоками воды, прижавшись лбами друг к другу, уже не жадно целуясь, а просто дыша одним воздухом, одним паром. Капли стекали по их щекам, смешиваясь. Саша провёл ладонью по лицу Олега, смывая невидимые следы крови под глазом, ощущая разбитую губу. Олег в ответ поймал его руку, прижал к своей груди, где сердце билось чуть спокойнее. — Жизнь... — прошептал Саша сквозь шум воды, голос был едва слышен, но полон странной уверенности. — ...она определенно существует. Прямо сейчас. — пальцы сжали запястье брата. — Счастливая. Хоть и обречённая. Приговорённая любовью, да? — в тоне была горечь, но и принятие. Как приговорённый к казни, нашедший утешение в последней трапезе. Саша отчаянно верил. Верил, что эта любовь – крючьями, шипами, кровью – проросла слишком глубоко, чтобы её вырвать. Она пройдет через всё. Даже через эту тьму. Даже через страх, что Олег однажды не выдержит груза вины, ответственности и уйдет. Но не сейчас. Не в этот миг, когда брат был открыт как рана, когда его любовь лилась из него тёплой, алой волной, которую Саша видел в своих красках. Он чувствовал её каждой клеткой – трепетную, испуганную, но безоговорочную. Это было его якорем. Его светом в кромешной тьме. Олег был заботлив до щемящей боли. Помог Саше намылить спину, движения его были осторожными, но без тени той удушающей опеки, что так бесила утром. Он не спрашивал: «Тебе помочь?» Он просто делал, читая по напряжению мышц, по дыханию, что нужно. Вытер его полотенцем, как бесценную хрупкость. Помог надеть одежду. Не навязчиво. Тихо. Присутствуя. А может, это Саша сам позволил себе расслабиться? Поймал эту призрачную, хрупкую надежду, протянутую как паутинка? Сдался ей. Пусть на время. Вернулись обратно в кабинет. Воздух пах пылью с раскрытой книги и чем-то неуловимо их – близостью, болью, страстью. Олег быстро замел все следы, налил чай – крепкий, чёрный, с лимоном, как любил Саша. Подвёл его к дивану, осторожно направляя шаги. Когда брат сел, парень попытался опуститься рядом — и резко замер. Ещё в душе горячая вода обжигала ягодицы как раскалённое железо, но сейчас, под одеждой, боль была глухой, тлеющей. Он медленно, со скрытым усилием, опустился на мягкую ткань.  — М-мф… — сдавленный стон вырвался сквозь стиснутые зубы. Спина мгновенно напряглась, Олег инстинктивно съехал чуть вниз, перенося вес на поясницу, чтобы избежать прямого контакта пылающих синяков с поверхностью. Лицо исказила гримаса, но он быстро взял себя в руки, стараясь дышать ровно. Саша, привалившийся к нему расслабленным боком, слегка вздрогнул от этого звука. И вдруг — тихий, едва уловимый смешок сорвался с губ. Не злорадный, а… устало-ироничный. Знающий.  — Прости, — прошептал Саша, уголки губ дрогнули. Голос был тёплым, но в нём вибрировала капля той самой, не до конца отпустившей ярости. — Маленькая… месть.  Олег ответил не словом. Он просто притянул Сашу ближе, обнял за плечи, чувствуя, как напряжение от боли понемногу растворяется в тепле брата. Пальцы сжали тяжёлый чёрный переплет книги. Голос, когда он начал читать, был низким, ровным, намеренно выверенным. — ...