В поле зрения

Но вот эта вещь настолько конечна, что и сказать о ней больше нечего

      Таню предупреждали абсолютно обо всем, и прилагательное «неблагонадежный» в каждой характеристике — устной или бумажной, — звучало чаще, чем Пашина фамилия. Больше всех старался Максимов, особенно когда узнал, что Таня намерена связать себя с Пашей узами брака. Дружба с бандитами, работа на них же, бесконечные выговоры и взыскания, отсидевшая жена, уехавшая за границу после мутной истории с наследством. Таня не могла даже себе самой объяснить, что ее заинтриговало больше: сам Паша или все слухи, ходившие вокруг него. То, что его обучал боец спецподразделения, ей стало понятно после первой же драки с самим Пашей — бить его было жалко, но легенда требовала. Трюк с вывихнутым пальцем на заброшенном заводе, где они неожиданно оказались вместе — и Паша ни за что, ни про что тоже получил от людей Реваза, — привел Таню в восторг, она умела ценить полезные навыки, зачастую спасающие жизнь. То, что Тане не рассказали, и о чем она узнала в процессе — у Паши был «плюс один», и этим плюсом оказался не его сын. Таня впервые вживую увидела Алексея Фомина на Львином мосту, когда получала аванс и фотографию другого авторитета, Реваза, которому контора планировала фальсифицировать смерть, чтобы закрыть Фомина как организатора преступления. На встрече с ним Таня послушно оттарабанила всё, что было положено ее ролью, но ушла оттуда под впечатлением: красавец бандит не мог оставить равнодушным ни единого человека независимо от пола. Казалось бы, все шло, как по нотам: Фомин ни о чем не догадывался, Реваз был под надежной охраной. Оставалось только талантливо облить его кровью — не свиной, — и, показав фотографии с места «убийства», забрать остаток вознаграждения. После этого наступала ответственность заказчика, и Фомин получил бы по полной; до старости разглядывал бы небо в клеточку где-нибудь на Крайнем Севере. Но Таню с Максимовым в последний момент буквально щелкнули по носу, сорвав всю операцию. Выволочка от генерала Панкратова — в присутствии полковника Маркина, — и шитый белыми нитками документ, в котором сообщалось, что Фомин был агентом майора Семёнова и выполнял его указания, выглядели, как огромная заплата, закрывшая пробоину в борту корабля, который должен был неминуемо пойти ко дну. Таню даже выговор с занесением не особо беспокоил — его-то и снять можно, было бы за что, — но то, как Семёнов вписывался за криминального авторитета, совсем не укладывалось в давнюю дружбу ни по каким понятиям: полицейским или бандитским. Таня видела их вдвоем: Паша — в джинсах и вытертой куртке, — из которой он и потом отказывался вылезать, уже будучи в отношениях с Таней, — и Фома в костюме-тройке от Сен-Лоран. Вода и камень, лед и пламень и все то, о чем писал Александр Сергеевич. Однако кое-что упустил — или сознательно не донес до читателей определенную сторону отношений своих героев. Фомин смотрел на Пашу так, как на саму Таню не смотрел даже первый супруг, клявшийся в любви до гроба и вечной верности. Максимов со своим рыбьим взглядом — уж тем более. Когда Паша с сыном должны были находиться под Таниной охраной, но Паша после одного короткого звонка сорвался на чужой машине в очередной раз выручать Фомина, и Таня чудом осталась при погонах, шестеренки в ее голове продолжили крутиться. Потом Паша сначала на сутки исчез — вернулся, конечно, но только после того, как стало известно о бойне в Твери и о том, что авторитет Фома там положил кучу народа и скрылся сам. Своему начальству и УСБ Паша скормил басенку, что был у проститутки. Таня в эту сказочку не поверила — и не удивилась нисколько, когда Паша с чуть отсутствующим взглядом выдал «я был в Твери, и я отпустил Фому». Тане стало понятно, наверное, всё, начиная с сотворения мира. Про агента и алиби ей уже не было интересно слушать, куда любопытнее и задорнее оказалась Пашина реакция на скованные наручниками запястья, и жаркое времяпрепровождение в том кресле. После исчезновения Фомы мир покатился ко всем чертям: стрельба в том ресторане, охолощенный пистолет, принципиальный судья. Следственный изолятор — не курорт, и Таня боялась думать, как Паша все это пережил, но даже после