Private feelings

      Чимин лежит на кровати, уткнувшись лицом в подушку, которая уже давно впитывает в себя его слёзы. Телефон валяется рядом, экран тёмный, безжизненный. Последнее сообщение от Чонгука было… когда? Неделю назад? Две? Время сливается в тягучую, мучительную кашу, где каждый день начинается и заканчивался одной и той же мыслью: «Он больше не хочет меня». Чимин обычно не накручивает себя, не занимается самобичеванием, но что ему ещё остаётся делать в такой ситуации? Последнее, что связывает его с Чонгуком, — это секс, но и он уже почти сошёл на «нет».       Он переворачивается на спину, уставившись в потолок. Может, Чонгуку надоело? Может, он нашёл кого-то другого? Кого-то, кто не смотрит на него так долго и часто, кто не цепляется за каждое слово, кто не старается лишний раз завести никому не нужный и бессмысленный диалог, лишь бы о чем-то поговорить… А может Чон нашёл свою любовь, и Чимин ему уже не нужен?       Чимин сжимает кулаки. Они же договорились. «Только секс, никаких чувств». Но как можно было не влюбиться в Чонгука? В его низкий голос, в его руки, которые так хорошо умеют доставлять удовольствие, в его редкие, но такие искренние улыбки?       Он тянется к телефону, снова открывает переписку. Последние сообщения выглядят как переговоры чужих людей: сухие, короткие, без намёка на тепло.       «Мне хочется увидеть тебя» — написал бы он, если бы мог.       Но вместо этого пальцы сами печатают совсем другое:       «Привет. У тебя есть время сегодня? Мне нужна разрядка.»       Каждый раз, когда он пишет Чонгуку, прикрываясь ложью о «разрядке», он рискует выдать себя. Но что ему ещё остаётся? Признаться? Разрушить хрупкое равновесие между ними? Нет. Лучше уж эта полуправда, чем полная потеря связи с Чоном.       Он жмурится, прежде чем нажать «отправить». Когда-нибудь он прекратит питать надежды на то, что не безразличен Чонгуку, обязательно. Но этого точно не произойдёт, пока он пытается всеми силами добиться с ним встречи. Пару месяцев назад он даже сбежал со свадьбы собственной сестры только из-за сообщения Чонгука с просьбой срочно приехать. Он не мог отказать в тот момент, ведь это бы значило, что Чон позовёт кого-то другого, а безответно влюблённое сердце Пака этого бы не выдержало.       Каждый раз одно и то же — он прикрывается сексом и желанием близости, будто это оправдание. Будто если он скажет правду — «Я скучаю. Я хочу просто быть рядом» — Чонгук тут же исчезнет из его жизни навсегда. Скорее всего так и произойдёт, а рисковать потерять всё Пак не намерен.       Телефон вибрирует почти сразу, и Чимин едва не выпускает его из рук от неожиданности.       «Можешь приехать. Но через час у меня стрим, так что не задерживайся.»       Он пробегается взглядом по сообщению раз, потом ещё раз, словно пытаясь найти между строк что-то. Ему нужно радоваться, что Чон не послал его? Наверное, да, но на душе всё ещё тяжело, а в горле ком, который почему-то не получается проглотить.       Он ненавидит сомневаться и искать скрытый смысл в чем-то, но с Чонгуком не может по-другому. Он всегда отвечает так, будто совсем не заинтересован, будто продолжает соглашаться на встречи с Чимином, только чтобы избавиться от скуки.