искупление ошибки, сотворенной Пламенем Взора, лежит не в отрицании дара, но в слиянии с Тьмою Воздаяния. Ибо лишь приняв последствия как часть пути, ступающий обретает шанс... Саша слушал, не столько вникая в архаичные слова, сколько тону в голосе Олега. В его тепле рядом. В ритме сердца под его щекой. Он пил чай, и горечь лимона смешивалась со сладостью этого мгновенного, хрупкого покоя. Пальцы бессознательно нащупали руку Олега, лежащую у него на плече, сжали её. Призрачная надежда пустила корни глубже. Может... может быть... И тут – звонок в дверь. Резкий, настойчивый, пронзительный, как нож, вонзившийся в тишину. Олег вздрогнул всем телом, как от удара током. Книга чуть не выпала у него из рук. Кружка в руках Саши дрогнула. Брат рядом с ним окаменел. Напрягся. Дыхание перехватило. — Мама... — прошептал Олег. Одно слово. Тихое. Плоское. Как приговор. Звучало оно не как упоминание родного человека, а как название неотвратимого бедствия. Как стук в дверь от палача. Тишина, наступившая после звонка, была глухой, давящей. Даже часы на камине будто замерли. Саша внезапно снова почувствовал краски Олега. Густые, ледяные серые цвета страха. Рука Олега на его плече сжалась конвульсивно, пальцы впились в ткань футболки. Звонок повторился. Ещё громче. Ещё настойчивее. Как будто сама Судьба стучалась в их дверь, требуя расплаты за тайну, за слепоту, за ту любовь, что теперь висела между ними хрупким, окровавленным мостом над пропастью.  *** Олег пошел открывать дверь, каждый шаг отдавался гулко в тишине, как шаг на эшафот. Перед этим он наклонился, губы коснулись макушки Саши – жест нежности, словно прикрывающий щитом перед бурей. — Олежик… — мужчина вдруг резко схватил его за футболку. Голос был тихим, но стальным. — Ты же знаешь… я не дам тебя в обиду. Никому. Олег замер, потом обернулся. Его губы нашли губы Саши – коротко, твёрдо, как клятва. — Я знаю, родной, — прошептал он в пространство между ними. — Знаю. Парень выпрямился, вдохнул полной грудью – воздуха не хватало – и пошёл открывать дверь. Словно открывая клетку с тигром. На пороге стояла мама. Не просто женщина – Судья и Гроза. Лицо было бледным от переживаний и гнева, глаза просверлили сына мгновенно. — Что ты сделал с Сашей? — выстрелила она первым вопросом, даже не поздоровавшись. Голос – натянутая струна. Второй вопрос прилетел следом, как пуля: — Что с лицом? Вы подрались?! Олег отрицательно качнул головой, не находя слов. Женщина, не дожидаясь ответа, отпихнула его с дороги – резко, как назойливую ветку – и пролетела мимо в квартиру, оставив за собой шлейф дорогих духов и ледяного гнева. Олег остался стоять в прихожей, опустив голову. — И тебе привет, мам, — тихо проговорил в пустоту, как эхо. Закрыл дверь – щелчок замка прозвучал как приговор. Направился за ней, ноги ватные. Женщина замерла посреди гостиной, озираясь. Тишина квартиры давила. — Где Саша? — бросила в пространство. Потом громче, пронзительнее: – Саша! Где ты есть?  — Я здесь, мама. Иди в кабинет, — голос мужчины был ровным, спокойным. Слишком спокойным. Женщина замерла, медленно повернулась к Олегу. Глаза её сузились. — Ты что наделал? — прошипела она. — Он что, не может выйти? — и бросилась в кабинет. Когда зашла, просто замерла на пороге. Картина ударила её, как пощёчина. Саша сидел на диване, смотрел в сторону двери отсутствующим, невидящим взглядом. Глаза, обычно такие живые, тёплые, были затянуты мутной пеленой, как у мёртвой рыбы. В них не было фокуса, не было ничего. Только пустота. — Ах! — вырвался у женщины резкий, животный звук. — Саша! Сынок! Что случилось?! — она рванулась к нему. Саша повернул голову на звук её шагов, но взгляд упёрся куда-то в пространство за её плечом. — Мам, я потерял зрение, – проговорил он совершенно ровно, как будто констатируя погоду. — Я ничего не вижу… — Олег! — мама вскинулась, как змея, к сыну, застывшему в дверях. — Что ты наделал?! Что ты сделал?! Ты же всегда знал, что твой дар опасен! — голос взлетел до визга. — Мама, перестань! — вклинился Саша, ровный тон не дрогнул, но в нём прозвучала команда. Женщина снова перевела взгляд на него, игнорируя Олега. Глаза наполнились ужасом и слезами. — Сашенька… — голос дрогнул, — …ты что, совсем-совсем ничего не видишь? Ни тени? Ни света? Ни очертаний?  