Где затаилось время

      Листы сухо шуршали под пальцами — Ван Ибо в который раз медленно перелистывал альбом Сяо Чжаня, и взгляд снова задержался на одной из самых ярких работ.       На бумаге застыла идиллическая картинка: вполне узнаваемый парк в одном из центральных районов Шанхая, гибкие нити ив, склонившихся к самой воде, будто замерли в немом вопросе. Резная дуга мостика, переброшенная между берегов, казалась неустойчивой и хрупкой, будто тот был сделан не из дерева и камня, а из тонкого стекла. На мостике, навалившись бедрами на слишком низкие перила, стояла совсем молоденькая, худенькая девушка, совсем ещё подросток. Одна-единственная фигура, застывшая на середине моста. Её лицо было обращено к звездам, но Ван Ибо знал это место — знал, что под ногами у девушки темная бездна озера, знаменитого своей глубиной.       — Почему она здесь, просто любуется ночью? — пробормотал он, переводя невидящий взгляд на Сяо Бина, послушно сидевшего у его ног.       Ван Ибо в который раз коснулся пальцами страницы.       Что это — любование звёздами или последний взгляд перед падением, и девушка каким-то образом проникла в закрытый ночью парк, чтобы «красиво» уйти из жизни?       А может, вообще всё не так, ведь вариантов могут быть тысячи…       Он смотрел и смотрел на рисунок, пробовал снова и снова. То включая воображение, представляя, как девушка наклоняется вниз, как её пальцы сжимают перила, как ветер подхватывает волосы, как трепещет юбка, оголяя тонкие бедра. То, наоборот, погружался в пустоту, выключая все мысли, отдаваясь только потоку дара, но… он не приходил — время на рисунке не двигалось ни назад, ни вперед. Он оставался всего лишь неживой, застывшей картинкой.       Разочарованно отложив в сторону блокнот, не желавший открывать для него время, Ван Ибо устало вздохнул, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Может быть, он все придумал? Может быть и нет никакого дара, ни у него, ни у Сяо Чжаня? И всё, что он когда-то «видел» было просто случайностью. Ведь этих «видений» было совсем немного, а случай с географичкой, и с Чжан Цзиньи, и ещё десяток этих странных временных скачков, случившихся с ним за всю жизнь, были лишь фантазиями и они ничего, ровным счетом ничего волшебного и уникального за собой не несли...?       Вот только случай с Сяо Чжанем… Трехметровый стеллаж с бутылками действительно рухнул тогда. А в видении была смерть. Его смерть. Рваная рана на виске, из которой в последних пульсациях сочилась кровь. Так страшно… Ван Ибо был готов принять всё: наличие дара или его полное отсутствие, лишь бы тот кошмар — самое страшное видение — никогда не стал реальностью.       Двенадцать лет тайной уверенности в своей избранности рассыпались сейчас, как дёрнутый ветром песчаный замок — тонкой жёлтой вуалью он кружился в мозгу, с каждой новой минутой заставляя думать, что всё это было бредом. Он сам себе напоминал сейчас того подростка, который стоит на школьной лестнице и пытается вызвать в себе магические способности, которых, вполне возможно, никогда и не существовало.       Совсем недавно Ван Ибо говорил Сяо Чжаню слова об их уникальности — теперь же он всей душой сомневался в этом. А с Сяо Чжанем было всё ровно наоборот: немного поворочавшись в жарких объятиях, он в итоге зарылся носом в ключицу Ван Ибо и уснул с мокрыми ресницами. А проснулся сияющим, солнечным.       — Знаешь, а я думаю… — его голос звенел, как первый весенний дождь, — это же круто! Такие возможности! Для нас двоих.       Он уже верил. Верил, что они уникальны, верил в то, что они могут больше, чем обычные люди. Верил в справедливость, которой они теперь смогут добиться.       