Пленник

Было что-то неправильное в новом пленнике, заключённом за ивовой решёткой. Мулан знала о нём всё — всё, что мог узнать рядовой солдат, где-то подслушав, а где-то просто внимательно послушав приказы. Отряд Ли Шанга, соединившись с отрядом его отца, рассматривали гунна как диковинку. Офицеры рассуждали о том, что это не может быть простой солдат, хотя бы из-за необычного оружия. У рядовых, даже грабящих варваров, вряд ли найдётся возможность раздобыть, а уж тем более выковать такое оружие. Нет, этот гунн не мог быть простым воином, скорее всего это был один из офицеров. Но на вопросы он не отвечал, слабо реагировал и на пытки. Клетка был прочная, не слишком большая и, конечно, неудобная. Пленник не мог стоять — разве что на коленях или согнувшись почти до земли, не мог и вытянуться во весь рост — или выпрямляешь ноги, оставляя туловище подпирать одну из стен, или сворачиваешься ребёнком. Кажется, это тоже был один из видов пыток. Или Мулан просто так казалось. Не был ли капитан слишком жесток с пленником? Если он ничего не говорит даже под пытками, кто знает, может, ему и вправду просто нечего сказать? У Мулан было много вопросов. По-настоящему много. А потому как не от кого было получить ответ, их количество стремительно росло. Гунн молчал. Особенно во время пыток. В прочее время он то и дело внимательно оглядывал лагерь китайцев из-под распущенных волос до плеч, изредка шевеля губами — читая то ли молитву своим богам, то ли проклятия китайцам. Кормили его скудно. Да и едва ли те подачки огрызков и грязной воды можно было назвать едой. Гунн, то ли сохраняя остатки гордости, то ли стараясь сохранять хотя бы скудную часть сил, день через день выбирал что-то более или менее похожее на еду из разломанной чашки. Воду он процеживал через остатки чего-то вроде рубашки. Помогало не шибко, но всё же это было лучше чем бездумно питаться теми отходами. В общем лагере они провели уже около недели. Постепенно интерес к пленнику угасал: он не говорил ни чего-то полезного, ни чего-то глупого. На всякий случай у него даже проверили язык — проверяющий остался без двух пальцев. На пленника всё больше махали рукой, а потому в охрану начали ставить и юных бойцов из отряда Шанга. В общем-то юнцы и стали основными стражами гунна до тех пор, пока командир не решит окончательно, что сделать с пленником. Сегодняшней ночью в караул вступала Мулан с непутёвым напарником, который мог уснуть в любом положении, особенно в положении ночного караула. Пинг не был трусом, не был безобразником, не был соней, а потому его частенько ставили именно с такими раздолбаями, как будто он должен был уравновешивать всех раздолбаев в своём отряде в порядке очереди. Впрочем, Мулан не слишком расстраивалась — безответственные напарники давали время побыть наедине с собой, чего она не могла сделать в лагере, полном мужчин. Ночь была лунная, светлая. В отдалении от клетки горели лагерные костры — пленник не имел права на тепло, светом с ним делилось только небо. Лагерь спал спокойно, за исключением расставленных по периметру дежурных, остававшихся вне поля зрения клеточного караула. Её напарник удалился в кусты, когда она запретила ему справлять нужду прямо в клетку, и не возвращался вот уже около десяти минут. Она не особо удивилась и даже почувствовала долю облегчения. Гунн за её спиной шевелился. Шум не прекращался уже пару минут. Конечно, он мог справлять нужду и не то что бы Мулан хотела бы это увидеть, однако интерес всё же заставил её повернуться к ивовой решётке. Почти сразу она отпрянула — гунн сидел на корточках прямо позади неё. Он не изменился в лице, лишь продолжал внимательно рассматривать солдата. Что-то не давало ему покоя. Солдат отличался от других, осталось понять чем. Пинг оглянулся, словно кто-то мог застукать его за секундным проявлением страха и тут же раскрыть секрет, но вокруг ничего не поменялось. Сделав шаг к своему посту, Пинг выпрямился. Почему-то ей показалось, что нужно что-то спросить. Она откашлялась и привычно понизила голос. — Что-то нужно? Не то что бы она ожидала, что гунн ответит — безмолвный пленник стал почти привычной частью рутины военного лагеря, — однако она вся превратилась в слух. Гунн покачал головой. Пинг замешкался. Разговаривать с пленником не запрещалось, потому как он сам не собирался говорить, но чувствовалось это неправильно. Как будто она снова нарушает правила. Ещё раз оглядевшись, Мулан решила, что в конце концов никто не приказывал способствовать его смерти. Она сунула руку за пазуху и неуверенно протянула плоскую лепешку с небольшим куском подвяленной рыбы. Вряд ли это могло насытить постоянно недоедающего огромного мужчину, но это было лучше, чем то, что