освобождения что-то в нем оставалось надломлено. Он тосковал, и никакие Танины усилия не могли это исправить до тех пор, пока в утреннем выпуске новостей напыщенный генерал Кондратьев не оповестил широкую общественность, что с Алексея Фомина сняты все обвинения, и в розыске он больше не числится, Пашу сдуло ветром из квартиры, и домой он вернулся только через два дня одновременно взбешенным и с чем-то внутри смирившимся. Разговаривать не захотел, налил себе водки, выпил залпом и пошел спать. Таня была наслышана об их высоких отношениях с Фомой, иногда переходящих в мордобой — в чем, собственно, сам Паша когда-то и признался, — но Фому она потом увидела, когда он заявился к ним сам — с чистым лицом, без синяков и ссадин. С Таней он был галантен и обходителен, но она не первый день жила на этом свете и чужую боль считывала чуть ли не с подкорки — как Фомы, так и Паши, дернувшегося, едва услышав его «майор Семёнов». Паша хотел не то ударить Фому, не то обнять, но ограничился ритуальным выбрасыванием ключей в окно третьего этажа и суровым «в этом доме тебе не рады». Утверждение было крайне спорным. Фома, как ни старался держать лицо, скорее вытерпел бы разбитый Пашей нос, чем эту нарочитую холодность и отстраненность. Когда он ушел, Таня могла только обнять Пашу — молча. Это не имело к ней никакого отношения, влезать было бы себе дороже. Потом они сидели в ресторане в разгар всех разборок с Лесником, и в Пашином усталом «я не знаю, как остановить Фому» Таня отчетливо услышала «я боюсь его потерять в этой войне». И видела, как Паша сходил с ума, когда узнал, что Ежов был ранен Лесником, а Фома пропал. Про снайперскую дуэль Таня тоже знала, как и про то, что Фома согласился быть живой мишенью, приманкой — и не сомневалась, что Паше его не пришлось уговаривать. За него Фома и на колючую проволоку бы лег, и под пулеметы пошел — как и сам Паша, если это бы потребовалось. А потом сама Таня оказалась ранена Архитектором и неделю провела в коме, после чего два мучительных дня училась заново дышать, независимо от аппарата. На следующие сутки после того, как её перевели из реанимации в обычное отделение, Пашиными стараниями — в отдельную палату, двухместную, но второго пациента класть не собирались, — Фома заехал к ней, один, без опостылевших апельсинов и цветов, но бережно собранному контейнеру с разрешенной ей едой, к приготовлению которой явно приложил руку профессиональный повар, Таня была рада, как ребенок — мороженому среди зимы. Без Паши между ними они почти не разговаривали, Таня видела некоторую скованность движений Фомы и его то и дело тянущуюся к груди руку. Таня-то могла спокойно выздоравливать в кровати, пусть и больничной. Её ранение было серьезным, но и Фоме не игрушечным пластиковым шариком прилетело — получить пулю в упор, даже в бронежилет, особенно имея подобные травмы в прошлом — больно и тяжело. Он приехал через три дня снова с едой и свежевыжатым соком — Таня ждала этого визита как маны небесной. Паше было особо некогда готовить, а больничные блюда все равно оставались пресными и картонными, как бы ни старались сотрудники местного пищеблока, поэтому на нормальную еду Таня накинулась, словно приехала с голодного края. Фома тогда задержался: день у него был долгий и явно прошелся по нему — Фома присел на стул возле соседней пустующей кровати, прижался плечом к поднятому поручню и так заснул: сидя, со сложенными на коленях руками и идеально прямой спиной. Таня со вздохом посмотрела на темные круги под его глазами и постаралась потише греметь посудой. Она как раз сосредоточенно облизывала вилку, чтобы ни капли нежнейшего пюре не пропало, когда приехал Паша, на появление которого Таня сразу же прижала палец к губам. Паша вопросительно вскинул брови, а потом увидел Фому. Лицо у него мигом посерьезнело, между бровями пролегла морщина. Паша беззвучно закрыл дверь в палату, шагнул к Фоме и тронул его лоб ладонью. Фома вздрогнул, но не проснулся — Таня про себя отметила этот факт, прикосновение было для него знакомым, а значит безопасным.       — Он так спит, только если заболел или устал очень, — проворчал тогда Паша, пряча беспокойство за раздражением. — Температуры нет. Тане и самой стоило догадаться, что Фома не просто скрашивал ей больничные будни вкусной едой и своей компанией, но прятался от остального мира — и не боялся, что ему не позволят остаться. Что-то произошло между ним с Пашей за то время, пока Таня была в коме. Раньше бы Паша не поленился поднять его и выгнать из палаты взашей, отправив следом в полет несчастный контейнер. А теперь молча сел рядом с Таней и принялся сосредоточенно чистить добытую из тумбочки мандаринку.       — Не ругай его только, — шепотом попросила Таня. Паша дико посмотрел на нее, в глазах у него читалось «да разве я могу», но вслух он сказал другое:       — Я его домой отвезу, как проснется. Нечего одному ходить. Для постороннего человека это прозвучало бы как обычное переживание за высокопоставленного — еще и в криминальных кругах, — друга, временно оставшегося без охраны. Толю вроде бы выписали из другой больницы одновременно с Таней через две недели: за это время она научилась распознавать, когда Паша виделся с Фомой, даже если совсем недолго: огонек в глазах он не был в состоянии спрятать. На свой день рождения Таня действительно не хотела никого приглашать, кроме себя самой и Паши, желательно в хорошем настроении, а улыбающимся он давно не был замечен. Это следовало исправлять, и Таня предложила позвать Фому, прикрывшись банальным, по ее мнению, аргументом «с ним интересно», на что Паша немедленно с долгожданной улыбкой произнес «да, с ним не соскучишься» — и Таня поняла, что попала в точку, особенно когда Паша повез ее пригласить Фому лично. Приехали они в гущу событий: множество полицейских машин, микроавтобус экспертов, скорая. Труповозка. Паша спокойно шел вперед исключительно потому, что Таня держала его за руку — по ощущениям, не будь ее рядом, он побежал бы вперед, расталкивая криминалистов и своих оперуполномоченных коллег. И успокоился, только когда обнял живого и здорового Фому, вышедшего из дома. Таня в который раз обратила внимание, что ладонь с его плеча Паша не торопился убирать, и так он делал только с Фомой: если уж клал ему руку на плечо, то как будто вообще забывал, где она — лежит и лежит, никому не мешает; даже рукопожатия у них затягивались, в итоге они просто держались сцепленными ладонями, пока кто-нибудь один, опомнившись — обычно Паша, — не выдергивал пальцы. На Пашином лице промелькнуло неосознанное недовольство, когда Фома переключился на Таню: поинтересоваться здоровьем и предложить минералки, — и Паша тут же вернул его внимание к себе простым «что случилось». Съязвил про девять жизней, но только потому что переживал, и отказался уезжать, пока не были завершены следственные действия. На следующий день на базе отдыха под Выборгом Таня отмечала свой первый день рождения — второй случился в операционной несколько недель назад, когда у нее двадцать семь секунд не билось сердце. С Пашей они всё утро провозились в кровати, пока не приехали Фома с Толей в компании свиной шеи на шашлык и вкуснейшего лаваша. На маленьких скамьях возле воды Таня услышала самый странный тост: Фома поздравлял её, но смотрел только на Пашу, и каждое слово относилось исключительно к нему. Таня умела читать между строк: от ее здоровья и счастья напрямую зависел Паша, а значит и Фома. И подарок — золотая подвеска с маленькими наручниками был громким. Сначала дорогим, конечно, но смысла и символизма в нем было гораздо больше, чем могло показаться со стороны. Это не казалось попыткой укусить, Фома не поступал так с Пашиными близкими людьми, но намекал тонко и со вкусом. Осуждать его Тане не хотелось, растроганное счастливое Пашино лицо перекрывало двойные смыслы; и к чему портить праздник? Это был хороший день, они даже умудрились найти бильярд: Таня совсем не умела играть и не знала правила — но отлично разбиралась в том, когда кто-то кому-то поддавался: Пашина победа нисколько не была заслужена, но рассказывать ему об этом никто не собирался. Поздним уже вечером они перебрались в дом, спасаясь от активизировавшихся комаров, игнорирующих репелленты. Фома снял пиджак, расстегнул верхние пуговицы рубашки и закатал рукава. Паша перебрался к нему под бок так незаметно, что Таня и вспомнить не смогла, в какой момент осталась сидеть на диванчике