***

      Двигатель машины урчит глухо, будто вторит его настроению. Чимин сжимает руль так сильно, что костяшки побелели. Сеул мелькает за окном — огни, тени, размытые силуэты прохожих — но Пак не обращает на это внимание, его волнует только одна мысль: «Он согласился».       Но почему? Потому что ему тоже нужно сбросить напряжение? Или… или просто, чтобы скоротать время перед стримом?       Дорога к дому Чонгука ему знакома до боли. Каждый поворот, каждый фонарь, каждая горка и кочка на асфальте — он мог бы проехать этот путь с закрытыми глазами.       Он сворачивает на знакомый переулок, и сердце начинает колотиться чаще. Ещё несколько минут — и он увидит его. Вдохнёт его запах. Попытается не смотреть слишком голодно.       «Что, если он уже забыл о нём? Что, если он уже пожалел, что ответил, или передумал?».       Мысли кружатся в голове, как осенние листья — беспорядочно, непрерывно. Пак не может перестать надумывать и расслабиться, а настроение почему-то в этот раз хуже некуда. Чего-то не хватает? Возможно, ему уже мало этих редких встреч? Но Пак никогда в этом не признается даже самому себе. А, скорее всего, он даже забудет об этой неожиданной догадке сразу, как переступит через порог уже до боли знакомой квартиры, потому что рядом с Чонгуком ему действительно лучше, чем наедине с самим собой.       Чимин прикусывает губу, вспоминая, как в последний раз Чонгук даже не поцеловал его после. Просто встал, оделся и сказал: «Тебе пора». И Пак соврёт, если скажет, что ему не было до слёз обидно, что за столько времени он не смог стать для Чона кем-то большим, чем временный партнёр.       Может, он действительно уже надоел?       Машина останавливается у подъезда, но Чимин выходит не сразу. Он сидит, глядя на тёмные окна Чонгука, и думает: «А что, если я просто развернусь и уеду?» Смешно, что это вообще пришло ему в голову.       Он прекрасно знает, что никогда не сможет этого сделать. Потому что даже холодный приём лучше, чем ничего.       Он глушит двигатель и делает глубокий вдох в попытке успокоить бешено бьющееся сердце.       Просто не стоит в этот раз показывать так явно свои чувства. Может именно это стало причиной, по которой Чон так долго ему не писал. Они же договорились — никаких влюблённостей.       Но он знает — это невозможно, ведь рядом с Чоном здравый смысл отключается.       Сегодня что-то не так. Воздух кажется гуще, время тянется медленнее, а ладони, сжимающие руль, слегка дрожат. Он пытается убедить себя, что это просто желание. Что ему действительно «нужна разрядка», но плохое предчувствие все равно его не оставляет.       Когда лифт поднимает его на нужный этаж, а пальцы сами собой тянутся к кнопке звонка, Чимин понимает — он всегда обманывает себя.       Дверь открывается быстрее, чем он ожидал. Чонгук стоит на пороге, в чёрном худи с капюшоном, натянутом на растрёпанные волосы, и в трениках, которые сидят на нём так… так чертовски соблазнительно. Его глаза, тёмные и нечитаемые, скользят по Чимину, будто оценивая.       — А ты быстрый…       Голос низкий, без намёка на улыбку. Чимин чувствует, как по спине пробегает холодок.       — Ну… ты же сказал, что время ограничено, — он пытается шутить, но голос дрогает и… получается откровенно плохо.       Чонгук не отвечает, но шагает назад, пропуская его внутрь. Квартира пахнет кофе и чем-то ещё, чисто альфьим — тёплым, древесным, с лёгкой горчинкой. Чимин едва сдерживает стон. Если бы за ним сейчас пристально не наблюдала пара красивых глаз, он бы, не стесняясь, начал жадно глубоко вдыхать этот родной феромон. Его внутренняя омега тут же просыпается, начинает изнывать где-то глубоко внутри, требуя приблизиться, прижаться, вдохнуть этот запах с тела альфы полной грудью.       — Так, — начинает Чон, отведя взгляд, чтобы посмотреть на часы, висящие на стене рядом, — через сорок минут стрим, минут пятнадцать я буду подготавливать и настраивать аппаратуру, пять минут на душ… Значит, у нас остаётся двадцать.       Сердце омеги в этот момент сжимается. Если Чон так рассуждает, значит, понимает, что они попросту не успеют… Он должен был ехать быстрее, а не тянуть время. Видимо, по лицу Пака видно, что он расстроился, поэтому Чон почти сразу продолжает:       — Что с лицом, Чимин? — брюнет выгибает бровь. — Пошли в спальню.       Чон машет рукой, пропуская омегу вперёд себя. Тот уже давно знает, куда идти.       