ему кидали раз в день. Гунн внимательно посмотрел на протянутое угощение. Солдат вздохнул и переступил с ноги на ногу. — Это не отравлено. Вот. — Она отщипнула маленький кусочек от того и от другого и проглотила. Наверное, яд его бы обрадовал больше, запоздало подумалось ей. Однако гунн протянул руку навстречу. Его рука не могла пролезть через решётку, поэтому Мулан протянула свою. Мужчина осторожно забрал лепёшку с рыбой и вдруг крепко схватил её руку. Мулан вздрогнула, но крик сдержала. Гунн внимательно осмотрел её ладонь, повернул и изучил тонкие пальцы. Слишком тонкие даже для китайского юноши. — Ты не солдат, — тихо пророкотал пленник. Мулан вздрогнула снова, выдернула руку и тут же прижала к своей груди. Сердце громыхало в голове, заглушая отдалённый храп остальных воинов. Сказанное было почти оскорблением: она тренировалась куда больше, чем остальной отряд, и могла завалить на лопатки любого из них, возможно, могла бы даже какое-то время держаться наравне с капитаном Шангом. Но она действительно не была солдатом — она была женщиной. Сцепив зубы, она вновь посмотрела на пленника. Он спокойно жевал и с интересом наблюдал за ней. — Ты умеешь говорить, — сказала она. Гунн пожал плечами. — Почему ты?.. — О, Пинг! Звиняй, что задержался. Сам понимаешь, иногда так прижмёт, — раздался громкий голос возвращавшегося напарника. Мулан быстро прикусила язык и развернулась, вставая в исходное, правильное, положение. Гунн позади хмыкнул, но, похоже, тоже решил не продолжать беседу. Ночь была спокойной, хотя Мулан никак не могла заставить себя перестать прислушиваться к ровному дыханию за спиной. Весь следующий день её взгляд то и дело притягивался к клетке. Вчерашняя ночь нисколько не помогла ей, лишь увеличила количество вопросов. Особенно таких вопросов, которые хотелось задать гунну. После завтрака молодой отряд под надзором старших и Ли Шанга отправили в горы тренироваться. Значит, его снова будут пытать. Она никак не могла понять, почему их отсылают в это время. Если гунн молчит, значит это не так уж больно. А если командир продолжает делать это, значит есть смысл. Во время тренировки сегодняшний дежурный сорвался со скалы, сломав себе ногу и до кости разрезав руку. Фа Пинга поставили на вторую ночь. Как она ни старалась, не могла избавиться от какого-то ожидания и предвкушения наступающей ночи. Стараясь успокоить саму себя, она напоминала, что с новым напарником она ещё никогда не дежурила, а потому не знала, как тот себя ведёт. Стоило сменяемому караулу отойти к лагерю, как напарник уснул. Мулан фыркнула — ответственности в воинах не наберётся и на полкружки. Дыхание пленника было тяжёлым. Мулан повернулась к клетке и вгляделась. Гунн тяжело опирался на прутья спиной, разбросанные по его груди тёмные пятна кое-где старались слиться в одно, пальцы левой руки выгядели странно. Лохмотья, оставшиеся от рубахи, едва прикрывали живот и плечи. Оглянувшись, Мулан подобралась ближе. Мужчина открыл глаза и вгляделся в фигуру. — Это я, — вырвался шёпот у Мулан. Смешно! Как будто она не была его врагом. Однако гунн расслабился и прикрыл глаза. Основная солдатская пища — это похлёбка или каша. Проблематично сохранить это до вечера. Но у неё ещё оставалась парочка лепёшек, которые она вновь сунула в руки пленника. Мужчина посмотрел на еду, но взял, не проронив ни слова. Твёрдая сухая лепёшка была не так уж плоха, а ему необходимы были силы после сегодняшнего бесполезного допроса. Он вытянул к ней свою левую руку. Мулан присмотрелась и поняла, что ей не показалось — пальцы были сломаны или вывихнуты. Хорошо, что кости не торчали наружу. Она сглотнула подступившую тошноту и отвернулась. — Надо их вправить, — неуверенно сказала она. Мужчина кивнул, продолжая держать руку на весу и медленно пережёвывать пищу. Мулан замешкалась, когда поняла, что гунн хочет, чтобы этим занялась она. Была ли в этом хоть капля логики? Да, их учили азам, но гунн уже справлялся сам раньше. Устав ждать, он опустил руку на пол, тут же зашипев от боли. Мулан встрепенулась, оглянулась испуганно, особенно уделив внимание напарнику, храп которого перекрывал храп солдат. Почему-то она не могла себе позволить оставить пленника вот так, потому вонзила своё копьё в землю и протянула обе руки за прутья. Её легко можно было убить сейчас даже со сломанными пальцами и раненной грудью. Она осторожно ощупала руку мужчины беглыми прикосновениями пальцев. Неплохо было бы и перевязать, закрепить потом вправленные суставы, но это была роскошь. Все пять. — Будет больно, — шепнула она, осторожно разминая мизинец, и резко надавила. Послышался тихий щелчок. Гунн даже не дёрнулся, а вот от её рук до позвоночника пробежали холодные