Симфония

Готье шел по улочкам центрального района, где каменные стены домов шептали о богатстве и роскоши. Это бесило. Успокаивал лишь вечерний воздух, наполненный свежестью, которой ему так не хватало. Хитклиф часто так делал — убегал. Не сбегал из дома, но спешил свалить хоть куда-то, чувствуя, как стены сжимаются вокруг него. Обычное дело — он медленно выходит из комнаты, стараясь не привлекать внимания взрослых, которые поглощены своими заботами и разговорами. Каждый шаг дается ему с трудом, но мысль о свободе придает ему смелости. Медленно идя по району, напряжение покидает его тело. Свет фонарей мягко освещает тротуары, и он слушает звуки города — вечерние разговоры, резина шин, где-то носятся дети. Все обычно. Он не замечает, как проходит дальше, чем обычно. Вечернее спокойствие вдруг разрезает звук. Готье крутится по сторонам, силясь найти источник. Не крик или птицы — музыка. Хитклиф останавливается. Поворачивает голову в бок, чуть наклоняя в сторону, в попытке почувствовать, чем отзывается сердце. В голове лишь одно — это красиво. Завораживающе. Музыка лилась из открытого окна одного из домов — не такого вычурного и безвкусного. Приблизившись, Готье увидел силуэт молодого человека, склонившегося над клавишами пианино. Его пальцы двигались с такой легкостью и страстью, что казалось, будто инструмент оживает под его прикосновениями. Готье чувствует, как его мысли освобождаются от груза обязанностей и ожиданий. Улыбается. Сейчас не надо играть, не надо строить что-то из себя. Готье не такой уж и любитель классики, но отчего-то он решает, что будет приходить сюда чаще. Просто чтобы сбежать от душного дома и найти успокоение в простых мелодиях.

***

Скэриэл сидит в полумраке своей комнаты, окруженный тишиной, которая кажется непреодолимой. Почему-то каждый вдох дается с трудом. Джерома где-то рядом не чувствуется, как и не виднеется на горизонте. Их отношения были напряженными — Эдвард стал переломной точкой. А его смерть — отправной. Им обоим было трудно, больно, плохо. Возможно, Батлер в принципе перестал бы признавать Лоу, но их связывало слишком многое, слишком важное и нежное. Просто они понимали, что жить дальше смогут только вместе. Только тогда им удастся добиться меньшего урона. Потеря близких людей оставила в их душах зияющую пустоту, которую ничем не заполнить. От этих блядских мыслей Скэр чувствует, как слезы подступают к глазам, но вместо того чтобы позволить себе погрузиться в печаль, он ищет утешение в музыке — единственном источнике жизни, который остался в их доме. Он же не плачет. Когда Скэриэл берет в руки скрипку, его пальцы трепещут от волнения. Он закрывает глаза и начинает играть. Каждая нота словно вырывается из глубины его души, передавая всю ту боль, которую он испытывает. Музыка становится его голосом, выражая чувства, которые он не может произнести словами. В звуках скрипки он находит отражение своей утраты — мелодии полны нежности и тоски, но в них также слышится надежда. Переходя к фортепиано, Лоу чувствует, как его эмоции трансформируются. Здесь он может позволить себе быть более свободным. Клавиши под его пальцами становятся спасительным берегом в бурном море его чувств. Он играет с такой страстью, что кажется, будто каждая нота пытается вырваться из его сердца и рассказать историю о любви и потере. В этот момент он забывает о боли — музыка окутывает его, создавая уютное пространство, где он может быть самим собой. Скэриэл понимает, что несмотря на утрату, музыка помогает ему сохранить связь с теми, кого он потерял. Хранит память. В каждом произведении он слышит голоса, смех и любовь. Играя, он словно разговаривает, делится своими переживаниями и мечтами. Музыка становится для него не только отрадой, но и способом исцеления. Она позволяет ему пережить горе и найти смысл в жизни снова.