одна. Толю отпустили отдыхать еще раньше, а потом и Таня засобиралась спать. Неловкости не было, просто в такой компании ей нечего было делать, да и Таня предполагала, что им есть о чем поговорить. Паша сказал «ложись, я скоро приду», но разбудило Таню изменившееся освещение: ночи были белыми, поэтому уже начинало светать, а задернуть шторы Таня забыла. Кровать с Пашиной стороны была разобрана как для сна, но пустовала. Таню напрягали Пашины ночные исчезновения, редко когда заканчивающиеся хорошо, и искать его она пошла, не задумываясь. Они снимали один большой коттедж на четыре спальни: в одной ночевали Таня с Пашей, соседняя рядом с ними пустовала, а на втором этаже как раз остались Фома с Толей. В небольшой гостиной и на кухне не было никого, но, поднявшись на второй этаж, Таня всё поняла, едва успев подойти к двери дальней спальни. Звуки были вполне однозначными и не оставляли шансов даже предположить, что в комнате происходило что-то, кроме весьма жаркого соития. А уж стоны своего мужа Таня знала во всех тональностях. Как и то, что не она сейчас была их причиной, но задумываться о личности второго человека не было необходимости. Это казалось так же очевидно, как и то, что среди существующих двенадцати заповедей совершенно точно должно было быть что-то вроде: «не трахайся со своим другом после дня рождения собственной жены», но где все правила, негласные нормы и устои — и где майор Семёнов? Пашины принципы заканчивались там, где начинался Фома. Дверь уже была приоткрыта: забыли запереть в порыве страсти, или же сам Фома — однозначно он, — хотел, чтобы Таня увидела? Кто бы сказал правду. Подходить ближе и заглядывать внутрь ее точно никто не заставлял. Таня и сама не знала, зачем сделала это. Получить наглядное подтверждение собственным мыслям и догадкам, наверное. Всё оказалось проще, чем она ожидала: два небольших шага и чуть-чуть толкнуть дверь вперед, для лучшего обзора. Её врач перед выпиской настоятельно рекомендовал дозировать физическую активность, следовать советам реабилитолога и избегать стресса. Таня не могла понять, считалось ли то, что она видела, стрессом, но сердце у нее определенно сначала пропустило удар, а потом забилось чаще. Паша был в той же белой рубашке, теперь спущенной с одного плеча — и только в ней, полуобнаженный на коленях у раздетого Фомы; они сидели на разворошенной кровати: Пашины вещи неаккуратным комком были брошены на стул, костюм Фомы висел на открытой вешалке в углу комнаты. Хоть в чем-то они себе не изменяли. И — боже, — да, Таня предполагала, как это может выглядеть, она в конце концов была девочкой с фантазией, особенно когда ей давали повод, но реальность превосходила все ожидания: между бледных Пашиных ягодиц двигался длинный крепкий член, темный от прилившей крови и блестящий от смазки. Таня всегда придерживалась мысли «главное — не размер, а умение пользоваться», но с Фомой Паша выиграл по каждому пункту. Она, конечно, могла зайти туда и громко поинтересоваться, что происходит, добавив чуть больше удивления в голос, но не видела смысла обманывать себя — и смущать Пашу. Вместо этого Таня смутилась сама — когда вдруг встретилась глазами с Фомой. Тот выдержал ее взгляд с поистине олимпийским спокойствием и даже слегка кивнул, но не выглядел потревоженным или растерянным. Со лба у него стекал пот, когда он поддал бедрами, от чего Паша придушенно застонал. Фома не играл на публику, ему не нужно было ничего доказывать, предъявлять права, Паша сейчас — а только ли сейчас? — был с ним, для него и не замечал больше никого и ничего вокруг. Таня не видела Фому обнаженным до этой ночи, зато теперь могла наглядеться вдоволь на чужое ладное тело, сильные мышцы которого были щедро перечеркнуты шрамами. Не то чтобы можно было рассмотреть многое, Пашина спина закрывала обзор, но Тане и этого хватало. Фоме было нечего стесняться: широкоплечий, мускулистый, складно-изящный он притягивал взгляд. Росчерки ран от ножей, круглые отметины пулевых ранений. Голени, колени, предплечья, на правом плече больше следов, чем на левом. Один из шрамов у него на груди Таня увидела, когда Паша чуть сдвинулся: приподнятый над кожей, чуть неровный, над самым сердцем, свидетельство