мурашки. Она перешла к следующему пальцу. Снова щелчок. Гунн даже не вздохнул. Она сжала зубы, продолжая вправлять пальцы. Щелчок. Щелчок. Мулан казалось, что щелчки звучат оглушительно громко, давая знать всем, чем она занимается. С совершенно ужасающей громкостью щёлкнул последний палец. Гунн на пробу сжал кулак. — Перевязать бы чем, — тихо посоветовала она. Пленник отмахнулся. Разрывать остатки рубашки на такую мелочь было почти расточительством. Почти, потому что расточать там было и нечего. Мулан снова внимательно оглядела его, начиная с босых ног. Смотреть было неприятно и почти по-настоящему больно. Пальцы на ногах ломали тоже и не один раз, было заметно, что пленник по мере воможностей вправлял их, но получилось не со всеми. От ступней шли незажившие шрамы от ударов прутом, на голенях — следы плети. Примерно с колен начинались обрывки штанов. Рубашка не скрывала свежего ожога на груди и открывала впалый живот — недоедание. На руках не было ничего примечательного, но на ладони протянутой руки — она была уверена — также запекались раны от прута. Спину она не видела, но теперь думала, что её тоже вряд ли обошли стороной. Она проглотила ком — тошноты ли, слёз — и отвела взгляд, не выдержав чуть блестевших в темноте глаз гунна. Это было слишком жестоко даже для врага. — Ты не солдат, — повторился мужчина. Мулан снова посмотрела на него, хмурясь. Его голос был похож на тихое рычание тигра. Дикий зверь мог бы так шептать, если бы знал язык. Она подумала, что пленник не хочет отвечать на её вопросы. На глупые уж точно. Но всё же она ему помогла — уже трижды, значит рассчитывать на какой-никакой ответ имела право. Осталось найти подходящий вопрос — вчерашний очевидно был идиотским. Она о многом успела подумать сегодня днём, пока механически выполняла упражнения. Она даже чуть-чуть не хотела задавать вопросы. — Ты тоже не солдат, — откликнулась она, отвечая прямым взглядом. — И не офицер. — Почему? — в ровном тоне его голоса проскочил и тут же исчез интерес. — А я почему? — Мулан тряхнула головой. — Сама скажи. Мулан фыркнула, складывая руки на груди. — Почему это я долж… — она оборвалась, вздрогнув, но взяла себя в руки. — Как ты смеешь обращаться ко мне, как к женщине? — Ты желаешь быть мужчиной? — удивился гунн. Нет. Быть мужчиной она не желала и, кажется, ещё больше, чем прежде, не желала становиться женой одного из них. Но почему вдруг гунн решил, что она девушка? Совершенно точно её грудь не видна, волосы обрезаны, по силе она равна любому мужчине, а то и превосходит их в бою, голос всегда делает ниже, ну а что касается личика, так бывают и такие вот, неудачные, нежные мальчишки. В конце концов, Фа Пинг был юн. Молчание затянулось, а гунн всё же решил ответить на невысказанный вопрос. — Твои руки. Пальцы мужчин не такие тонкие и нежные, — он покрутил раненой рукой, показывая, что говорит не о мозолях. — Ты не скажешь обо мне, — поспешно сказала Мулан. Это повлечёт далеко не хорошие последствия для них обоих — её накажут, впридачу ещё за общение с врагом, а его станут пытать с утроенной силой, ведь он всё-таки может говорить. Мужчина ничего не ответил. — А кто я? — он прищурился, когда девушка ненадолго задумалась. — Ты дракон, — решительно ответила она. Гунн тихо рассмеялся. Мулан вздрогнула, опасливо огляделась и неодобрительно посмотрела на пленника. Он ведь мог разбудить второго караульного, но тот лишь всхрапнул чуть громче и продолжил спать. Мужчина прервался и сухо кашлянул. Мулан нерешительно тронула личный бурдюк с запасом питьевой воды. Завтра она пополнит его вновь, сейчас в нём оставалась половина. Она помедлила, но всё же отцепила бурдюк и протянула пленнику. Мужчина помедлил, но принял, в считанные секунды осушив до дна. Кадык был почти незаметен на массивной шее. Гунн вообще был похож на хорошего рабочего быка. — Как тебя зовут? — Мулан, — чуть помедлив отклинулась девушка еле слышно. — Мулан, — сыто протянул мужчина, а она почувствовала, как спина покрылась мурашками и живот странно потянуло. Почему-то из его уст её имя звучало по-настоящему преступно и отступно. Ей хотелось услышать снова, но хотелось и закрыть уши. Узнавать его имя было бы слишком. — В китайской армии нет женщин, — заметил он. Мулан не нашла нужным отвечать. Пора было прекращать. В любой момент нужда могла разбудить кого-нибудь из лагеря и тогда беды не миновать. Она взяла своё копьё, перехватила поудобнее и уже отступила на шаг. — Я заберу тебя с собой, — сказал гунн, прикрывая глаза. Мулан фыркнула, но внутри содрогнулась — это было похоже и на угрозу, и на обещание. Следующие два дня прошли спокойно. В ночной караул её никто не ставил, офицеры продолжали спорить о путях наступления и