Ван Ибо удрученно вздохнул.       Уникальность… Он, несостоявшийся гонщик с разбитым коленом, который даже по квартире передвигается с заметной хромотой. Бунтарь без дела, слишком гордый, чтобы принять отцовскую помощь, но слишком слабый, чтобы самому взять ответственность за свою жизнь. Ведь отец никогда не давил, не заставлял так, чтобы было действительно неприятно и тошно. Он просто переживал, по-отцовски пытался уберечь… Это он вытащил Ван Ибо, когда в восемнадцать тот попался на нелегальных гонках, это он, используя свои связи, помог влиться в профессиональный спорт. Он даже не сказал ни слова против, когда Ван Ибо с нетерпеливым юношеским протестом, сообщил, что он гей. Да, после того, как отец женился вновь, их отношения разладились, но в холодности, возникшей между ними виноват был не он, а Ван Ибо.       И пусть в Вейбо и на фансайтах он оставался притухшей звездой, а среди поклонников не унимались споры о его возвращении, сам он чувствовал себя полнейшим неудачником. До того времени, пока в его жизнь вихрем не ворвался Сяо Чжань — его любовь, его сердце.       Он с досадой стукнул кулаком по бархатистой обивке дивана. Ведь Сяо Чжань сейчас носится по заказам, пытаясь обогнать время, а Ван Ибо, как полнейший дурак, занимается тем, что сидит дома и пытается вызвать в себе свой фантомный дар.       Это же бред! Полнейший бред!       Да — с карьерой гонщика не получилось, но такой уж это спорт, что аварии и травмы случаются в нём чаще, чем победы и успехи. Он не первый и не последний, с кем это произошло…, а значит, надо позвонить отцу, сказать, что он согласен взять на себя управление шанхайским филиалом концерна и начать уже зарабатывать деньги. Для Сяо Чжаня, для себя, для того, чтобы они могли нормально жить, а не выжидать какого-то непонятного чуда. Ведь месяц назад в Пекине врач вполне ясно сказал, что улучшений нет, и что никакая медкомиссия к гонкам, в таком состоянии, не допустит.       Ван Ибо шумно выдохнул — Сяо Бин, словно только и ждавший, когда хозяин наконец подаст голос, тут же весело тявкнул и в ладонь Ван Ибо упал обслюнявленный теннисный мячик.       — Гулять? — спросил Ван Ибо, вставая и тут его взгляд упал на рисунок Сяо Чжаня, забытый на кухонном столе.       Привычным жестом запустив мячик прыгать по полу, Ван Ибо ещё раз взял в руки помятый листок. И опять хватило лишь короткого взгляда, чтобы картинка начала двигаться, и непокорное, как волчица, время вдруг склонило голову и подставило холку.       Ван Ибо видел всё — его дар вновь работал с пугающей чёткостью.       Вот Чэнь Юйлун заходит в бокс, прижимая левой рукой телефон к уху. В правой — динамометрический ключ — холодный металл блестит под белым искусственным светом. Ван Ибо слышит его голос, видит каждую микроскопическую гримасу:       «Я согласен. Но оплата вперед»,— говорит он сквозь зубы, а взгляд бегает по сторонам. Затем пауза, и телефон в его руке тренькает поступившим переводом. Он удовлетворенно кивает, пальцы набирают другой номер, а голос звучит тише и мягче.       «Соглашайся, деньги есть…»       И потом — самое главное. Чэнь Юйлун наклоняется над задним колесом. Его пальцы, уверенно и точно скользят по механизму, и вместо того, чтобы затянуть болт крепления регулировочного шарнира заднего амортизатора — ослабляют его.       Всего на пол-оборота — так мало, так незаметно. Камеры фиксируют только факт: механик подошёл к байку, сделать контрольную проверку. Ну и что? Это его работа. В протоколе аварии всё аккуратно записано: «Болт задней подвески раскрутился в процессе эксплуатации на треке». Бывает…       Но разве можно списать хоть что-то в профессиональном спорте на дурацкое «бывает»?       