Валерия

Покушение произошло утром, когда город ещё не проснулся до конца. Александр Шульгин вышел из подъезда в пальто, шарф небрежно перекинут через плечо. Он всегда двигался быстро, размашисто, как будто догонял что-то невидимое — сделку, встречу, новый хит. Двор был серым, мокрым. После ночного дождя асфальт блестел, и в воздухе стоял запах сырости, бензина и увядающих листьев. У подъезда стоял его водитель — Юрий, двадцать лет, новенький, ещё без привычного цинизма. Он держал в руке термос с кофе и что-то говорил — о пробках, о туманах. Шульгин не слушал, только кивнул и потянулся к дверце машины. Первый выстрел прозвучал глухо, как хлопок пакета. Птицы взлетели с дерева. Юрий закричал, инстинктивно пригнулся. Шульгин обернулся и схватился за бок. Второй выстрел — почти сразу, в спину. Он сделал два шага назад, как будто хотел удержаться — но покачнулся и рухнул на асфальт, сжав зубы, не издав ни звука. Соседка на втором этаже закричала. Кто-то побежал. Нападавший скрылся быстро — темно-синяя куртка, капюшон, лицо не разглядеть. Камеры во дворе не работали. Полиция приехала через пятнадцать минут. Шульгина доставили в Боткинскую в критическом состоянии. Пуля прошла рядом с сердцем, задела лёгкое. Он потерял много крови. Реанимация. Интубация. Шансы — не больше пятидесяти на пятьдесят. Валерия узнала об этом через два часа. Телефон зазвонил, когда она кормила Арсения. Она не сразу поняла слова. Только фразу: «Шульгин. Покушение. Жив. В реанимации.» Мир сжался до одной точки. Всё исчезло — стены, люстра, голос радио. Остался только рёв в ушах, будто внутренний сиренный крик. Она стояла посреди кухни, прижимая трубку к уху, и не понимала, куда теперь двигаться — и кем она теперь будет.

***

Она ехала в такси, не замечая, как движется город. Фонари мелькали в окне, как линии ЭКГ. Сердце било медленно, как в вязком сне. В больнице пахло старым кафелем, антисептиком и осенью. Коридоры были пустыми, как в поликлинике после закрытия. Кто-то в белом прошёл мимо и не посмотрел на неё. — Валерия Юрьевна? — Врач был высоким, с узким лицом и голосом, который будто сразу извинялся. Она кивнула. — Ваш муж поступил с огнестрельным ранением. Состояние тяжёлое. Пуля прошла рядом с сердцем, задела лёгкое. Он без сознания. Но он жив. Жив. Это слово врезалось в сознание. Не «в порядке», не «всё будет хорошо». Просто — жив. — Можно... увидеть его? — голос её был ровным. Слишком ровным. Врач колебался. — Пять минут. Только не прикасайтесь. Он в аппаратах. Выдержите? Она кивнула снова. Он лежал под светом лампы — лицо бледное, губы почти синие. Грудь едва двигалась. Трубка торчала изо рта, проводов было так много, что казалось: его тело стало частью техники. Она стояла, не двигаясь, глядя на него. В голове было пусто. Ни воспоминаний, ни картин. Только он — муж, продюсер, партнёр, противоречие. Он был властным. Сложным. Часто резким. Иногда она боялась его. Иногда — восхищалась. Он создал её как артистку. И во многом — поглотил как женщину. И сейчас он лежал перед ней — без силы, без воли, без защиты. Валерия стояла и чувствовала, как что-то в ней тихо ломается. Не громко. Не трагично. А буднично, как ломается пластинка в старом проигрывателе. Медленно. Без крика. Когда её вывели, она не плакала. Села на скамейку у стены. Закрыла лицо руками. И просто сидела. Очень долго. Потом взяла телефон и позвонила домой. — Таня... Приедьте, пожалуйста. Я останусь здесь. Саша в больнице. Серьёзно. Арсения — покормите. Молоко в холодильнике. Голос её был по-прежнему ровным. Слишком. Ночью, в больничной комнате ожидания, она впервые за много лет не могла заснуть от тишины. Не от шума сцены. Не от крика детей. А от тишины внутри себя. Как будто голос — её главный инструмент — исчез.