пленнике, а рядовые солдаты — тренироваться на заснеженной горе. Ли Шанг был привычно строг и хмур. Его сила признавалась бесспорно всеми, его красоту признавали даже мужчины. Как женщине, Мулан поначалу было тяжело не смотреть на него, с недавних пор она разглядывала его со скукой. Его тело было сплошными мускулами. Движения точные, сильные, с какой-то долей грации. И его кожа… Слишком гладкая. Как будто он никогда не был ранен. Ей стало казаться, что для капитана это смешно. Она обдумывала эту мысль со всех сторон. Шанг красив, Шанг силен, Шанг строг, Шанг смел, Шанг умён, но слишком идеален. Он был больше похож на слепок человека, на ваяние из плоти и крови. Шанг был красивым героем, но вдали от войны. А ещё она заметила, что он слишком часто стал на неё смотреть. Заметил у клетки? Тогда почему не наказал сразу? Внутреннее чутье подсказывало ей, что здесь было что-то другое, но она никак не могла взять в толк что. Мулан поймала себя на мысли, что не хотела привлекать внимание капитана. Особенно сейчас. Фа Пинг не протестовал, когда капитан решил поставить его в спарринге против себя. Фа Пинг вообще имел привычку следовать приказам. Воспользовавшись краткой передышкой, когда все готовились к законной драке, она не удержалась от вопроса, который давно не давал покоя. — Капитан, почему с пленным так ужасно обращаются? Ли Шанг с искренним непониманием посмотрел на юного бойца и хмыкнул, настроив снисходительно-поучительный тон. — Потому что он пленный, Фа Пинг. Ты задаёшь глупые вопросы. — Но он ведь может умереть? — удивился боец. — И что? — пожал плечами Шанг. — Он наш враг. Если он ничего не говорит, он бесполезен. «И что?» — эхом повторилось в голове Мулан. Она отступила на шаг. Он говорил об этом так легко. Как будто у пленного не только не было права на жизнь, но не было жизни вообще. Как будто он не был человеком. — А если это была бы женщина? — С усами и сморчком? — усмехнулся Шанг, но увидев нахмуренные брови, всё же ответил. — Какая разница, — немного подумав, он добавил. — Женщине вообще нет места на войне. Пусть сидит дома и ждёт. Она замерла. Это было ожидаемо. Это было известно. Но почему-то именно сейчас показалось до боли в груди обидным. Мулан уже прекрасно знала, что женщина может даже превосходить мужчину. Шанг же отмахивался от женщин, как будто те были чем-то второстепенным. Человек был мужчиной, женщина была дома. — Готовы? Расходимся и начинаем! — как сквозь толщу воды пробилась команда капитана. Фа Пинг встал в стойку и сжал кулаки. В лагерь отряд вернулся непривычно тихим. Разговоров не было, было шушукание, возникавшее то в одной части, то в другой. Солдаты посматривали то на Фа Пинга, то на разбитую губу и наливающуюся синим щёку капитана. Мулан кусала губы и хмурилась, слабо радуясь тому, что живот Ли Шанг оголял только на тренировках. Шанг зачем-то пообещал Пингу, что ему ничего за это не будет. Это было не совсем правдой. Затылок наливался свинцом, одна нога при шаге подгибалась, а ещё пара пальцев на руке были сломаны. Сбитые костяшки уже были частью рутины. А ещё ныл правый бок, даже оставаться прямой было больно. Хмурый взгляд отпугивал желающих ударить по плечу в знак поддержки — Фа Пинг был первым из отряда, кто смог ударить капитана. Ожидаемой радости не было, но мрачное удовлетворение ворочалось где-то глубоко в душе Мулан. И чего она этим добилась вообще? Перед сном Фа Пинг, несмотря на известную всем товарищам тягу к теплу, выбрал место подальше от костра и подальше от вышеупомянутых. Мулан знала, что языки у них чешутся, но сейчас она могла лишь предложить им оторвать ненужный орган. Она едва смогла отбиться от полноценного осмотра врача. Он был немолодым, добрым мужчиной, похожим на монаха. Он наложил повязку на отекшую ногу, посоветовав держать по возможности выше головы, вправил и перевязал пальцы, зафиксировав их при помощи какой-то первой под руку попавшейся ветки, даже угостил каким-то отваром, что ненадолго снял боль, позволяя уснуть после отбоя. Даже шушукавшиеся не продержались долго — Ли Шанг имел привычку доводить всех до изнеможения на тренировках. При постоянной угрозе нападения это было глупо, но солдаты могли лишь подчиняться. Мулан распахнула глаза, пытаясь сообразить, что могло её разбудить. Самой простой причиной была тупая боль в ноге и боку. Лагерь спал. Ночь выдалась тёмная и холодная. Слабые, слишком далекие сейчас, угольки костра не грели и не освещали толком. Мулан перевернулась на левый бок, кутаясь в одеяло. Если быть честной, она уже давно начала уставать от солдатской жизни. Быть может, выйти замуж было не такой уж и плохой идеей? Но тогда отец точно оказался бы здесь. Раны вновь потянуло, как будто желая