Пак идёт до спальни молча, снова погружаясь в свои мысли. Чонгук явно что-то задумал. Может, попросить его подождать до конца стрима? Чимин уже рад, что его не выставили за порог, ведь с таким графиком стримов Чон спокойно и без угрызения совести мог отказать ему во встрече. Но он не сделал этого сразу и не сделает сейчас, иначе в его спальне омега бы не оказался.       — Раздевайся, — кидает ему Чонгук, хватая футболку за ворот и уже через мгновение отбрасывая в сторону. — Отлижу тебе по-быстрому.       Но Чимин не шевелится. Что? То есть Чонгук хочет сделать это, дать Паку кончить и пойти заниматься своими делами… Он точно не ослышался? А как же сам альфа? Никогда ещё такого не было. А они в таких «отношениях» уже около полугода.       — Ты хочешь, чтобы я тебя раздел? — альфа расценивает молчание Пака по-своему. — Или ты передумал?       — Нет! — кажется, слишком резко отвечает Чимин, тут же выныривая из собственный размышлений.       Он дрожащими пальцами пытается расстегнуть пуговицы на рубашке, вскоре понимает, что у него не получается, приступает к брюкам… И снова терпит не удачу. Торопится, волнуется, руки не слушаются. Он уже готов заплакать от собственной беспомощности, когда чужие теплые руки перехватывают его запястья и отводят в сторону.       Чон без каких-либо комментариев принимается раздевать омегу. Не слишком быстро, но в темпе, ведь времени у них осталось не так уж и много. Чимин же не знает, куда себя деть, поэтому сосредотачивает своё внимание на серьёзном лице Чонгука, занятого делом. Так он выглядит обычно во время очень напряженного раунда в своих играх, названия которых Пак пытался первое время запомнить, пока не понял, что это совсем не его, как бы сильно он ни пытался начать разделять с Чонгуком не только постель, но и интересы.       Когда Чон заканчивает с рубашкой и расстёгивает ремень на брюках, то все же решает поднять взгляд на омегу, так старательно рассматривающую его. Конечно, он заметил, что за ним наблюдают. Пак резко отводит взгляд и краснеет, больше не пытаясь разглядывать альфу. Но окончательно он приходит в себя, лишь когда нижнее бельё падает к его стопам.       Блондин переступает через ткань, наконец осознавая, в каком он положении. Совершенно обнажённый рядом с Чонгуком, который снял только свободное худи.       — Мне будет удобнее в коленно-локтевой, — говорит Чон, и Пак тут же считывает намёк.       Если раньше он чувствовал себя не совсем на равных с альфой, то в такой позе… Дела обстоят ещё хуже. Он раскрыт настолько, что Чону, расположившемуся сзади него на кровати, видно абсолютно всё, что обычно скрыто. Он хватает подушку, на которой спал последние несколько ночей, и подкладывает ее младшему под живот, чтобы было удобнее.       Чимин тут же ощущает сильный поток феромона, исходящий от наволочки. Внутренняя омега мечется от вкусного, по ее мнению, аромата, начиная выделять смазку, подготавливаясь к спариванию. Чимин буквально чувствует, как небольшое количество смазки начинает стекать по его бедру.       — Уже течёшь… — хрипло комментирует Чонгук, кладя ладонь на мягкую ягодицу младшего. — Такой молодец, стараешься угодить альфе, сам того не замечая.       Чимин готов урчать, как сытый котёнок, от неожиданной похвалы. Как же ему этого не хватало…       Чонгук удобно устраивается между молочных разведенных бедер, оставляя поцелуи на их задней поверхности, и постепенно двигаясь вверх. Чимин в этот момент уже где-то на седьмом небе от счастья, он не знает, чем заслужил такого любовника, как Чонгук, который в постели гораздо более нежен и внимателен, чем в жизни. Чон осторожно разводит его ягодицы, наклоняется и ведет языком по расщелине, задерживаясь там, где отверстие пульсирует и не перестаёт выделять смазку. Здесь аромат, стоящий в воздухе, становится не просто концентрированным, он стремительно заполняет легкие.       Во рту Чона скапливается слюна, будто он вот-вот отведает самый изысканный десерт. В какой-то мере так и есть, ведь задница Пака действительно одно из самых любимых его блюд.       — Ты… ты уверен, что… — голос омеги срывается и дрожит, когда он пытается что-то уточнить.       Чон чувствует, как Чимин хватается за его запястье и выгибается навстречу. Конечно, его внутренняя омега намерена дать альфе полакомиться и поухаживать за ней.       