Щели в стенах

Рассвет над Черным Озером был хрустальным и ледяным. Первые лучи солнца, острые как алмазы, пробили серую пелену предрассветных туч, залив заснеженный берег и черную воду холодным, чистым светом. Гермиона и Драко стояли у кромки воды, все еще в объятиях, но уже не погруженные в тишину ночи. Мир просыпался, а с ним просыпалась и суровая реальность. Дрожь в левой руке Драко, сначала едва заметная, теперь была явственной – мелкая, постоянная вибрация, пробегавшая от плеча к кончикам пальцев. *Нектар* окончательно отступил, оставив его один на один с проклятием Беллатрикс и смутным воспоминанием о ночной стабильности. Он не отстранился, не попытался скрыть ее. Он просто сжал кулак, ощущая знакомое, унизительное биение под кожей, и глубже втянул воздух, пахнущий снегом и озерной свежестью. – Вернулось, – констатировал он тихо, без горечи, лишь с усталым принятием. Его взгляд был прикован к далекому горизонту, где солнце поднималось над горами. – Но… не так сильно, как раньше. После… после всего. Как будто вихрь что-то выжег. Или… – он посмотрел на Гермиону, стоящую рядом, ее рука все еще была теплой в его здоровой ладони, – …или ты что-то приглушила. Гермиона прижалась к нему, делясь теплом своего тела. – Мы приглушили, – поправила она мягко. – Вместе. Это начало. А я сегодня же пойду в Запретную секцию. И к Помфри. И к Снейпу. Мы *найдем* путь, Драко. Не костыль. Лекарство. Он кивнул, и в этом кивке была вера. В нее. В их общую силу. Но когда они, рука об руку, направились обратно к замку, его плечи снова обрели знакомую осторожную напряженность. Ночь у озера, их поцелуй, их признания – все это оставалось в хрупком пузыре уединения. Двери Хогвартса распахнулись перед ними, и этот пузырь лопнул с первыми же шагами по Главной лестнице. Шепот. Не один. Десятки. Он прокатился по каменным стенам, как эхо. Гриффиндорцы, спешащие на завтрак, замерли, уставившись. Слизеринцы, спускающиеся из своих подземелий, остановились, их лица исказились от шока, презрения, а у некоторых (Блейз Забини) – от смутного любопытства. Пэнси Паркинсон стояла на площадке, опершись о перила, ее красивое лицо было бледным от ярости, а глаза метали отравленные стрелы в их соединенные руки. Даже нейтральные Пуффендуйцы и Когтевранцы перешептывались за спинами. – Видела? Рука об руку! Прямо как… – …после той ночи в оранжерее! Говорила же Паркинсон! – Но Малфой? И Грейнджер? Это же… кощунство! После всего! – Смотри, он дрожит… как всегда… – А она? Она что, с ума сошла? Из-за чего? Из жалости? Слова, острые как осколки стекла, впивались в Гермиону. Она чувствовала, как Драко замирает рядом, его пальцы сжимают ее руку почти болезненно. Его лицо стало каменной маской, но под ней она чувствовала волну стыда и гнева – гнева не на них, а на себя, на свою дрожь, выставленную напоказ. – Не обращай внимания, – прошептала она ему, повышая голос, чтобы он был слышен не только ему: «Идем. Завтрак нас ждет». Она подняла подбородок, глядя прямо перед собой, ее шаг был твердым, несмотря на учащенное сердцебиение. Она вела его сквозь строй осуждающих взглядов и шепот, который теперь звучал громче, превращаясь в гул. Большой Зал встретил их гробовой тишиной, которая на мгновение воцарилась, когда они появились в дверях. Потом гул возобновился, став еще громче, еще враждебнее. Гермиона направилась к гриффиндорскому столу, не отпуская руку Драко. Она видела, как Гарри вскочил, его лицо было бледным и растерянным. Рон сидел, уставившись в тарелку, его уши пылали багрянцем, кулаки сжаты на коленях. – Гермиона, – Гарри сделал шаг навстречу, его голос дрогнул. Он посмотрел на ее руку в руке Драко, на его бледное, отстраненное лицо. «Что… что