напомнить о возможности их появления на теле другого человека. Нет. Нельзя было отступать. Точно не сейчас. Вдруг она почувствовала присутствие чужой тени за своей спиной. Сглотнув вязкую слюну, она осторожно нащупала тренировочную бамбуковую трость около спального мешка. Не стоит кричать и будить других. Что если это окажется просто заплутавший караульный? Фа Пинг выставит себя полным идиотом. — Фа Пинг, спишь? — спросила тень. Молодой боец тут же сел, поворачиваясь на голос. — Капитан? Что вы тут делаете? Что-то случилось? — зашептал растерявшийся Пинг. Ли Шанг казался немного растерянным, да и видеть его в полном обмундировании посреди ночи было странно. Мулан почувствовала странный укол расстройства. Что он вообще тут забыл? — Ты… Кхм… Ты хороший боец, Фа Пинг. Многому научился, — кашляя и теряясь произнёс капитан, пока Пинг раздумывал, нужно ли ему подняться и как следует отдать честь капитану. Пинг кивнул. — Да, сэр. Спасибо. Повисла тишина. Мулан не хотела этой тишины. Быть честной, сейчас она предпочла бы ворочаться или нюхать чужие пятки (что тоже случалось), чем сидеть здесь, ожидая непонятно чего. Она была раздражена появлением Шанга и никак не могла понять почему настолько сильно. — Кхм. У тебя есть жена, невеста? — выпалил Шанг. — Эмм… Нет, сэр, — заторможенно ответил Пинг и услышал облегчённый вздох. Спрашивать то же у капитана ему не хотелось, да все и без того знали, что он завидный жених. — О, вот как. Ну что ж, я пойду. Это было похоже на совершенно идиотский сон. Мулан такое даже в горячке не смогла бы придумать. Сделав пару шагов, Шанг обернулся, будто вспомнив что-то. Фа Пинг нацепил на лицо вежливость. — А, кстати, как твои раны? Кажется, я перестарался, — виновато спросил капитан. — Всё в порядке, сэр. Синяки обычное дело для мужчин, — отозвался Пинг. — Да. Да, конечно. Ну я пойду тогда. — Так точно, сэр. Лишь когда шаги Шанга стали не слышны, Мулан выдохнула, схватилась за ноющий бок и повалилась обратно на спальник. Визит капитана пробудил совершенно не те чувства, которые, наверняка, должен был. Она чувствовала лишь раздражение и злость. Справедливо решив, что на тренировке с Пинга сегодня будет мало толка, его поставили в дневной клеточный караул. Особенно на этом настаивал добродушный толстяк Чьен По, стоит как-нибудь угостить его, если только будет чем. Пленника сегодня оставивили в покое, но Мулан знала, что это обманчиво. Начальство искало, а то и делало инструменты для того, чтобы лишить осточертевшего всем гунна зубов, а потом языка, потому что никто уже не верил, что он скажет хоть что-то. Стараясь быть незаметной, Мулан то и дело посматривала на пленника, отыскивая последствия вчерашних пыток. Почему-то ничего нового не бросалось в глаза. Странно. Что-то было не так с волосами. Она нахмурились, отворачиваясь, заставляя себя не думать о мужчине. Завтра, послезавтра — на днях его точно убьют. Не имеет смысла смотреть на него. Тем более жалеть. Но отчего-то хотелось повернуться. Мулан скрипнула зубами, сжав копьё сломанными пальцами, отвлекая себя на реальную жизнь. В этой жизни она была китайским воином Фа Пингом. Один из сменщиков караульных не удержался и хлопнул Пинга по плечу. Боец шикнул и хмуро посмотрел, сбрасывая чужую руку. Едва ли простаивание в одной позе действовало позитивно на раны, а близость гунна — на разум. Похлопавший поднял руки, сдаваясь и почти извиняясь — не хотелось оказаться следующим избитым. Ловкости у юного бойца было не занимать, как и крутого норова. Походная баланда не лезла в горло, последние лепёшки она тогда отдала гунну, а потому теперь нехотя прихлёбывала сурпу. Завтра тренировки, ей необходимы силы. Вторую половину дня Пинг провёл рядом с лекарем: сначала перевязали его ногу, а после он просто помогал старику чем мог — принеси-подай. Вечерняя каша была съедена полностью, старик утомлял не столько поручениями, сколько ворчанием, которое обязательно нужно было слушать. Недоволен он обычно бывал всем. Потому стоило отряду вернуться с гор, Пинг уже был у костра. Ночь вновь была тёмная, а Мулан всё никак не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок и вздыхая. Её соседям, лежащим у костра, это надоело, потому они быстро спровадили Пинга в конец лагеря, где он не будет тревожить сон уставших после тренировки вновь повышенной сложности. Фа Пинг понимал их, а потому беспрекословно ушёл к краю лагеря, стараясь не уронить на чью-нибудь голову спальный мешок. Когда Мулан устроилась на новом месте, она поняла, что бессонница стала её наказанием — тепло стремительно растаяло в воздухе, стоило ей уйти от костра. Но делать было нечего. Она плотнее укуталась в повседневную одежду, потом в спальный мешок и