В профессиональном спорте, где каждая деталь просчитана, где любая травма разбирается под микроскопом, — такое объяснение звучало как откровенный и смачный плевок в лицо.       Но Ван Ибо тогда был слишком опустошён, чтобы копаться в этой бюрократической гнили. Его мир рухнул в одну секунду — сначала на трассе, когда он летел по траве и чуть не был раздавлен в лепешку собственным байком, по инерции скользящим за ним; потом в больничной палате, где холодные голоса вынесли приговор: «Противопоказано».       Он даже не попытался связать эту аварию тогда со своим проклятым даром.       До взгляда на тот рисунок Сяо Чжаня он никогда не видел прошлого — только моменты чужого будущего, иногда чёткие, а иногда размытые и бессмысленные, как кадры сломанного проектора. Но они никогда не касались его самого. Его инстинкты никогда не кричали об опасности, его собственное будущее так и продолжало оставаться слепым пятном, укутанным развевающейся дымкой тумана.       «Случайность», — таким был заголовок про эту аварию в одном из новостных спортивных СМИ.       Почему экспертизу провели спустя рукава? Ведь — дурацкое «случайность» — вовсе не то слово, которым бы можно было апеллировать в профессиональном спорте? Ван Ибо тогда был так сломлен, так разрушен, что он даже и не думал углубляться во всю эту протокольную муть.       Телефон запиликал так неожиданно-громко, что вздрогнул не только Ван Ибо, но и Сяо Бин подпрыгнул, среагировав на звук. Неприятный и резкий рингтон не оставлял сомнений в том, кто находится по ту сторону разговора.       — Ибо, есть один врач, — с места в карьер начал отец. — Традиционный. Берётся.       Ван Ибо тоже нельзя было назвать болтливым — только с Сяо Чжанем он оттаивал, и с него сама собой падала маска ледяного короля, — но скупые и острые, словно осколки, фразы отца раздражали. Никогда «Цзе-эр», как его когда-то ласково называла мама, а только уходящее вверх, идеально протонированное «И-Бо», и краткость передаваемой информации.       — Пап, я думаю…       — Не думай, — перебил его отец. — Лао Шэн завтра будет в Шанхае и сможет тебя принять. Это лучший врач на сегодняшний день. Если уж и он тебя не вылечит, то не вылечит никто. Тогда шанхайское управление Reborn Bikes на тебе. Без возражений.       ***       — Я знаю, что сделать, чтобы развеять твои сомнения, — резко развернувшись Сяо Чжань чуть не снёс плечом картонную стойку с чипсами. Ван Ибо молниеносно подхватил пошатнувшуюся конструкцию раньше, чем хрустящие разноцветные пакетики усыпали пол. Они уже около часа кружили по супермаркету, и их тележка все плотнее набивалась так необходимыми в быту мелочами. Оказалось, что Сяо Чжань прекрасно готовит и любит это дело, но в их квартире постоянно чего-то не хватало, и теперь он почти с одержимой страстью подбирал для себя идеальные инструменты. Если сито, то с правильным размером ячеек, если ложка для риса, то из особого сплава, чтобы зёрнышки скатывались с неё, как с горки, если набор ножей, то лучше известной японской фирмы, если салфетки, то белее и мягче пуха. Они то ходили между стеллажей хозяйственного отдела, то вдруг неслись в кондитерский, потому что Сяо Чжань неожиданно вспоминал, что забыл положить в корзину ванильный сахар именно филиппинского производства. Конечно, Ван Ибо был не против — с удивительным, почти одновременным появлением в его жизни Сяо Чжаня и Сяо Бина, живой и шумной стала не только его квартира, но и согрелась душа.       — Найти Чэнь Юйлуна и выбить из него правду? — отодвигая картонную конструкцию с прохода отозвался Ван Ибо. — Давай, я не против. Хотя не понимаю, какой в этом смысл. Официальная экспертиза его полностью оправдала. Ты действительно думаешь, что при виде меня он раскается и скажет нам правду?       