Саша покачал головой, невидящие глаза по-прежнему смотрели в пустоту перед собой. — Совсем, мам. Только темнота, — мужчина сделал паузу, губы сжались. — Только… не нервничай так! Пожалуйста! Олег сделал шаг вперёд, голос тихий, надтреснутый: — Мам, мы всё исправим. Может… магией? Или специалисты… — Какая тебе магия! — взвизгнула мама, обрушивая на него весь груз своей ярости и страха. — Так и знала! Знала, что не стоило тебя отпускать! Ты безответственный! Совершенно безответственный и глупо импульсивный! Тебе ничего нельзя доверить! — она поддела пальцем в его разбитое лицо. — Это Саша что ли тебя так разукрасил? Саша воскликнул, впервые за вечер в голосе прорвалось живое волнение: — Мам, как он? Сильно всё плохо? — рука инстинктивно потянулась вперёд, ища Олега, но не нашла. Мама бросила на парня быстрый, оценивающий взгляд, полный презрения. — Сильно. — губы искривились. — Ну, жить будет. А ты нашел за кого переживать! За себя в первую очередь переживай! Саша вскинул руку. Резко. Чётко. Как топор, рубящий воздух. Голос прозвучал ровно, отчеканенно, наполняя комнату внезапной, леденящей тишиной: — Мама, хватит. Прекрати немедленно. Он сидел прямо, слепые глаза были устремлены в пустоту, но в позе, в голосе была неоспоримая власть взрослого мужчины, а не мальчика. Он напомнил ей об этом. — Спокойно, мам, — продолжил Саша, тон чуть мягче, но всё такой же не допускающий возражений. — Я понимаю, ты шокирована. Но криками тут не поможешь. Мы уже… накричались. — он повернул голову туда, где чувствовал присутствие брата. — Да, Олег? — рука снова пошарила в воздухе. — Иди сюда. Парень, до этого стоявший как приговорённый, с опущенной головой и болью, сжимавшей сердце тисками, услышал этот зов. Поддержку. Ласковый тон сквозь гром. Он тут же шагнул вперёд, обхватил протянутую руку Саши, как утопающий бревно, и сел рядом, вплотную. Его плечо прижалось к брату. Якорек. Опора. Стена. Но сесть – оказалось пыткой. В момент соприкосновения с диваном огненная волна снова ударила по обожжённым ягодицам. Олег сжал зубы до хруста, впиваясь взглядом в узор ковра под ногами. Ни звука. Ни единого всхлипа. Мать не должна знать. Не должна видеть эту слабость. Он опустился, тяжело выдыхая через нос – длинный, почти неслышный шипящий звук. Мышцы спины и ног напряглись до дрожи, пытаясь удержать тело так, чтобы минимизировать контакт с поверхностью. Но боль была слишком острой, слишком всепоглощающей. Не выдержав, он всё же непроизвольно съехал чуть вниз по дивану, перенеся вес на поясницу и бёдра, где жгло чуть меньше. Движение было резким, почти судорожным. Мама зашипела, как разъярённая кошка, увидевшая, что её добычу уводят. — Ты всегда потакал его детским прихотям! Всегда! — голос дрожал от бессильной ярости. — Разрешал ему всё и покрывал за моей спиной! До сих пор помню, как его обидели в школе, а ты с температурой тридцать девять умудрился катать его на спине, чтобы развеселить! — она ткнула пальцем в их сцепленные руки. — Спелись, значит? Живёте вместе, да? — взгляд скользнул по ним, полный отвращения и непонимания. — А тебя не смущает тот факт, что именно этот человек, сидящий рядом с тобой… — женщина сделала паузу для усиления. — …да-да, твой любимый братишка… лишил тебя жизни?! Оба брата знали этот сценарий наизусть. Сначала – поток яда. Потом, может