Грех трех сестер

Тени старинной библиотеки Блэков извивались как живые, обвиваясь вокруг высоких стеллажей с древними фолиантами, чьи переплеты пахли вековой пылью, запретными заклинаниями и чем-то неуловимо сладким — как будто страницы были пропитаны не только чернилами, но и слезами, и потом, и другими, куда более интимными жидкостями тех, кто осмеливался читать эти книги в глубокой ночи, когда даже портреты предков засыпали тяжёлым сном, оставляя тёмные коридоры особняка во власти тех, кто не боится тени. Андромеда прикусила губу до крови, когда её ладонь скользнула под тонкий шёлк ночной рубашки, и пальцы сами собой нашли то горячее место между ног, которое пульсировало уже добрый час — с тех пор, как она украдкой увидела, как Беллатрикс выходит из ванной, вся мокрая, с каплями воды, стекающими по обнажённым плечам, по изгибам упругих бёдер, по той едва заметной впадинке между грудями, где застряла одна-единственная капля, будто специально, чтобы Андромеда представила, как она слизывает её языком, медленно, чувственно, заставляя сестру застонать. — Долго ещё будешь прятаться, Дромеда? Голос прозвучал прямо у уха, обжигая горячим дыханием, и Андромеда ахнула, чувствуя, как её руку резко отрывают от подола и прижимают к холодному дереву стеллажа, а всё тело вдруг оказывается прижатым к чему-то твёрдому, горячему, мокрому — Беллатрикс стояла за ней, обнажённая под распахнутым шелковым халатом, и Андромеда чувствовала каждую выпуклость её тела, каждый изгиб, каждую шероховатость старых шрамов, оставленных тёмными заклятиями, и эти шрамы были такими же частью её, как и эти ненасытные пальцы, которые уже скользили по её животу, уже задирали ночную рубашку, уже впивались в кожу бёдер, оставляя синяки, которые завтра придётся скрывать под высокими воротниками и длинными юбками. — Ты знала, что я приду, — прошептала Беллатрикс, и её губы скользнули по шее Андромеды, оставляя влажный след, который тут же высыхал от жара её кожи, — ты знала, и всё равно пришла, вся дрожащая, вся мокрая, вся готовая. Её рука резко рванула вниз, и тонкая ткань ночной рубашки разорвалась с тихим шуршанием, обнажая грудь, которая тут же была сжата жадными пальцами, и Андромеда застонала, чувствуя, как ногти Беллы впиваются в её нежную кожу, оставляя красные полосы, которые будут болеть завтра, будут напоминать ей о том, как она стояла здесь, в библиотеке, где каждый фолиант был свидетелем её позора, и как её собственная сестра трахала её пальцами, всё быстрее, всё жёстче, заставляя её кричать, но никто не услышит — стены в доме Блэков были толстыми, а портреты слишком хорошо знали, что иногда лучше притвориться глухими. — Кончай, — приказала Беллатрикс, и её голос звучал как заклинание, от которого невозможно ослушаться, — кончай сейчас же, Дромеда, или я заставлю тебя ждать до утра. И Андромеда кончила, сжавшись вокруг пальцев сестры, чувствуя, как по её внутренностям разливается горячая волна, а губы Беллы прижимаются к её уху, шепча что-то грязное, что-то такое, от чего становится ещё жарче, ещё стыднее, ещё невозможнее остановиться. И тут же — шорох. Тихий, едва уловимый, но Беллатрикс услышала. Она резко обернулась, всё ещё держа Андромеду за волосы, и её глаза сверкнули в полумраке, как у хищницы, почуявшей добычу. — Выходи, Цисси, — её голос был сладким, как яд, — или тебе нравится подглядывать? Нарцисса вышла из тени, её бледное лицо сверкало в свете луны, пробивавшемся сквозь витражное окно, а губы были слегка приоткрыты — она дышала часто, прерывисто, и её пальцы судорожно сжимали подол ночной рубашки, которая была явно промокшей в самом интересном месте. — Я... я просто... — Ты просто хотела посмотреть, — Беллатрикс отпустила Андромеду, которая тут же рухнула на колени, всё ещё дрожа от оргазма, и сделала шаг к младшей сестре, — или, может быть, ты хотела присоединиться? Её рука потянулась к Нарциссе, и та замерла, как кролик перед удавом, когда пальцы Беллы скользнули по её щеке, затем вниз, к горлу, к декольте, к тому месту, где тонкая ткань скрывала учащённо бьющееся сердце. — Ты вся дрожишь, — прошептала Беллатрикс, — и пахнешь возбуждением. Она рванула ткань, и Нарцисса ахнула, когда холодный воздух коснулся её обнажённой груди, а пальцы сестры уже сжимали её, щипали, заставляя стонать, и всё это время Беллатрикс смотрела ей в глаза, словно проверяя, как далеко можно зайти. — Ложись, — приказала она, указывая на стол, заваленный книгами, — и раздвинь ноги. Нарцисса попыталась протестовать, но её тело уже слушалось, уже падало на твёрдую поверхность, уже раздвигало бёдра, обнажая ту самую влажную, розовую плоть, которая пульсировала в такт её учащённому дыханию. — Какая же ты грязная, Цисси, — прошептала Беллатрикс, проводя пальцем по её киске, собирая влагу и размазывая её по бёдрам, — вся мокрая от того, что смотрела, как я трахаю нашу сестру. Андромеда подняла голову и увидела, как Нарцисса зажмуривается, когда пальцы Беллы входят в неё, сначала один, затем два, двигаясь в том же ритме, что и в ней самой всего несколько минут назад, и она почувствовала, как между её собственных ног снова становится тепло и влажно. — Лижи её, — Беллатрикс повернулась к Андромеде и указала на Нарциссу, — сейчас же. Андромеда поползла вперед, её язык высунулся сам собой, и когда он коснулся киски сестры, та взвыла, её бёдра дёрнулись навстречу, а пальцы вцепились в её волосы, прижимая сильнее, глубже, и Беллатрикс наблюдала за этим, одной рукой лаская собственную грудь, а другой — играя с клитором Нарциссы, заставляя её кричать, когда оргазм накрывал её, горячий и неудержимый. — Теперь ты, — она потянула Андромеду за волосы, заставляя её встать на колени перед собой, — мне нужно вознаграждение за такое шоу. И Андромеда поняла, что отказываться бесполезно. Её губы обхватили клитор Беллатрикс, её язык скользил по влажным складкам, её пальцы впивались в бёдра сестры, когда та двигалась, используя её рот для собственного удовольствия, и где-то рядом стонала Нарцисса, всё ещё не пришедшая в себя, и весь этот грех, вся эта грязь, вся эта невозможная, запретная страсть смешивались воедино, оставляя после себя только тени на стенах, которые шевелились чуть сильнее, чем должны были, и треснувшее зеркало, в котором на мгновение мелькнуло что-то — или кто-то — посторонний. Но сёстры этого не заметили. Им было не до того.