Чон не отвечает и не даёт договорить, не желая больше медлить, начинает вылизывать текущее отверстие. Сначала пару раз совсем не прилагая никаких особых стараний, но затем он спускается ниже, к шовчику, который идет от ануса к яичкам, вылизывает чувствительное место еще и еще, и получает в награду удовлетворенный жаждущий звук от Чимина. Тот постанывает, и это на альфу действует словно красная тряпка на быка. Да, он помнит, что скоро стрим, и нужно торопиться, но эти звуки, и то, как омега сжимает его запястье, как подается навстречу движениям его языка, которые он старается делать более ощутимыми каждый раз, раззадоривают. Хочется заласкать блондина до одури. — Омега… — отрываясь, шепчет Чонгук. Его подбородок весь в смазке, и ему это нравится. Сначала он смотрит на руку Чимина, которой тот, будто отчаянно, хватается, сжимает крепко его запястье. Рука младшего заведена за спину, и все мышцы явно напряжены, он потрясающе выглядит с разведенными пышными бедрами, с текущей блестящей от смазки дыркой, которая приоткрылась, и к которой хочется присосаться вновь. Если бы между ними было хоть на каплю больше доверия, Чон бы обязательно спросил у Чимина разрешения сфотографировать этот вид, от которого в штанах становится тесно за считанные мгновения.       — Пожалуйста… Вставь ч-что-нибудь, — Чимин хнычет и сильнее сжимает ладонь старшего, прижимает его пальцы к своему входу, — В-вот сюда… Так пусто…       Чонгук сглатывает, но решает не перечить возбуждённой омеге. Один палец входит легко, и Пак сразу же со стоном сжимается вокруг него.       — Ещё… немного, — хрипит Чимин, постепенно теряя связь с реальностью.       Чон добавляет второй, затем третий, начиная двигать пальцами, стараясь проникнуть глубже и глубже, и блондин буквально кричит, когда тот находит чувствительный комочек внутри.       — Вот… Вот там… О, да… — его голос дрожит. — С-спасибо, альфа, ты в-всегда делаешь мне т-так хорошо.       Чонгук стискивает зубы. Невозможно понять, сейчас это сказал Чимин или его внутренняя омега, готовая на всё лишь бы угодить самцу сильнее себя. Неожиданное признание Чон решает не комментировать. Его собственное тело горит, но он не решается прикоснуться к себе, слишком сосредоточенный на омеге.       — Помолчи, малыш, — Чонгук вдруг приподнимается на локтях, его глаза горят.       Чимин замирает, его губы дрожат.       — Я… Я…       — Давай лучше я с тобой поговорю, — Чон наклоняется к нему, его губы почти касаются уха Чимина. — Ты не представляешь, как я мечтал всё это время засунуть в тебя свой язык, почувствовать, как ты сжимаешься вокруг моих пальцев. Возможно, я даже немного скучал, но из-за работы совсем не было свободного времени.       Сердце Чимина колотится ещё сильнее, чем когда он только приехал. Он уже не знает, от чего плачет… От осознания, что Чон скорее всего по нему скучал, или от переизбытка чувств и толчков сзади.       — Я хотел увидеть, как ты дрожишь… Как ты кричишь от моих пальцев внутри, — Чонгук прекрасно знает, что омеге нравится это слышать, поэтому продолжает, понимая, что скорее всего так она сможет быстрее расслабиться и кончить.       Чимин падает грудью на постель от бессилия. Он сейчас больше похож не на омегу, а на бесформенное месиво. Он уже почти не соображает, но слух его не подводит, поэтому слова Чона заставляют его скулить и двигать задом в поисках большей стимуляции.       Чонгук видит это и ускоряет движения, его пальцы теперь работают уверенно, глубоко, и Пак уже не может сдержать криков.       — Я… Я близко… Ч-чонгук-и.       — Я знаю… Я чувствую… — альфа наклоняется, его губы прижимаются к шее блондина, — Кончай для меня…       И через несколько секунд Чимин почти буквально взрывается, его тело напрягается, пальцы сминают простынь, и он кричит, его голос срывается на высоких нотах.       Чонгук медленно вынимает пальцы, его дыхание тяжёлое, а омега лежит, полностью размякший, его глаза полуприкрыты.       Брюнет ещё пару мгновений наблюдает за Чимином, осматривая его тело, чтобы убедиться, что он не поранил его и не поставил синяков. Альфа даже чуть раздвигает ягодицы младшего, чтобы убедиться, что сзади тоже все хорошо. Дырочка покрасневшая, раскрытая, но, к счастью, он не задел нежную кожу ногтями.       Чон встаёт, бросая взгляд на экран телефона, до стрима двадцать минут. Больше медлить нельзя.       — Чимин, ты меня слушаешь?       — Д-да… — тихо отвечает тот.       — Значит, сейчас я иду в душ, а ты приходишь в себя, — строго говорит Чон, чтобы омега точно поняла, что от нее хотят. — Потом пойдёшь и ты, понятно?       Чимин кивает, издавая какой-то нечленораздельный звук, и Чон удаляется снимать напряжение и освежаться. А блондин почему-то снова чувствует влагу, начинающую скапливаться в уголках глаз.

