Валерия

Первым позвонил Олег, её старый визажист. Они не виделись почти год — с тех самых съёмок, где она пела в красном платье, с короткой укладкой, рыжей, как пламя. — Лер, ты где пропала? — его голос был лёгким, как в молодости, но с оттенком тревоги. — Тут, — сказала она. — Дома. С детьми. — Я понял. Слушай… у тебя, наверное, совсем нет времени, но я сейчас собираю небольшую творческую встречу. Закрытую. Только свои. Без прессы. Без сцены. Просто — чтобы посмотреть друг на друга. Она хотела отказаться, но голос Лёни был таким обыденным, таким… настоящим, что она сказала: — Хорошо. Приду. Вечером в маленькой студии на Арбате было тесно, тепло и пахло свечами. Люди обнимались, смеялись, кто-то курил у окна. Никто не фотографировал. Никто не делал селфи. Это было странно уютно. И страшно одновременно. — Лера… — раздался голос за спиной. Она обернулась. Тамара, стилистка, с которой они делали первую обложку, где Валерия была в белом пальто и с серьёзными глазами. Та, которая когда-то сказала: «Ты сильная, потому что не боишься быть мягкой». Тамара обняла её. Долго. Не как коллегу. Как человека, у которого умерло что-то важное. — Ты другая, — сказала она потом, смотря прямо в глаза. — И это прекрасно. Но ты прячешься. — Я не прячусь. Я просто… — Ты ждёшь, пока тебя вернут назад. А нужно не возвращаться. Нужно переизобрести себя. Потом к ней подошла Ирина Гаврииловна., врач-косметолог. В прошлом — дерматолог в клинике, куда Валерия заглядывала ради «быстрой маски перед эфиром». — Ты всё ещё прекрасна. Просто не в том ключе, к которому привыкли люди. Сейчас они ждут: «Когда она похудеет, когда перекрасится, когда снова станет той.» А ты можешь их удивить. Стать не прошлой. А новой. — Что ты имеешь в виду? Ирина посмотрела на неё внимательно. — Пластика, если захочешь. Но не «молодильная». Не омоложение. Архетипическая. Подчеркнём округлость. Грудь — вернём форму. Лоб — откроем. Губы — усилим мягкость. Ты будешь не моложе. Ты будешь — женственнее. Глубже. Сильнее. И тогда Валерия впервые не отвергла идею. Она не сказала «да», не спросила о стоимости. Но в ней что-то открылось. Как будто в грудной клетке появилась пустая комната, в которую вот-вот кто-то войдёт. На обратном пути, в такси, она смотрела в окно. Город был серым, но огни светофоров отражались на стекле как рубины. И в её голове впервые за долгие месяцы зазвучала мелодия. Без слов. Без куплета. Просто музыка. И это значило, что она жива. Она не приняла решение сразу. На следующее утро проснулась раньше детей. Всё ещё в пальто, в кресле. Сон был беспокойным, как будто кто-то всё время стоял рядом, но не подходил. Кофе, тишина, окна с инеем. Москва ещё спала. Она достала блокнот. Старый, потёртый, с заметками песен. Страницы были частично вырваны — прошлые куплеты, прошлые образы. На первой чистой странице она написала: "Я могу стать не той, кем была. Я могу стать той, кем хочу быть." Потом добавила: "Сцену можно выстроить. Но голос рождается из тела." Через день она позвонила Тамаре. — Помнишь, ты говорила про одежду? — Конечно. — Я хочу попробовать. Но по-другому. — Как? — Без блеска. Без показухи. Просто… чтобы было про меня. Сейчас. — Приходи. У меня как раз лежит отрез серого бархата и винтажный шёлк цвета вишнёвого листа. Он как раз для женщины, которая молчит, но говорит глазами. Потом — звонок Ирине. — Я не хочу быть другой. — Я знаю. — Я хочу быть собой… но в новой архитектуре. — Это лучший запрос, с которым ко мне приходили. Консультация длилась полтора часа. Валерия молчала почти всё время. Ирина показывала фото, эскизы, материалы, трогала лицо, грудь, плечи — мягко, как скульптор, работающий с живым камнем. — У тебя тело женщины, которая прожила. Оно не сломано. Оно просто просит новой осанки. — И ты можешь её создать? — Не я. Мы. Ты — даёшь себя. Я — только подчеркиваю. Вечером она посмотрела в зеркало. Впервые — долго. Сняла заколку. Распустила волосы. Провела пальцами по губам, по щеке, по линии лба. “Мне не нужно быть прежней. Прежняя — сделала своё. Теперь — моя очередь.”