прижала колени к груди, обняв ноги руками. Это мало помогало сохранить тепло, но холод вообще должен был помочь ей уснуть. Чтобы не мёрз нос, она уткнулась им в собственные колени. Животных не было слышно, только нестройный храп и свист спящих китайцев. Мулан прикрыла глаза. Спать не хотелось напрочь. Она раздумывала над ночной прогулкой — ходят же по нужде ночью парни, — но поняла, что не хотела бы опять стать свидетелем этого действия, и поежилась. Почему-то вспомнилась клетка, но о ней она запрещала себе думать. Старательно она принялась вспоминать родной дом, это навевало тоску. Она стала думать о тренировках, о том, что мог выдумать Ли Шанг, потом почему-то вспомнила, как на поле стегали медленно тянущихся быков, потом подумала о своём мече, о том, что его надо бы отполировать, а это значит снова просить у Лина полировочный камень и кусок кожи. Она вновь открыла глаза в ночную мглу. Лагерь храпел, ноги затекли и раненная особенно ныла, бок тянуло тоже. Но проснулась-то она не из-за этого? Мулан тихо вздохнула, решила сделать вид, что спит, трусливо прикрыла глаза и тут же ощутила большую руку, закрывающую ей рот. Глаза распахнулись сами собой. — Тш, — шикнул в темноте знакомый голос. Это не был голос Шанга, да ему и незачем было бы закрывать ей рот. Она попыталась обернуться и на удивление у неё это получилось. Брови взлетели вверх, когда взгляд напоролся на два маленьких огонька. Мужчина быстро огляделся, поднялся и потянул её за запястье следом. Мулан не сразу поняла, что рот у неё больше не закрыт. — Как ты выбрался? Там же стража, — быстро зашептала она, поднимаясь и тоже оглядываясь. — Ты не хочешь это знать, — ответил гунн. — Времени мало, уходим, — скомандовал гунн, вновь подцепил её руку и уверенно пошёл прочь. Мулан вопреки все разумным идеям не закричала и не попыталась освободиться от его захвата. Лишь рефлекторно в спешке схватила свой меч и тихо зашагала следом. Не медля, но и не слишком быстро, чтобы не создавать ненужный сейчас шум, они вышли за пределы лагеря. Пройдя ещё около пятнадцати минут, они вышли к двум привязанным коням, один из которых принадлежал Мулан. Хан, её конь, тихонько фыркнул. Гунн отпустил её руку, отвязал Хана, помог Мулан сесть и лишь потом забрался на своего коня. Они лёгкой рысцой направились к горному перевалу, уверенно минуя прямую дорогу, которая пролегала через то место, куда их водил тренироваться Шанг. Гунн держался впереди, пролагая им дорогу по заснеженным предгорьям. Когда лагерь остался далеко позади, Мулан вдруг опомнилась, покрепче схватилась за гриву Хана — ни поводьев, ни седла не было. — Что происходит? — почти выкрикнула она, нагнав гунна. — Мне нужно вернуться в лагерь. Завтра тренировка. Если я не являюсь, капитан меня убьёт! Мужчина изогнул одну бровь и ухмыльнулся. — Я тебя краду. Если бы Мулан не сидела верхом, она бы совершенно точно замерла на месте. Что значит крадёт? Как? Зачем? У кого, в конец концов? Мулан поджала губы и выпрямилась, насколько это было возможно. — Но я могу вернуться и доложить о твоём побеге! — Гунн молчал. — Ты меня даже не связал! Хан фыркал, мужчина снова повернул голову и посмотрел прямо в её глаза, полные бессмыслицы. — Можешь, — согласился он и замолчал, не останавливаясь ни на секунду. Мулан снова отстала, остановила коня и растерянно смотрела на удаляющуюся фигуру гунна. Она оглянулась в ту сторону, где был лагерь, но отсюда его уже было не видно. Что будет если она вернётся? Хан недовольно фырчал и кружил на месте. Неуверенность хозяйки начинала его бесить. Но Мулан ударила коня по округлым бокам и рысью бросилась вперёд. — Скажи своё имя! — хмуро окликнула она гунна, как только поравнялась с ним. Мужчина лениво посмотрел на скачущую рядом. — Модэ, — наконец сказал он и легко похлопал своего коня по крупу. Конь ускорил шаг. Они уже успели пересечь гору и отсюда был хорошо виден спуск вниз, а за ним — степь без края, лишь местами проглядывали овраги, кусты и одинокие деревья. Мулан ненадолго задумалась, приотставая, что-то тихо шепча, а затем вновь подогнала Хана. — Ты дракон! — выкрикнула она, не удержавшись. — Ты правда дракон! В ответ она едва расслышала смешок. Никто точно не знал, как он выглядит, но его имя было известно далеко за пределам царства гуннов. Генерал бы удавился, узнав, кто этой ночью сбежал из его рук. То же чувство, которое пробудилось в ней, когда она смогла ударить Шанга, сейчас снова заворочалось внутри, едва ли не замурлыкало довольно. Было трудно думать, мчась так быстро на коне вниз по склону горы. Встречный ветер разметал волосы, перехватывал дыхание, что-то обрывалось и вновь поднималось в ней, когда конь перепрыгивал через камни. Мулан молчала в такт