Сяо Чжань сделал шаг навстречу, мягко провел рукой по груди, с явным неудовольствием ощущая под пальцами мягкий хлопок футболки, а не тёплый бархат кожи.       — Давай хотя бы попробуем? — чуть склонив голову набок попросил Сяо Чжань.       — Давай, — пожав плечами кивнул Ван Ибо и качнулся к нему, оставляя на губах быстрый, слишком короткий поцелуй.       ***       Найти Чэнь Юйлуна оказалось не так-то просто. Ван Ибо пришлось задействовать старые связи — его бывший спортивный директор два дня тянул с ответом, прежде чем нехотя сообщил, что механик продал свою шанхайскую квартиру и исчез где-то на окраинах.       «Работает санитаром. То ли в хосписе, то ли в доме престарелых», — голос в трубке звучал недоуменно.       Это было странно. Ван Ибо прекрасно помнил Чэнь Юйлуна — крепкого, угрюмого мужика лет под тридцать, для которого техника, казалось, была единственной страстью. Тот мог часами копаться во внутренностях байка, но вот представить его возящимся с беспомощными стариками или умирающими…       — И всё же, как ты думаешь… — в который раз Сяо Чжань задавал один и тот же вопрос. Ему эта странность не давала покоя. — С чего вдруг человек бросает любимую денежную работу и идет в санитары? Это явно не просто так.        Они остановились на заправке и взяли по стаканчику на удивление приличного кофе. Ван Ибо задумчиво водил пальцем по коричневой пластиковой крышечке, ожидая пока напиток немного остынет. На красном диванчике уже привычно разместились два мотоциклетных шлема. Сяо Чжань понял преимущества этого транспорта — пробки Ван Ибо умело объезжал, управлял байком предельно аккуратно, да и прижиматься к широкой спине любимого было невероятно приятно.       — Пилот выбыл из соревновательного процесса, команда распалась, сам Чэнь Юйлун попал под расследование… — Ван Ибо расстегнул кожанку и встряхнул её полами, пригоняя к разгоряченному телу потоки прохладного воздуха. В небольшой кафешке рядом с заправкой, в которой они остановились передохнуть, вовсю работали кондиционеры. — Вполне очевидно, что после этого случая, мало бы кто захотел его взять.       — Нет, — задумчиво покачал головой Сяо Чжань. — Тут явно что-то другое. Мне кажется… Ай, ладно, — махнув рукой он сделал большой глоток. — Сколько нам еще ехать до этого загадочного дома престарелых, где работают бывшие механики несломленных героев?       — Ещё сорок минут, — произнес Ван Ибо, глядя в карту маршрута. Он прекрасно понимал фразу, которую не закончил Сяо Чжань. — Поехали, гэ.       Допив кофе, они направились к мотоциклу. Между бровей Сяо Чжаня легла тревожная складка — Ван Ибо кожей ощущал его беспокойство. Почти исчезнувшая хромота сейчас отчего-то усилилась. Уже неделю он ходил к доктору Шэну, тому самому, которого нашел его отец. Каждый день одно и то же: иглы акупунктуры вдоль меридианов колена, пахучие, обжигающие травяные компрессы, от которых кожа на ноге приобрела нездоровый зеленоватый оттенок, и эти бесконечные отвары, от которых во рту застыл привкус горечи и меди. Да и боль вдруг вернулась, хотя он как мог и скрывал это от Сяо Чжаня, но прекрасно видел и чувствовал, что тот все понимает и следит за изменением состояния Ван Ибо с неподдельной тревогой.       