невероятной удачи и пережитой боли. Светлый росчерк у основания шеи и через ключицу. Тане подумалось, что Паша наверняка знает историю каждого. Она понимала, что это не первая их ночь, но все равно поразилась, увидев, как Фома вслепую обводил края Пашиной татуировки на боку и спине, скользил строго по контурам, которые знал наизусть, каждую мелкую деталь, и это было громче всяких слов. Таня едва не оказалась замечена, когда Паша как будто почувствовал её взгляд между лопаток и хотел оглянуться назад, но Фома не позволил: погладил его по шее сзади и поцеловал мягко, но требовательно, не разрешая повернуться. Таня на всякий случай решила и дышать потише, прервать их сейчас ощущалось преступным. Не сравнивать не получалось: в постели с ней Паша был заботливым, внимательным и чутким, Таню он обхаживал так, что она чувствовала себя королевой, но какая-то Пашина часть все равно оставалась в боевом режиме, он был готов в любой момент сорваться и бежать или сражаться. С Фомой он выглядел иначе: податливый, как пластилин, ведомый чужими руками, он подставлялся, не стесняясь и не боясь; откидывал голову, заходился стонами, когда Фома ласкал его, протолкнув ладонь между их тел там, где Таня видеть не могла, но догадывалась по реакции. Паша в какой-то момент подустал, замедлился, и Фома с готовностью подхватил его под бедра, помогая двигаться, но не насаживал на себя и не пытался задать темп, только лишь сопровождал каждое напряжение мышц, когда Паша поднимался и плавно опускался, держась за плечи Фомы. От осознания чужого удовольствия у Тани побежали мурашки; Паша с таким наслаждением толкался навстречу, задыхаясь и постанывая. Иногда он замирал, утыкаясь лбом в грудь или плечо Фоме, который придерживал его тогда и двигался сам, плавно подавая бедра вверх. Если останавливались они оба — то для поцелуя, глубокого и мокрого, доставляющего им ничуть не меньше услады. Наблюдать за ними ощущалось неправильно, стыдно, но и уйти не получилось, и Таня смотрела, во все глаза смотрела, как её — её ли? — муж сдавленно простонал в рот Фоме, когда кончал. Сам Фома отстал от него на два длинных толчка, и только тогда Таня услышала его стон: низкий, дрожащий глубоко в груди. Паша не без помощи приподнялся, выпуская из себя еще твердый член — и Таня увидела, как по бедру с внутренней стороны у него начала стекать сперма. Для нее самой незащищенный секс был большим актом доверия — с Пашей они так никогда не делали и даже не обсуждали, во-первых, потому, что ни о каких совместных детях речи не могло быть, а попусту рисковать со всеми этими «вытащит — не вытащит», а потом бежать за таблетками для экстренной контрацепции, Таня не хотела. Мужская же физиология не предусматривала случайной беременности, и Паша, никуда не торопясь, перебрался чуть выше, укладываясь Фоме на грудь, и обнял его, сильно сжимая ребра, прижался губами к шее, под ухом, над ключицей. Таким его Таня никогда не видела: расслабленным, нежным, раскрытым — во всех смыслах: Фома гладил его пальцами левой руки возле самого входа, размазывая все скользкое и вязкое, что вытекало меж несомкнувшихся мышц.       — Липко, — пожаловался Паша в поцелуй, они с Фомой склеивались друг с другом кожей.       — Ничего, я помогу тебе вымыться, — негромко пообещал Фома; он трепетно и плавно касался Пашиного лица и улыбался, глядя, как Паша ласкается к руке, прижимается к ладони виском, щекой. Беспокоить их даже взглядом больше не хотелось, и Таня полностью закрыла дверь, чтобы никто теперь не мог заглянуть в комнату так, как сделала она — и теперь не знала, что именно чувствует, но точно не предательство. И даже не измену. Таня вступала в брак с человеком, у которого по умолчанию не была номером один, как бы он ни стремился показать — и доказать — обратное. Она никогда не была первой — но и не сомневалась, что Паша ее любил, как и сама Таня любила его, однако планка изначально была поднята непомерно высоко. Фома оставался вне всех списков и нумераций. Даже то, что меньше суток назад Паша целовал Таню в другой кровати, признаваясь в любви и бормоча глупые нежности, не меняло ровным счетом ничего. Она понимала, почему Фома, почему здесь, почему сегодня: вдали от города, без чужих