гунну. К рассвету они добрались до какой-то одинокой юрты. Рядом с ней бродила небольшая отара овец, возле которых седой старик что-то строгал из куска дерева. Увидев их, старик поднялся, приложил ко лбу руку и внимательно всмотрелся в спешившихся всадников. Мулан едва смогла разжать окоченевшие пальцы, ноги, казалось, превратились в ледышки. Шанью что-то сказал на своём языке, и старик, слишком проворно для своих лет, вскочил на коня гуннов, и помчался на северо-запад. Овцы с тупым равнодушием проследили за ним и продолжили щипать траву. Мулан замешкалась, но гунн уже поднимал полог юрты, потому она наказала Хану никуда не уходить и шмыгнула следом за мужчиной. Юрта была обставлена скупо, если Мулан могла себе позволить разбираться. Посреди неё горел очаг, на котором булькал какой-то суп, дым уходил в отверстие в потолке. От огня разливалось тепло и Мулан только сейчас разрешила себе заметить, как устала и продрогла. Плечи опустились, бледное, почти снежное, тело бросило в дрожь. Переутомившаяся нога подвела и Мулан осела на пол, больно ударив сломанные пальцы. Тихий стон привлёк внимание гунна, который тут же повернулся к ней, отвлекаясь от котелка. Мужчина окинул взглядом юрту, направился к сундуку и, вынув оттуда тёплую шубу, быстрым шагом приблизился к Мулан. Её зубы громко стучали, тело сотрясала крупная дрожь, руки в бессмысленном порыве обнимали за плечи. Гунн накинул на её плечи тёплый мех, под весом которого она тут же согнулась, затем подхватил её одной рукой и перенёс на кровать, что стояла в другом конце юрты. Одеялом, лежавшим на кровати, он тоже укрыл её. Мулан усмехнулась, не переставая дрожать — у гунна видок был не лучше. Хотя, судя по обжигающему её телу, он прошедшей ночью не замёрз. Она покорно лежала на кровати, придавленная весом тепла, а потому смогла хорошо разглядеть его спину, когда он направился к огню. Похоже, отрепья, оставшиеся от его одежды, мешали ему — он сорвал остатки рубашки и кинул в костёр. Как она и думала, спина тоже была исполосована. Глубокие раны, не дождавшиеся должной заботы, уже начинали гноить. По крайней мере, Мулан надеялась, что начинали. Через пару минут гунн вернулся с тарелкой горячей похлёбки, посадил девушку и протянул ложку невероятно соблазнительной сейчас сурпы. Мулан уже не раз видела голый торс мужчин, да и те тряпки, что висели на гунне раньше, мало что скрывали, но сейчас ситуация была необычная. Мулан залилась краской, закрыла глаза, но покорно открывала рот. Не станет же он тащить её за собой только чтобы потом отравить? Похлёбка была вкусной, жирной и быстро согревала её изнутри. Мясо и прочую гущу мужчина, похоже, оставил ей на потом. Напоив, он вернулся к костру и сам принялся есть. Скоро Мулан перестала дрожать. Теперь она могла сделать что-нибудь. — Нужно обработать твои раны на спине, — сказала она, гунн обернулся и согласно кивнул. — Нужна тёплая вода, тряпки, есть какие-нибудь мази? И перевязка, — перечислила Мулан, выбираясь из-под одеял. Нашлось всё, хоть мазь и казалась Мулан подозрительной, гунн не выказал ни малейшего сомнения, подавая ей склянку. Шанью терпеливо лежал на кровати, повернув голову в противоположную от Мулан сторону, чему она была только рада. Когда кто-то смотрел, у неё всегда всё норовило выпасть из рук. На раны было страшно смотреть, ужасно — прикасаться. Ей казалось, что каждое касание должно приносить сумасшедшую боль, но мужчина лишь изредка шипел, когда ей приходилось промывать особенно глубокие отрезки ран. От шипения она вздрагивала, будто каждый раз забывала, что помогает живому человеку. Тридцать семь полос пересекали спину. Некрасивое число, значит не единожды удары накладывались друг на друга. Воду в тазу пришлось менять пять или семь раз — она сбилась после четвёртого. Выжимать тряпку тоже пришлось наловчиться — сломанные пальцы тревожить не хотелось. Промытые раны слабо кровили, как будто крови почти и не осталось в теле гунна. Четыре отрезка длиной с её палец неплохо было бы зашить, но Мулан боялась сделать неправильно, поэтому делала лишь то, в полезности чего точно была уверена. Несмотря на вновь открытые раны, сейчас спина выглядела лучше. Она в очередной раз поменяла воду, чистой влажной тряпкой ещё раз прошлась по спине мужчины и немного замешкалась. — Если нужно зашить, шей. От звука его голоса Мулан вздрогнула, смысл сказанного не сразу до неё дошёл. Не умела ли она зашивать раны? Скорее умела, чем нет. Ей не раз приходилось помогать лекарю, но чаще всего это были глубокие раны на руках. Спина была чем-то новым. Она помедлила. Шанью казался тем, кто знает, о чём говорит и ничего лишнего не произносит вообще. Она поджала губы. Зашить действительно было бы