Иногда, особенно в предрассветные часы, морщась от резкой боли, он тихо соскальзывал с кровати и, хромая, брел в гостиную, задерживая дыхание, когда пол скрипел под босыми ступнями. Но Сяо Чжань всегда просыпался. Через несколько минут в дверном проёме появлялась его узкая, стройная фигура. Он взлохмачивал спутанные со сна волосы и щурил глаза, но всё равно мгновенно замечал, как Ван Ибо сжимает зубы, как его пальцы держат больное колено, пытаясь унять очередной приступ боли. Казалось, что вся она, забитая, загнанная внутрь тела, заглушенная тоннами лекарств и сотней процедур, через которые он прошёл за этот год, сейчас выходит наружу.       И тогда Сяо Чжань садился прямо на пол, обхватывал его ноги, прижимался губами к колену и нежно целовал, что-то нашептывая в горячую, едва заметно пульсирующую от боли кожу. Его пальцы осторожно скользили по мышцам бедра, разминая узлы напряжения.       — Опять… — голос звучал хрипло со сна, но в нём не было ни капли раздражения.       А когда Ван Ибо, измученный, тянулся к таблеткам, собираясь нарушить запрет доктора Шэня, Сяо Чжань мягко перехватывал его запястье.       — Пожалуйста, потерпи. Скоро всё пройдет, — он взмахивал ресницами, на которых застыли мерцающие капли и поднимал на Ван Ибо свои невероятные глаза. — Будь хорошим мальчиком, ладно?       И от этой немного стыдной, но такой сладкой заботы, боль действительно отступала, и они, сплетаясь телами, досыпали прямо в гостиной, не замечая, что у них в ногах сворачивался калачиком Сяо Бин.       Чэнь Юйлуна они заметили сразу, лишь только, зарегистрировавшись на КПП, вошли во двор заведения. Мужчина медленно катил по парковой аллее инвалидную коляску, в которой сидела крошечная старушка, вся сморщившаяся, будто высушенный осенний лист. Её костлявые пальцы, покрытые тёмными пигментными пятнами, судорожно сжимали клетчатый плед, а мутные глаза безучастно смотрели куда-то вдаль. Столкнувшись с Ван Ибо лицом к лицу Чэнь Юйлун не выразил ни малейшего удивления — даже выражение его лица особо не изменилось, лишь брови чуть поползли вверх.       — Добрый день, господин Ван, — голос Чэнь Юйлуна прозвучал глухо, но в нём не было ни капли волнения. Он стоял перед ними, ссутулившись, руки покоились на ручке инвалидной коляски, пальцы слегка постукивали по пластику. — Что привело вас? «Без дела не поднимешься в храм Трёх Сокровищ»… (китайская пословица, относящаяся к категории чэньюй (в данном случае более длинная конструкция, что характерно для народных поговорок) — 无事不登三宝殿. Скрытый смысл: если кто-то пришел без приглашения — у него точно есть скрытые мотивы)       Ван Ибо почувствовал, как Сяо Чжань напрягся рядом, и, взяв его за руку, переплёл пальцы.       — Ты не боишься, — в голосе Ван Ибо не было вопроса. Хвала всему сущему, он не мог прочитать мысли Чэнь Юйлуна, но в этом и не было нужды. Перед ними стоял человек, опустошенный до самого дна — в его глазах не было ни страха, ни любопытства, в нём не было даже боли. Только усталость.       — Не боюсь, — подтвердил тот. И опять на его лице не дрогнул ни один мускул. Казалось, в этом человеке не осталось эмоций, а лицо сковала неподвижная маска.       Старушка внезапно вздрогнула, будто её иссохшее тело пронзил электрический разряд. Её мутные глаза на миг прояснились, в них вспыхнуло странное осознание. С неожиданной для дряхлого тела резвостью она вскинула руку — тонкие, похожие на птичьи когти пальцы устремились к Сяо Чжаню.       Ван Ибо среагировал мгновенно. Его рука молниеносно обхватила талию Сяо Чжаня, резко притянув к себе. Костлявые пальцы лишь скользнули по рукаву, оставив морщинистые складки на ткани.       — Успокойтесь, госпожа Яо, — голос Чэнь Юйлун звучал как заезженная пластинка, ровно, без эмоций. — Вам нельзя волноваться. Сейчас вернемся, примете свои пилюли, а сестра Шан почитает вам про «Слёзы Чжугэ Ляна» («Слезы Чжугэ Ляна» эпизод из «Троецарствия», где стратег был вынужден пожертвовать верным офицером, но после победы рыдал у его гроба). Извините, господа, вам придется подождать.       