быть, помощь. Они молчали. Саша лишь крепче сжал руку Олега в своих. Сейчас было плевать на всё. Олег был его якорем. Его светом в темноте. Его любимым. И если бы его сейчас пришлось катать с температурой тридцать девять – он бы сделал это снова. Но ему уже не пять, чтобы оправдываться перед мамой. Не её дело. — Мама… — голос Саши был тихим, но стальным. — И что ты прикажешь мне делать? Убить его? — Олег вздрогнул всем телом. Саша тут же погладил его руку большим пальцем – успокаивающе, защищающе. Мама вспыхнула: — Да как минимум не подпускать к себе этого недотёпу! — закричала она. — Полез за тобой в эзотерику, в битву! А на деле – слон в посудной лавке! Только всё ломает! Её злость была страшной. Страх за сына, которого она растила, лелеяла, который был её гордостью и светом, а теперь сидел слепой, беспомощный, – этот страх сковывал всё внутри и выливался в ярость на виновника. На её второго сына. Вечную проблему. Тут Саша начал закипать. Терпение лопнуло. Он резко встал, слепая ярость исказила его черты. — Мама! Ты меня слышишь?! — голос прогремел как гром. — Я сказал – хватит! Не надо!  Мама от неожиданности замолчала, отшатнувшись. Саша стоял, глядя куда-то в сторону от неё, его невидящие глаза были полны гнева. — Ты думаешь, я не злился?! — продолжил он, голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — А я не удивилась бы, Саш! Не удивилась! — выпалила мама, оправившись. — Ты ему прощал абсолютно всё! И потакал! Ты же не хотел сниматься второй раз! Не хотел! Пошел ради него! Помнишь?! Саша повернул голову в её сторону, лицо было ледяной маской гнева. — Мама! — его крик заставил содрогнуться даже Олега. — Я сказал хватит! Мы тут все на нервах! Давай не усугублять ситуацию! Тишина. Грохочущая, тяжёлая. Женщина молчала. Её резанул по сердцу не крик. А то, как Саша смотрел мимо. Как его глаза, всегда такие живые, были устремлены в никуда. Слёзы – печали, злости, бессилия – подступили к горлу. И эту злость она всё ещё отчаянно хотела сорвать на младшем сыне. Потом. Наедине. Она сделала глубокий вдох, выдох. Подостыла. — Ла… ладно. Хорошо, Саш, — прошептала мама, голос вдруг сломался. — Садись. — было физически больно видеть его стоящим так, слепым и гневным. Саша сел, тяжело опускаясь на диван. Его рука тут же нащупала руку Олега, обхватила её обеими ладонями. Мама как-то странно посмотрела на этот жест. Не просто поддержка. Слишком… цепко. Слишком лично. — Олег! — её голос снова стал резким, но уже без истерики. — Ты чё в него вцепился? Кофе мне приготовь. Настоящий. Парень выдохнул, словно сбросив груз. — Хорошо, мам… — он поднялся, избегая её взгляда, и поплёлся на кухню. Каждый шаг отдавался болью в разбитом теле и душе. Саша ждал, пока шаги Олега затихли в коридоре. Потом повернулся туда, где чувствовал мать. — Мам, — начал он, голос снова ровный, контролируемый, но усталый. — Теперь мы можем вести беседу в адекватном состоянии? Мама кивнула, тоже забывая, что он не видит. — Да, Саш, — вздохнула. — Прости. У меня просто… в голове это не укладывается. — она помолчала. — Нужно… по-хорошему, забрать этого ребёнка домой. Наигрался. Отпустила во взрослую жизнь – и вот результат! Саша вновь предупреждающе поднял руку. — Хватит, — проговорил тихо, но так, что стало холодно. — Не нужно про него говорить что-либо плохое. Не нужно… — сделал паузу. — Лучше… варианты мне накинь. Что теперь делать? Сама говорила: после боя кулаками не машут. Мама покачала головой, смотря на его слепое лицо. Гнев сменился тяжёлой, гнетущей усталостью. — И то верно, Саш, — прошептала