***

      Через пятнадцать минут Чимин, уже одетый в брюки и футболку, которую выделил ему брюнет из своего гардероба, вытирал волосы полотенцем, когда Чонгук суетился возле компьютера. Он поменял домашнюю одежду на чёрные джинсы с разрезами на коленках и такого же цвета чёрную рубашку, у которой альфа предварительно закатал рукава, открывая вид на красивые руки. Он прекрасно знает, что около половины его аудитории — омеги, которые смотрят трансляции, только из-за его привлекательной внешности. Но пока их донаты продолжают поступать Чону на карту, его это совершенно не волнует.       — Поедешь домой? — спрашивает Чонгук, когда молчание уже становится невозможным.       Голос альфы слегка хрипловатый после такого насыщенного часа. Он мельком бросает взгляд на Пака, что расположился на небольшом диванчике позади брюнета, и тут же продолжает щёлкать мышкой, что-то настраивая на сайте.       — Закажу такси, если нужно. Или ты на своей? — каким бы Чон ни был в постели, в жизни он кажется Паку… безразличным? Он интересуется, как омега собирается добираться домой, но, судя по голосу и сосредоточенному выражению лица, делает это чисто рефлекторно для приличия.       Чимин чувствует, как что-то внутри него сжимается. Уже? Он ждал две недели, чтобы провести с Чоном гребаные полчаса? Будь его воля, он бы хотел быть с Чонгуком рядом намного дольше. В его мечтах он приезжает, не потому что делает вид, что ему нужна разрядка, а потому что альфа пригласил его на свидание или посмотреть вместе фильм. Но это недосягаемые фантазии.       Мысль о том, чтобы просто взять ключи и уехать в свою тихую, пустую квартиру, кажется невыносимо отвратительной. Это далеко не первый, и, может быть, не последний раз, когда он ловит себя на этой мысли, но к этому все равно невозможно привыкнуть. Мягкий свет настольной лампы в спальне Чонгука, его присутствие рядом кажутся Паку невероятно притягательными.       Он решает рискнуть. Будь, что будет. Даже если Чон его выгонит, многого он не потеряет.       — Эм… — Чимин заметно мнётся, стараясь сделать голос менее напряжённым. Он складывает полотенце рядом с собой. — На самом деле… Если ты не против… — Он встретил взгляд Чонгука, темный и чуть вопрошающий. — У тебя сегодня долгий стрим?       Чимин делает шаг вперед, сокращая расстояние. Чон выгибает бровь, как бы спрашивая, с какой целью блондин интересуется.       — Мне… ну, интересно посмотреть. Как ты это делаешь. Если я не помешаю, конечно.       А в голове лишь: «Пожалуйста, скажи, что не помешаю. Пожалуйста, позволь остаться».       Чонгук замирает на секунду. Потом на его лице появляется лёгкая, теплая улыбка, которая заставляет сердце Чимина остановиться на мгновение и забиться чаще.       — Тебе правда интересно или ты просто хочешь продолжения? — Чон хрипло смеётся, а Чимин хмурится, понимая, что альфа снова пытается всё свести к сексу. — Если тебе интересно смотреть, как я кричу на экран и жалуюсь на лаги… — Чон пожимает плечами, снова отворачиваясь к экрану. — Ну, окей, оставайся. Не усни только.       Облегчение, сладкое и головокружительное, окутывает Чимина с ног до головы. Если бы Чон знал, что Пак будет счастлив даже смотреть, как он спит или учит конспекты, наверняка посчитал бы его ненормальным.       — Спасибо! Я буду тихим, как мышь. Просто… посижу.       А ещё посмотрит, послушает его прекрасный голос, понаблюдает за сосредоточенным альфой, занятым любимым делом.       В углу комнаты Чона стоит уютное кресло-мешок, но Чонгук говорит ему оставаться на месте, ведь небольшой диванчик придвинут к стене, недалеко от его игрового кресла, но чуть позади, что позволяет ему не попадать полностью в кадр.       — Так ты попадёшь немного в кадр, если не будешь слишком съеживаться, но в основном будешь виден только частично, для зрителей. И мне будет тебя видно краем глаза, — объясняет Чонгук. — Удобно?       — Д-да, — Чимин переходит на шёпот от волнения, ерзая на мягкой обивке дивана. Он подтягивает ноги, обхватывая колени руками, стараясь казаться компактным, незаметным, хотя внутри все трепещет от того, что они с Чоном наконец-то будут вдвоём, но не только трахаться. «Он хочет меня видеть. Краем глаза. Но видеть», — мелькает в голове. Наверное, Чимин сошёл с ума. Он чувствует себя зависимым. Как от никотина в старшей школе.       Чонгук надевает наушники, поправляя микрофон.       — Окей, начинаем, — его голос мгновенно меняется, становясь чуть громче, четче, наполняясь той особой, притягательной уверенностью, которая появляется у него, когда он погружается в игру или творчество.       Он приветствует зрителей, шутит, его пальцы буквально летают по клавиатуре и мышке с невероятной скоростью.       И Чимин смотрит на него пристально, обращая внимание на каждое движение. Он не может оторвать взгляд.       