Чэнь Юйлун уже разворачивал коляску, когда Сяо Чжань вдруг выдернул руку из ладони Ван Ибо и шагнул вперед.       — Может, прочтёте ей главу про «Разоблачение Чжоу Юя»? — внезапно предложил Сяо Чжань, и его голос, обычно теплый и мягкий, теперь звучал как лезвие, медленно входящее в плоть.       Чэнь Юйлун замер. Его спина под тканью халата напряглась.       — Что? — он обернулся, и в его глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то живое, очень похожее на страх. Сяо Чжань не моргнув встретился с ним взглядом.       — Ту самую, где Чжугэ Лян вычислил подставного гонца с фальшивым письмом. Помните? — он слегка наклонил голову, на губах заиграла какая-то хищная улыбка. Ван Ибо даже дышать перестал, до чего Сяо Чжань был сейчас великолепен. — Странно, что некоторые люди думают, что им все сойдет с рук…       Чэнь Юйлун, словно отгоняя от себя что-то, помотал головой и быстро зашагал в сторону корпуса, а Ван Ибо и Сяо Чжань ещё какое-то время видели, как из-за спинки кресла высовывается, будто ловит что-то, худая старушечья рука.       Спустя два часа томительного ожидания, когда тени от деревьев уже вытянулись и легли на дорожки и газоны длинными серыми лентами, а Сяо Чжань начал нервно постукивать по коленке, Чень Юйлун наконец появился. Он вышел из корпуса не через служебный вход, которыми изобилуют подобные заведения, не украдкой — а через центральные двери. Быстрыми, решительными шагами он направлялся прямо к ним. Ван Ибо невольно напрягся, почувствовав, как Сяо Чжань замер рядом: «Он не убегает. Он идет к нам» — услышал он обрывки мыслей, крутящихся в его голове.       Чэнь Юйлун приблизился к лавочке, на которой они сидели, и остановился в двух шагах, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, но не пустым — в глазах читалось решительное понимание. Он знал, зачем они здесь и, похоже, был готов к разговору.       — Вы всё еще здесь, — произнес он, опуская глаза и рассматривая носки своих поношенных запыленных кроссовок. — Значит, вопрос действительно серьёзный.       Ван Ибо медленно поднялся, ощущая, как Сяо Чжань тут же встает рядом и их плечи соприкасаются.       — А ты думал, мы уйдем просто так? — холодно спросил Ван Ибо.       Чэнь Юйлун еще пару секунд рассматривал свою обувь, а потом решительно поднял взгляд.       — Нет. Но надеялся на это…       Рассказ Чэнь Юйлуна оказался до безобразия простым, но от этого — невыносимо горьким.       У его жены диагностировали рак четвертой стадии. Срочная операция стоила ровно шестьсот тысяч юаней — сумма, которую Чэнь Юйлун, только что взявший в ипотеку крошечную квартирку в отдаленном районе новой застройки, мог бы копить лет десять, если бы отказывал себе во всем. Если бы у него были это десять лет. Если бы у Чэнь Лин было это время. Он попытался расторгнуть ипотечный договор, но ничего не получилось. Обратился к родне — те помогли собрать двести тысяч, но этой суммы было мало… И вдруг, за несколько дней до MotoGP в его WeChat пришло сообщение от анонима. Ни имени, ни лица, только номер с префиксом +852 (Гонконг? Фейковый номер? — он так и не проверил).       Чэнь Юйлун нервно провел пальцем по потрепанной нейлоновой сумке с полустершимся номером «85», висящей у него на плече, оставив на поверхности влажный след от вспотевших пальцев.       — Неизвестный в WeChat… — его голос звучал монотонно, словно он зачитывал скучную инструкцию к бытовому прибору, — прислал фото моей жены в больничной палате. И сумму: 600 000 юаней. Ровно столько, сколько стоила операция.       