хорошо, но это будет больно. И, очень вероятно, что будет хуже, если она струсит. Она вздохнула и нашла иголку с ниткой в сундуке, указанном гунном. Иголка была большая, толстая, но кончик острый и тонкий, словно волосок. Кожа гунна поддавалась нелегко, и у Мулан начали подрагивать руки от слишком сильных попыток успокоиться. Однако мужчина продолжал молчать, даже когда пару раз она больно дёргала продетую нить, стараясь шить туже. Ей казалось что это длилось целую вечность или, как минимум, целый день, но на самом деле прошло не более получаса. В двух местах шов был идеальным, большей частью — хорошим, в одном месте — немного кривым и слишком расслабленным — тогда она услышала, как шанью выдыхает воздух через сжатые зубы и поспешила. Но в общем и целом работа была лучше, чем ничего, и уж точно лучше, чем прежде — так убеждала себя Мулан. — Я не лекарь, — с обвинением сказала она, когда перевязывала торс гунна с его помощью. Без его рук, поддерживающих бинты, ей бы пришлось вертеться вокруг него. Тонкие руки не могли соединиться, даже если бы Мулан прижималась к мужчине вплотную. К тому же пальцы на левой руке всё ещё были сломаны, нога тоже всё ещё ныла и протестовала против долгой ходьбы. На её слова мужчина ответил лишь смешком. — Что смешного? — Мулан нахмурилась. Говорить с ним, находясь за спиной, было как-то спокойнее. — Ничего, — гунн пожал плечами, перехватил её руки, когда в очередной раз передавал бинт, и по очереди поцеловал ладони. — Спасибо, не-лекарь. Мулан замолчала, продолжая свою работу. Этот порыв шанью напомнил ей, где она и что она делает. Кажется, она не понимала ни первого, ни второго. Он сказал, что украл её. Зачем? О предки, как она довела ситуацию до этого? Хорошенько закрепив бинт, Мулан сложила руки на груди и уставилась в затылок гунна. — Итак, ты шанью Модэ. Я не буду спрашивать, как ты попал в плен и как бежал. Это уже случилось. Зачем тебе понадобилась я? У меня нет никаких сведений о военных планах, за меня не дадут никакой выкуп, меня никто не придёт спасать. Так зачем тебе я? Она строго смотрела в его спину, как будто именно она могла дать ответ на её вопрос. Мулан уже заметила привычку гунна не спешить с ответом и отвечать на вопрос вопросом. Поджав губы, она думала над своим ответом. Зачем она потащилась за ним, когда могла вернуться в лагерь и поднять тревогу? У него ведь даже не было оружия — он бы не смог выстрелом в спину убить её. Так почему она помчалась за ним, неизвестно куда, а не в свой лагерь к своим товарищам? — Ты думаешь над своим ответом? — спросил гунн, растягивая слова. — Правильно, — похвалил он. Значит, он спросит о том же. Шанью тяжело поднялся и подошёл к сундуку. Давно следовало переодеться. Он достал штаны, какую-то странную рубашку, сапоги. Мулан отвернулась, оставшись сидеть со скрещенными руками. Шорох одежды сбивал её с попыток мыслить. Спустя пару мгновений он завершился несколькими притопами сапогов. Мулан вновь повернулась и открыла глаза, не переставая хмуриться. Взгляд упал на очаг, в который гунн подбрасывал новые дрова, устроившись перед огнём на корточках. Затем он поднялся, вернулся к кровати, остановился напротив. Мулан не шелохнулась, упёршись взглядом в пояс штанов шанью. Его рука протянулась к ней и осторожно поддела подбородок, поднимая голову. Не вздрогнув, она посмотрела прямо на него. — Ты слишком хороша, чтобы остаться там, — прямо сказал гунн, не отрывая от неё взгляда, и большим пальцем огладил её щёку. — Я подожду твоего ответа, Мулан. У тебя будет достаточно времени подумать, — немного помолчав, он добавил, — отдыхай. Всё в твоём распоряжении. До неё донёсся топот копыт, всадников точно было несколько. Вскоре послышалась гунская речь и шанью, захватив какую-то накидку, вышел из юрты. Мулан поняла, что теперь вернуться точно не могла. Тело, как назло, тотчас же дало знать, что бессонная ночь не идёт на пользу. Веки потяжелели. Но промелькнувшая птицей мысль сорвала её с кровати. Мулан прошагала к выходу, задрала полог и уверенно посмотрела на обернувшегося шанью. Рядом с ним стояли четыре или пять гуннов, крупные, не сравнить с китайцами, однако шанью всё же оставался самым грозным. Все устремили взгляды на сделавшую шаг на свет девушку. — Я не буду отсиживаться в стороне! — сообщила она, опустила полог и скрылась в юрте, краем глаза заметив ухмылку шанью. За спиной снова возобновился разговор, Мулан не понимала ни слова и не видела смысла подслушивать. Едва добравшись до кровати, она упала и прикрыла глаза. Нужно будет обязательно проследить за её семьёй, они должны остаться целы. С усилием натянув одно из одеял, она повернулась к стене, удобно устраивая раненную руку. Да. Время ещё будет.