Он наблюдает, как мускулы на предплечье Чонгука напрягаются при резком движении мыши. Как его брови сдвигаются в тонкой концентрации, когда он анализирует карту или ситуацию в игре. Как его губы растягиваются в победной ухмылке или складываются в гримасу разочарования. Как свет монитора играет на его скулах, на мокрых от недавнего душа прядях волос, упавших на лоб. Чимин ловит каждое изменение выражения, каждый жест. Это наверняка гипноз. Чонгук в своей стихии невероятно… настоящий. Живой. Сильный. Захватывающий.       Время от времени Чонгук отрывается от экрана. Не для того, чтобы посмотреть на чат — он делает это быстро, машинально. Он поворачивает голову, и его темный, интенсивный взгляд находит Чимина на диванчике. Иногда это быстрый взгляд-проверка: Ты еще здесь? Все в порядке? Иногда — чуть более долгий, задерживающийся на мгновение, в котором Чимину чудится вопрос, легкое недоумение или… что-то еще. Что-то теплое, что заставляет кровь приливать к щекам Чимина и заставляет его опускать глаза, делая вид, что он смотрит куда-то в сторону, на плакаты на стене или на мерцающую гирлянду над столом. Но через секунду его взгляд снова невольно возвращается к профилю Чонгука, к его рукам, к сосредоточенному выражению лица.       В эти моменты столкновения взглядов воздух в комнате, наполненной тихим гулом компьютера, голосом Чонгука в микрофон и звуками игры, кажется, сгущается, наполняясь ещё большим количеством феромонов. Чимину становится жарко даже в футболке, и одновременно по спине пробегает непонятный холодок. Он чувствует каждый удар своего сердца где-то в горле. Чон знает, что за ним неотрывно наблюдают. Что он думает об этом? Чувствует ли он это… это напряжение? Чимин впивается пальцами в ткань своих брюк, пытаясь унять дрожь в руках. Он одновременно счастлив и мучительно смущен быть здесь, в этом небольшом пространстве, принадлежащим Чонгуку, наблюдая за ним так пристально.       Стрим идёт своим чередом. Чонгук комментирует игру, смеётся, иногда вскрикивает и матерится от неожиданности. Чимин улыбается его реакциям, растворяясь в звуке его голоса. Он почти расслабляется, почти забывает о том, что это всё скоро закончится, просто наслаждаясь моментом, редкой возможностью быть рядом, не скрываясь, пусть и в тени.       Но, конечно, всё не может быть хорошо так долго.       Чонгук совершает эффектный ход, и чат взрывается от сообщений. Он наклоняется ближе к микрофону, читая вслух некоторые из них, благодарный, улыбающийся.       — Спасибо, спасибо! Да, этот маневр мы репетировали с командой… О, спасибо за донат… Чёрт, твой ник тяжело прочитать.       Он прокручивает чат, и вдруг его голос на долю секунды дрогает, замедляется. Он читает следующее сообщение, его интонация становится чуть плоской, хотя лицо остаётся сосредоточенным на игре:       — «…и кто этот милый омега у тебя на заднем плане? Такая прелесть.»       Тишина.       Не абсолютная, конечно. Звуки игры — выстрелы, шаги — продолжаются. Но для Чимина мир сужается до неприятного звона в ушах. Воздух вырывается из его легких, словно от удара.       Омега. Милый омега. На заднем плане.       Весь жар, все тепло, все сладкое головокружение от вечера мгновенно испаряются, сменяясь леденящим ужасом. Его лицо пылает, но внутри все сжимается от страха. Он машинально вжимается в спинку дивана, стараясь стать еще меньше, невидимым. Он случайно попал в кадр. При чем не просто плечом, а вместе с лицом, если учитывать, что его назвали милым. Но самое худшее здесь это то, что зрители обратили на это внимание и заинтересовались им. Он подставил Чона, ведь ему теперь нужно как-то выкручиваться. Он больше никогда не позволит ему остаться.       Мысли мечутся, как перепуганные птицы. Чонгук ненавидит, когда личное выносится в стрим. Он так тщательно все разделяет. А он… он сидел тут, как дурак, без какой-либо объективной на то причины, и… и все подумали, что они… О Боже. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накрывает Пака с головой. Он украдкой посматривает на Чонгука, ожидая увидеть раздражение, досаду, даже гнев на его обычно нечитаемом лице.       Чонгук не поворачивается. Его пальцы продолжают двигаться по клавиатуре, но напряжение в его плечах, едва уловимая задержка перед следующим действием в игре, выдают, что он услышал. Он прочитал. Он пропустил сообщение через микрофон.       — Эм… — Чонгук находит в себе силы заговорить, его голос звучит чуть выше обычного, но он старается держать ровную интонацию. На удивление, он решает не комментировать сообщение напрямую. Вместо этого он быстро меняет тему, начиная говорить что-то про игровую тактику, переключив внимание зрителей. Но этого вполне достаточно.       