происходит? Правда, что ли? Ты и… он?» – Да, Гарри, – ответила Гермиона четко, громко, чтобы слышали за соседними столами. «Драко и я. Это правда». Она почувствовала, как Драко вздрогнул рядом, но не отдернул руку. Его взгляд скользнул по лицам гриффиндорцев – шокированным, недоверчивым, враждебным. Рон поднял голову. Его глаза, обычно веселые, были полны ярости и боли. – И он… он это? – он яростно ткнул пальцем в дрожащую левую руку Драко, которая была видна всем. «Он что, игрушка для твоей спасательной мании, Гермиона? Или ты забыла, чем его семейка занималась? Чем он занимался? Фред! Помнишь Фреда?!» Слова Рона ударили, как нож. Гермиона побледнела. Драко замер. Его рука в ее руке стала ледяной. Дрожь усилилась, распространяясь по всему телу. Он пытался сдержать ее, втянув щеки, но это было бесполезно. Его лицо исказилось от стыда и ярости – ярости на Рона, на себя, на эту проклятую слабость. – Рон! – рявкнул Гарри, хватая друга за плечо. «Замолчи!» – Нет, Гарри! – вырвалось у Рона, он встряхнулся. «Она должна услышать! Он – Малфой! Дрожащий, трусливый…» Драко вырвал свою руку из руки Гермионы. Не отстранился от нее. Шагнул вперед, между ней и Роном. Его движение было резким, но не агрессивным. Защитным. Он стоял, слегка пошатываясь от усилия сдержать дрожь, его лицо было белым как мел, но глаза… глаза горели холодным, опасным огнем. Не малфоевской надменностью. Чем-то глубже. Личным. – Говори обо мне что угодно, Уизли, – его голос был тихим, хриплым, но резал тишину Зала как лезвие. «Оскорбляй. Плевать. Но тронь ее – одним словом, одним взглядом – и узнаешь, почему даже после всего меня все еще боятся. Я не тот мальчишка, которым был. И моя… дрожь, – он с ненавистью выплюнул слово, – …не делает меня беззубым. Запомни это». Тишина в Зале стала абсолютной. Даже слизеринцы замерли, пораженные. Рон смотрел на Драко, его ярость сменилась шоком. Он видел не позера, не жалкую фигуру. Он видел человека, готового сражаться. За нее. Несмотря ни на что. Гермиона подошла к Драко, встала с ним плечом к плечу, ее рука снова нашла его. Дрожь передалась ей, но она не отпустила. – Он не игрушка, Рон, – сказала она, глядя другу прямо в глаза. Голос ее дрожал от эмоций, но был тверд. «И не проект для спасения. Он человек. Со своей болью. Со своей борьбой. И я… я люблю его. Это мой выбор. Мое решение. Я не прошу тебя понять. Прошу… уважать. Или хотя бы молчать». Рон смотрел на нее, потом на Драко, на их соединенные руки, на его дрожь, которую он больше не пытался скрыть. На его глаза, полные вызова и… чего-то, что Рон никогда не видел у Малфоя – искренней, жертвенной защиты. Что-то сломалось в его ярости. Он отвернулся, резко опустился на скамью, уткнувшись лицом в руки. Его плечи вздрагивали. Гарри сел рядом, положив руку ему на спину, его взгляд на Гермионе был полон боли, замешательства, но и… зарождающегося понимания. Шум в Зале возобновился, но уже не с прежней враждебностью. Было больше шепота, удивления, пересудов. Гермиона повела Драко к слизеринскому столу. Он шел, высоко подняв голову, не обращая внимания на взгляды Паркинсон, Гойла или других. Его рука в ее руке дрожала, но он держался. Они сели рядом, на краю стола, игнорируя осуждающие взгляды одних и любопытные – других. Завтрак прошел в напряженном молчании между ними и окружающим миром. После уроков их вызвала Макгонагалл. В ее кабинете, помимо директора, был Северус Снейп. На столе лежал новый артефакт – не сфера и не купол, а нечто, напоминающее сложенный веер из бледного, почти прозрачного камня, испещренного жилками золота. От него веяло теплом и… ожиданием. – *Пламя Единства*, – представила Макгонагалл. Ее взгляд был серьезным, оценивающим. «Самый