Он сделал паузу, глотая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба.       — Там была инструкция: ослабить болт крепления подвески на вашем байке перед финальным заездом. «Не волнуйся, — писал неизвестный. — Подкопаться будет невозможно. Просто случай. Никто не пострадает».       Сумка с выцветшим номером «85» с глухим стуком упала на скамейку рядом с Сяо Чжанем. Тот дернулся всем телом, непроизвольно потянувшись к Ван Ибо, будто рядом с ним оказалась не потрепанная спортивная сумка, а только что сброшенный коброй капюшон. Ван Ибо ощутил, как пальцы Сяо Чжаня сжали его запястье и ответил лёгким давлением — я здесь.       В воздухе повисло молчание, нарушаемое только чуть слышным шарканьем чьих-то слабых ног да равнодушным шелестом вековых платанов, шептавшихся о том, сколько подобных сцен они уже видели и свидетелями скольких ещё придётся стать. Внезапно Сяо Чжань резко выдохнул — звук вышел сдавленным, будто его били в живот, и вскочил, схватив Чэнь Юйлуна за воротник неприметной темной футболки.       — Но ведь… ты же механик! — его голос сорвался на едкий шёпот. — Должен был понимать, что на такой скорости…       Юйлун медленно поднял глаза. В них не было ни раскаяния, ни даже усталости —только плоская, мёртвая пустота. Он был похож на надувную куклу, которую иногда ставят для привлечения внимания к небольшим магазинчикам. Куклу, у которой вместо души осталось выжженое поле.       — Я понимал, — ответил он, не делая ни малейшего движения, чтобы вырваться из хватки Сяо Чжаня. — Просто, когда тебе пишут «600 000» и прикрепляют фото твоей неизлечимо больной жены, у которой, вроде как остаётся один единственный шанс… ты перестаешь быть механиком. Ты становишься обычным человеком, который говорит «да».       Сяо Чжань сухо сглотнул, и Ван Ибо даже не нужно было напрягать свой дар, чтобы ощутить тошнотворный ком замешательства, подкативший к горлу любимого. Этот внутренний вопрос: «А как бы я поступил на его месте?» — висел в головах у обоих, когтями царапая душу.       — Ты мог бы просто подойти ко мне, — глухо прорычал Ван Ибо, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Страшно ко мне — обратился бы к директору Чжао. Все решаемо, если это не смерть.       Он ненавидел этот разговор. Не мог терпеть, что каждое слово заставляет Сяо Чжаня сжиматься внутри. Ненавидел себя за то, что отчего-то сейчас почувствовал себя виноватым — будто бы это он заставлял Чэнь Юйлуна сделать такой выбор. Больше всего на свете он ненавидел эту проклятую скамейку, этот парк, где даже воздух пахнет то ли безысходностью, то ли тленом. Единственное, чего бы он хотел сейчас — схватить Сяо Чжаня за руку, утащить прочь из этого места, услышать рев мотора, который заглушит все мысли, и мчаться в огненный, сияющий Шанхай, чувствуя, как твердое тело любимого прижимается к его спине, как теплые ладони цепляются за край куртки…       — Для меня — нет, — опустил глаза Чэнь Юйлун. — Я думал, что выход есть. Оказалось — его не было.       — Она умерла, да? — голос Сяо Чжаня прозвучал так тихо, словно он боялся потревожить чей-то сон.       — Да. Через месяц после операции. Господин Ван, вы… — Чэнь Юйлун резко замолчал — Ван Ибо и Сяо Чжань переглянулись и синхронно встали, будто управляемые одной мыслью. — Вы будете возобновлять дело?       — Не буду, — коротко отрезал Ван Ибо. Переплетя пальцы они быстрыми шагами пошли по дорожке к выходу. Их пальцы сплелись так крепко, что больше не было ни Чэнь Юйлуна, ни парка, ни прошлого — только теплая ладонь в ладони и дорога вперед, где ждал байк, надежный и верный, опускающийся на мир вечер, и город, сверкающий подобно украденным у неба звездам.