Для Чимина это прозвучало как приговор. Чон просто проигнорировал сообщение, хоть и прочитал его вслух, не стал опровергать или подтверждать, а просто… пропустил мимо. Значит ли это, что ему неловко? Что он зол? Что он не хочет, чтобы зрители подумали, что их что-то связывает? Может, ему даже стыдно за Чимина?       Чимин чувствует, как комок подступил к горлу. Его глаза невольно наполняются влагой. Весь вечер, все эти украдкой брошенные взгляды, это сладкое, мучительное напряжение — все рушится в одно мгновение из-за одного глупого комментария незнакомца. Он испортил все. Он вторгся в личное пространство Чонгука, привнес туда свою ненужную, сложную реальность и теперь… теперь Чонгук наверняка жалеет, что позволил омеге остаться. Пак считает, что должен уйти. Сейчас же. Пока не стало еще хуже.       — Та-ак, кто-то снова хвалит омегу на заднем плане… — выдыхает Чон. — Ну, раз вам так интересно…       Нервный смешок Чимина замирает на губах, едва успев родиться. Его положение ухудшается с каждой секундой.       Он напрягается, ожидая шутки, отговорки, даже легкого раздражения Чонгука. Но не *этого*. Точно не этого. Голос Чонгука, звучавший в микрофон всего секунду назад с привычной игровой бодростью, становится вдруг низким, бархатистым, проникновенным. Он оборачивается. Не к камере, а к Чимину. Его темные глаза, обычно такие выразительные в игре, сейчас прикованы к Паку с невероятной, пугающей серьезностью. В них не было ни капли иронии, только какая-то… нежность? Убежденность?       — Полностью согласен, — произносит Чонгук четко, глядя прямо в растерянные глаза блондина. — Мой омега действительно самый славный.       Он даже слегка улыбается уголком губ, но это явно не шутливая ухмылка.       Мир Чимина сужается до точки — до этих глаз, смотрящих на него с неприкрытой… Нежностью? Что?! Воздух, кажется, перестаёт поступать в лёгкие. Кровь ударяет в виски с такой силой, что в ушах гудит. Весь его организм бунтует: лицо вспыхивает, шею и уши охватывает нестерпимый жар, а внутри все холодеет от паники. Чонгук тоже сошёл с ума? Что он вообще такое говорит? В этот момент ущипнуть себя, чтобы проверить, не сон ли всё, что сейчас происходит, кажется Паку вполне разумной идеей.       — Я… я… — Чимин пытается что-то выдавить из пересохшего горла, но звука нет. Он сам не знает, что делает, когда вскакивает с дивана так резко, что чуть не опрокидывает мягкую мебель, и, не глядя больше на Чонгука, чьи глаза вдруг отражают замешательство, буквально вылетает из игровой комнаты.       Он бросается в первую попавшуюся дверь — это оказывается спальня Чона, где ещё витают в воздухе их смешанные феромоны. Пак садится на кровать, закрывая лицо ладонями, жмурится, судорожно глотая воздух.       Боже, Боже, Боже… Что он наделал? Сердце колотится где-то в горле, бешеным, неконтролируемым ритмом, угрожая вырваться наружу. Это же шутка. Должно быть шуткой! Такой дурацкой, неуместной, жестокой шуткой! Чтобы спасти стрим? Чтобы разрядить обстановку? Но Чонгук смотрел так… так серьезно… Чимин пытается унять дрожь в руках, сжимая кулаки. «Мой омега». Он сказал это всему интернету, и посмотрел на него… как будто…       Пак просто не в состоянии здраво мыслить и оценивать ситуацию.       Он не может придумать причину такого поведения Чонгука. Стыд смешивается с диким, запретным всплеском чего-то сладкого и манящего, что только усиливает панику. Чон специально решил над ним поиздеваться, он знает о его чувствах.       За стеной довольно скоро стихают звуки стрима — голос Чонгука, шум игры. Чимин слышит скрип игрового кресла, быстрые шаги. Сердце ёкает. Он весь сильнее напрягается, желая провалиться сквозь землю. Он не готов к этому разговору ни физически, ни морально.       Но дверь в спальню приоткрывается. В проеме возникает Чонгук. Его лицо, естественно, уже серьёзное, брови сведены. Он выключил камеру и микрофон, но наушники все еще болтались на шее. Он выглядел… растерянным? Виноватым? Чимин не знал, что тот умеет испытывать такие эмоции.       — Чимин? — его голос звучит тихо, осторожно, совсем не так, как минуту назад на стриме. Он делает шаг внутрь, но не приближался, давая пространство. — Я… я сказал что-то лишнее? Там, в чате?       Он смотрит на Чимина, который отчаянно пытается делать вид, что просто рассматривает свои ладони, хотя руки у него дрожат.       — Ты выглядишь сильно взволнованным… Я не хотел тебя смутить или… или обидеть.       Обидеть? Мысль пронзает Чимина как нож. Значит, он думает, что ему неприятно? Что Пак возмущен? Это так далеко от правды, что вызывает горькую истерику где-то глубоко внутри. Он набирает воздуха, пытаясь говорить спокойно, но голос предательски дрожит.       — Лишнее? — Чимин наконец поднимает на него взгляд. Его глаза выглядят огромными, блестящими от непролитых слез смущения и бури внутри. —Чонгук, ты только что объявил тысячам людей, что я… что я твой омега! — Пак с силой выдохнул последние слова. — Зачем?! Это же… это же полный бред! Мы… мы друзья! Просто друзья! Мы друг другу никто в этом плане! Или ты просто решил посмеяться надо мной? Я всё понимаю, но у меня тоже есть чувства, я тоже человек.       