сложный из трех основных артефактов проекта. Он не исцеляет раны и не поглощает боль. Он… зажигает искру понимания. В тех, кто готов ее принять. Но для его активации требуется не синхронизация в уединении. Требуется… публичная демонстрация истинного, неколебимого доверия между представителями враждующих лагерей. Искра, зажженная перед глазами других, должна разжечь пламя в их сердцах». Гермиона почувствовала, как рука Драко в ее руке сжалась. Публично? Сейчас? Когда весь Хогвартс только и говорит об их «безумии»? Когда его дрожь видна всем? Когда Рон ненавидит, а Паркинсон жаждет мести? – Где? Когда? – спросила Гермиона, стараясь скрыть тревогу. – Завтра. В полдень. В Косом переулке, у фонтана Диагональной Гармонии, – ответил Снейп, его черные глаза изучали Драко, его дрожащую руку. «Место выбрано не случайно. Оно открыто. Видимо. И… насыщено воспоминаниями о разделении». Он имел в виду и разрушения войны, и вечную вражду между «чистыми» и «грязнокровками». – Это ловушка, – тихо сказал Драко. Он не смотрел на них. Смотрел на *Пламя Единства*. «Для нас. Для проекта. Люциус… он узнает. Он использует это. Он…» – Он попытается, – прервала Макгонагалл резко. «Но именно поэтому это необходимо. Чтобы показать, что страх и ненависть – не единственные силы, правящие миром. Что доверие, даже самое хрупкое, может зажечь свет. Даже в Косом переулке». Она посмотрела на них. «Это ваш самый сложный вызов. И самый важный. Вы готовы?» Гермиона посмотрела на Драко. Он был бледен. Дрожь пробегала по его руке, по плечу. В его глазах был страх. Но не паника. Была решимость. Та самая, что зажглась у озера и окрепла в Зале Тайн. Он встретил ее взгляд и медленно кивнул. – Мы готовы, – сказала Гермиона за них обоих, сжимая его холодные, дрожащие пальцы. «Мы зажжем это пламя». Вечером, в пустой классной комнате, куда они сбежали от любопытных взглядов, Драко тренировался. Он пытался удержать палочку, начертить простейшую руну в воздухе. Его левая рука предательски дергалась, линии получались кривыми, прерывистыми. Он стиснул зубы, бросая палочку на стол с тихим проклятием. Пот выступил у него на лбу. – Я не смогу, Гермиона, – прошептал он, опускаясь на стул, пряча лицо в здоровой руке. Дрожь теперь трясла все его тело. «Там… на виду у всех… я опозорю нас. Опозорю проект. Дам ему… Люциусу… то, чего он хочет. Доказательство, что я – слаб. Что я – сломанная игрушка». Гермиона встала перед ним на колени, взяв его дрожащие руки в свои. – Ты не слаб, – сказала она страстно, заставляя его поднять на нее взгляд. «Ты самый сильный человек, которого я знаю. Ты борешься каждый день. С болью. Со страхом. С прошлым. И завтра ты будешь бороться снова. На виду у всех. И эта борьба – не позор. Это мужество. Истинное мужество. И я буду с тобой. Каждую секунду. Наша искра – это не идеальная магия. Это наша правда. Наша любовь. Наше «вместе». И этого достаточно. *Ты* – достаточен. Дрожь и все». Он смотрел на нее, его серые глаза блестели от влаги. Страх в них не ушел, но его оттеснило что-то новое. Принятие ее веры. Доверие к ее словам. Он наклонился, прижав лоб к ее лбу. – Хорошо, – выдохнул он. «Ладно. Я попробую. Для тебя. Для нас. Чтобы зажечь это чертово пламя». Она обняла его, чувствуя, как его дрожь постепенно стихает под ее прикосновением, сменяясь глубокой усталостью. Они сидели так в тишине опустевшего класса, пока за окнами сгущались сумерки. Завтра их ждал Косой переулок. Толпа. Люциус. И их шанс зажечь пламя единства в самом сердце вражды. Дрожь Драко была их слабостью. Но их любовь, их доверие, их готовность стоять друг за друга перед лицом всего мира – это была их сила. Искра, способная разжечь любое пламя. Даже в кромешной тьме.