она. — И то верно, — женщина всегда была такой: властной и со стальным скандальным характером. Очень стальным. И очень скандальным. Сашу она любила и берегла именно за то, что он был её противоположностью. Спокойный. Чувствительный. Принимал всё слишком близко к сердцу. Общительный. Открытый. Она вечно боялась, что его сломает мир. Олег же был другим: замкнутым, надменным, вспыльчивым, неуправляемым. Поддавался только Саше. На деле, она и понятия не имела, каким послушным мальчиком мог быть Олег рядом с братом. Какой виртуозной была власть Саши над ним. — Ты совсем… совсем ничего не видишь? — переспросила она снова, как будто надеясь на ошибку. Саша покачал головой, его взгляд блуждал где-то перед собой. — Совсем, мам. За пару минут чудо не произошло… — вряд ли тут стоило упоминать о вспышках красок в сексе с младшим братом. — И знала бы ты, — голос дрогнул. — Как тяжело мне было… Было тяжело это принять… тяжело сделать что-то самому. Я не могу так жить, мам. Пожалуйста… — он протянул руку в её сторону, жестом мольбы. — …давай оставим разногласия. Придумаем что-нибудь. Вместе. В дверь кабинета вошел Олег. В руках нёс чашку кофе. Именно такой, как любила мама. Крепкий, без сахара, с капелькой сливок. Он старался. Изо всех сил. Может, хоть кофе смягчит её гнев? Успокоит? Парень поставил чашку перед ней на стол. Мама машинально взяла чашку, отпила глоток. Поморщилась. — Горьковатый… Пережёг, наверное, — она бросила фразу не глядя на него, как нечто само собой разумеющееся, мимоходом. — У Саши лучше выходит… Последний гвоздь в крышку гроба. Олег поник. Побледнел так, что синяки на лице стали ещё заметнее. Он не смотрел на мать. Смотрел в пол. Внутри всё сжалось в тугой, ледяной ком боли и обиды. Казалось, он снова маленький мальчик, который никогда не дотягивается до планки, которую ему ставит мать. Всегда второй. Всегда хуже. Саша мгновенно уловил. Не глазами. Энергией. Его краски. Он даже расширил глаза от шока. — «Что… но как?!» — пронеслось в голове. — «Сексуального контакта нет… что это такое?» — он чувствовал это ещё в душе. Когда малыш сидел за дверью – едва уловимые волны печали. Но сейчас… чувства и краски были оглушительными. Грязно-серый – цвет унижения, никчёмности, ощущения себя вечным неудачником. Тяжёлый, удушливый. Синий, но грязный, тёмный – цвет глубокой печали, отчаяния, предательства. Не небесный – морозный, бездонный, как океанская пучина. И в нём – грязь материнских слов. У Саши защемило сердце. Острая, физическая боль за брата. Он снова протянул руку резко, почти отчаянно. — Олег! Иди сюда! — голос звучал как приказ, но в нём была паника за того, кто сейчас тонул. Олег послушно подошёл, как автомат. Тяжело опустился рядом. Краски в сознании Саши развеялись, сменившись привычным теплом и тревогой, но осадок боли остался. Парню было очень больно и грустно. Очень. Он смотрел на стол с безразличным выражением лица, как всегда делал на съемках, играя холодного персонажа. Отключил чувства. Спрятался. Мама тактично промолчала, глядя на Олега, потом на Сашу. Видела, что её слова попали в цель, но развивать ссору сейчас было бесполезно. С младшим сыном потом наедине поговорит. И подзатыльников навтыкает. Это точно.  Олег не смотрел на маму. Смотрел в стол. В пустоту. Мама отпила ещё глоток кофе, вздохнула. Гнев сменился тяжёлой, усталой решимостью. — Ладно, Саш, — начала снова, голос был теперь деловитым, лишённым прежней истерики. — Я точно не знаю, что с этим делать. Но… — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — …мне надо вам кое-что рассказать…