глаз под предлогом дня рождения. Отказываться от такой возможности было нельзя, не с их жизнями и хрупким, ненадежным «завтра». Будь Таня на месте любого из них, то поступила бы так же. С такими мыслями она вернулась в свою постель и без зазрения совести притянула к себе вторую подушку, с наслаждением раскидываясь по всей кровати, не сомневаясь, что ночевать с ней сегодня Паша не будет. Утро у нее началось без будильника в семь сорок три. Вторая половина постели ожидаемо была ледяной. Откуда-то Таня знала, что Паша с Фомой долго целовались под горячим душем, намыливая друг друга чуткими ладонями, продлевая каждое прикосновение. И заснули только под утро, опьяненные внезапным счастьем, пусть и недолгим. На кухне обнаружился Толя, он поздоровался с Таней и протянул чашку с чаем — кофе пока еще для них обоих был под запретом. Таня с благодарностью взяла кружку, сделала глоток и спросила «а где?..», на что Ежов ответил «к озеру пошли». Что-то внутри заставило ее направиться следом. На маленькой веранде позади дома за большими кашпо пряталась бельевая веревка, на которой сейчас болталась вешалка с тщательно застиранной белой рубашкой. Таня зашагала было по дорожке вниз, к песчаному пляжу, но замерла, едва успев выйти из-за угла дома. Они стояли на причале, вдвоём: Фома облокотился на ограждение, Паша лежал головой у него на плече. Таня следила за тем, как Фома положил руку на затылок Паше, взъерошил легонько волосы, а потом развернул его к себе лицом и поцеловал — Таня снова замерла, не в силах отвести взгляд: нежный, бережный поцелуй в звенящем утреннем воздухе и солнечных лучах над озерной гладью; у Паши с Фомой в волосах играли-переливались яркие блики, отражающиеся от воды; они не отрывались друг от друга, пока обоим не перестало хватать дыхания, но Паша не позволил Фоме отстраниться, прижался лбом ко лбу, гладил его по груди и шее, касался пальцами скул, щек, обводил ухо и бровь. Никогда до этого Таня так не восторгалась чужой близостью — и не представляла, что она может быть такой. Почему-то ей казалось, что сейчас Фома не замечает ее — что уж говорить о Паше, — и имело смысл стратегическое отступление обратно в дом. Она и так увидела больше, чем должна была — не должна, на самом деле, вуайеризм Таню никогда не привлекал. Личное должно было оставаться личным, но то, что она видела сейчас, было даже интимнее ночи. Толя вопросительно посмотрел на нее, когда Таня вернулась на кухню, но она улыбнулась и вместо объяснений предпочла заглянуть в холодильник.       — Мы с тобой завтрак приготовим пока. Толя точно знал, Таня видела это в его глазах. Все-таки он был начальником охраны и неотлучно находился при Фоме — дольше, чем сама Таня знала Пашу. Они оба вернулись, когда Таня раскладывала шкворчащий омлет и добавляла свежие овощи. Паша тут же потянул в рот половинку огурца, оглядел стол и поменял местами тарелки: себе оставил омлет и салат с редисом и зеленью, Фоме же отдал с мелко нарезанными помидорами. И всё это молча, Таня только успела уловить благодарную улыбку Фомы.       — Совсем никак не можешь остаться? — это явно было продолжением разговора, но Паша спросил это словно между делом, уже зная ответ, когда они заканчивали с едой. Фома покачал головой.       — Увы, надо ехать. Мне, к сожалению, отпуск не полагается.       — Я вас провожу до парковки, — сказал Паша, вытирая пальцы салфеткой. Таня пошла вместе с ним, остаться в доме было как минимум некультурно, но главное — нужно было продолжать отыгрывать ни о чем не догадывающуюся жену — всем так было спокойнее. Толя сел в машину, а Фома задержался. Сделал вид, что целует Танину руку, но не коснулся кожи.       — Спасибо за приглашение, — он сделал паузу между словами. Благодарность относилась к Таниному невмешательству и сохранению их теперь уже общей тайны.       — Была рада увидеться, — Тане стоило некоторых усилий не выделить голосом возвратный суффикс «ся». Их словесный пинг-понг прошел незамеченным для Паши, который шагнул к Фоме и потянулся за объятием. Совместная ночь словно чуть раскрепостила его, иначе Паша не сделал бы так первым. Таня отвернулась к дому, давая возможность Фоме на прощание прижаться губами к Пашиному виску. fin.