***

Готье часто приходил к тому дому. Получал дозу шока от прекрасного и возвращался домой, ожидая следующей прогулки. Сегодня выдался хороший день, отчего Хитклиф решил побыть плохишом. В очередной раз остановившись у того самого жилища, он поднялся по ступеням. Сделал несколько шагов внутрь — и зачем он вообще делает? А главное, какого он в чужом доме без ведома и разрешения хозяина?! «Надо же, видимо, на меня классика отрицательно влияет» — едко заметил в мыслях Готье. Он замер, оперевшись о дверной косяк, заметив фигуру парня. Медь и слоновая кость дышали, плакали и смеялись вместе с ним. Это был полукровка — что уже удивительно. Как он вообще здесь оказался? Может, это вообще не его дом и он вор?! А Готье сейчас просто убьют и… Хитклиф не мог устоять, делая еще шаг вперед. Темноволосый обернулся, когда услышал шаги. Его глаза, темные, как ночное небо, сверкнули любопытством и настороженностью. — Кто идет? — слащаво. Его голос был мягким, но в нем чувствовалась сила, скрытая под слоем сдержанности. Кажется, его вообще не удивил незнакомец в собственном доме. — Я… — Готье замялся, его слова замерли в воздухе, как будто боясь нарушить магию момента, — великолепно играешь. Ты музыкант? Скэриэл улыбнулся, но в его улыбке была тень… тоски? — Нет, — просто ответил он, — какой музыкант? Я, вообще-то, не чистокровный мальчик, если ты вдруг дальтоник и заметил, — усмехнулся, — но за оценку таланта спасибо. Музыка — единственное, что у меня осталось, — чуть тише добавил он, его пальцы снова коснулись клавиш, и мелодия продолжилась, теперь с еще большей глубиной эмоций. Готье сел на диван, расслабившись, но сердце билось быстрее. Он чувствовал, как музыка проникает в него, словно приглашая разделить что-то большее, чем просто слушание. Парень повернул голову в его сторону. Их глаза встретились, и в воздухе повисло напряжение, словно предчувствие неизбежного. На секунду его руки остановились, замерев над инструментом. — Имя у тебя хотя бы есть, чистокровный? — он, кажется (не кажется!), открыто смеялся с него. Готье скривился, хмыкнул, на что парень сразу отозвался смешком. — Готье, — как бы безразлично протянул он. — Скэриэл, — также слащаво протянул новый знакомый, — ну, будем знакомы, любитель врываться в чужие дома. Готье показалось, что ему хочется прихлопнуть глупого и невоспитанного (кто тут еще невоспитанный?) Скэриэла, но тот снова заиграл. Хитклиф почувствовал, как в его душе снова рождается отклик на эту музыку, как будто она пробуждает в нем что-то давно забытое, дремлющее в глубине его существа. Очарован он был не только мелодией, но и самим Скэриэлом — его трагической красотой и темной энергией, которая, казалось, пульсировала вместе с каждым аккордом. Он был человеком, привыкшим к анализу и критике, но сейчас все его рациональные мысли отступили перед необъяснимым влечением. Скэриэл перестал играть, и тишина, наступившая после музыки, казалась оглушительной. Он смотрел на Готье, словно пытаясь прочитать его мысли. — Как ты попал сюда вообще? — спросил он, его голос был теперь более удавленным, нежели когда он увидел Готье в дверном проеме. И вместе с тем же — с опасной. Словно он готовился к защите. — У тебя было открыто, — Скэр ухмыльнулся. — Но это не значит, что это было приглашением. — Я слушаю, как ты играешь, наверное, месяца… три? — честно ответил Готье, — я просто… почувствовал, что должен быть здесь. Скэриэл нахмурился. Затем улыбнулся. — Вот это романтика, — он поднялся, подходя ближе к Готье, — ты что-то ищешь. Что? — Хитклиф посмотрел на него непонимающе. Лоу цокнул, будто объяснял ребенку, что спички брать нельзя, — это не собачий вальс, чтобы тебе захотелось прийти потанцевать. За такой музыкой идут, когда что-то ищут. Так что? Готье замер, всматриваясь в лицо напротив. Затем поднялся с дивана и подошел ближе к пианино. — Я… правда не знаю, — его слова были искренними, — моя мама тоже играла на пианино. И скрипке. — Играла? — Лоу знал, что последует ответом на этот вопрос. — Да, — он прикусил губу, — она умерла не так давно, — ответ, наполненный тоской и надеждой. Готье протянул руку и коснулся клавиши, извлекая тихий, одинокий звук, — может быть, я ищу его в твоей музыке что-то счастливое. То, что было, когда она была жива. Ищу… смысл? Скэриэл наблюдал за ним, не отрывая взгляда. В его глазах мелькнула тень — то ли сочувствие, то ли раздражение. — Смысл — это опасная вещь, — пробормотал он, словно разговаривая сам с собой, — он может тебя поглотить, разрушить. Лучше жить без него, в неведении. Готье усмехнулся. — Неведение уже почти задушило меня. Я устал от бессмысленных дней, от пустых разговоров, от фальшивых улыбок, — почему он вообще делится таким личным с человеком, которого буквально видит первый раз? Но продолжил, — хочу чувствовать, жить по-настоящему, даже если это причинит боль. Он снова коснулся клавиши, на этот раз сыграв короткую, печальную мелодию. — Тебе больно, — неожиданно пробормотал Готье. Скэриэл отвернулся, его лицо скрылось в тени. — Боль — это иллюзия. Каждый видит ее по-своему. Моя музыка – это лишь отражение моей собственной тьмы. В ней нет света, нет надежды. Тебе не подходит. Готье подошел к нему ближе, его голос звучал мягко, но настойчиво. — Подходит. Если чувствуешь тьму — знать, ты живой, — он обогнул его, возвращаясь на диван, — иногда, в твоей тьме другие может найти собственный свет. Он протянул руку, словно собираясь коснуться плеча Скэриэла, но остановился, не решаясь нарушить хрупкое равновесие, установившееся между ними. — Позволь мне услышать твою музыку еще раз.