Голос омеги срывается на высокой ноте. Он ненавидит то, как это прозвучало — обиженно и по-детски. Но он не может сдержаться. Боль от мысли, что Чонгук может просто использовать его для стрима, для дешевой шутки, скандала, что принесёт ему просмотры, или, что еще хуже, сказать это не всерьез, была невыносима.       Чонгук замирает. Его лицо становится снова непроницаемым, только в глазах мелькает что-то тяжелое — разочарование? Боль? Или Чимин всё это себе придумал? Он молчит несколько секунд, которые кажутся Чимину вечностью. Потом он медленно качает головой.       — Никто? — он говорит тихо, но каждое слово для блондина, как стрела. — Ты правда так думаешь? Что мы никто друг другу?       Он делает шаг ближе, и теперь Чимин может почувствовать его тепло, его запах — смесь свежего душа и чего-то неповторимого, чонгуковского.       — Тысячи людей? Да плевал я на них, Чимин! Я не для них это сказал! — Голос его окреп, в нем начинает звучать нотки скрытого раздражения. — Я сказал это для тебя! Потому что это правда! Потому что я вижу, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Как задерживаешься рядом после наших встреч под любым предлогом. Как краснеешь от моей совсем не смешной шутки. И я не могу больше притворяться, что не вижу этого! Что не… чувствую того же!       Чимин отшатывается, словно от удара. Его руки снова упираются сзади него в матрас. Чонгук всё знал с самого начала. Он все видел. Все эти глупые, предательские взгляды, эмоции, которые Пак испытывает рядом с ним. Стыд тут же накрывает младшего новой волной, смешанный теперь с паническим страхом быть так позорно разоблаченным. Чон сейчас скажет, что хочет прекратить встречи. Они же договорились — никаких чувств.       — Ты… ты ошибаешься, — шепчет он, опуская глаза на свои острые колени. — Я не… Я просто…       — Не ври мне, Пак Чимин, — Чонгук перебивает омегу, и в его голосе нет злости, только усталая настойчивость. Он снова приближается и опускается на корточки, сокращая дистанцию до минимума. Теперь их разделяют сантиметры. Чимин слышит, как тот дышит, и чувствует его феромон. — Смотри на меня. Скажи мне прямо. Скажи, что я ошибаюсь. Скажи, что ты не ждешь каждого нашего разговора, как подарка. Что твое сердце не колотится, когда наши руки случайно касаются. Скажи, что я для тебя просто друг с привилегиями, и я отстану. Навсегда.       Глаза Чимина наполняются слезами. Он отчаянно борется с ними, кусая губу до боли. Поднять взгляд на Чонгука невыносимо. В его словах есть такая мучительная правда, что все стены, которые Пак возводил между ними всё это время, рушатся в одно мгновение. Страх быть отвергнутым, страх разрушить их дружбу, страх этой огромной, всепоглощающей, запретной любви, которую он столько времени прятал — все смешивается в клубок, который ему предстоит распутать.       — Я не могу… — вырывается у него хриплым шепотом. Это крик души, признание в бессилии. Слезы, наконец, прорываются скатившись по пылающим щекам, он плачет не первый раз за день, наверное, надо что-то с этим делать. Он слишком сентиментальный. — Я не могу так сказать… Потому что… потому что это неправда, — он сжимает веки, не в силах смотреть. — Ты… ты для меня давно уже не просто друг, Чонгук. Давно. И это… это так страшно.       Тишина неожиданно повисает в просторной спальне, нарушаемая только прерывистым дыханием Чимина и тиканьем часов где-то в квартире. Потом он чувствует теплое прикосновение — Чонгук осторожно взял его за руку. Его пальцы такие тёплые и нежные. Такие родные и до боли знакомые.       — Страшно? — голос Чонгука становится мягким, как теплый мед. Он слегка сжимает руку блондина, и Чимин наконец осмеливается поднять глаза. Лицо Чонгука оказывается близко, очень близко. В его глазах уже нет тяжести, а появилось что-то новое, хрупкое и невероятно долгожданное — облегчение, надежда, и… та самая нежность, которую Чимин боялся разглядеть раньше. — Мне тоже было страшно. Каждый день. Думать, что ты чувствуешь то же, но бояться спросить. Бояться разрушить все, что у нас есть, — он делает крошечный шаг ближе. — Чимин… ты мне нравишься. Очень. Не как друг. Как омега. Как человек.       Он замолкает, словно давая словам осесть, его взгляд блуждает по лицу Чимина, останавливаясь на мокрых от слез ресницах и его губах.       — С тех самых пор, как я понял, что ищу твою улыбку в любой компании. Что твой смех для меня — лучший звук. Что рядом с тобой… я чувствую себя дома. Понимаешь?       Чимин перестаёт дышать. Слова Чонгука обволакивают его, смывая остатки страха и стыда. Они звучат как признание, как исповедь, как единственная правда, которая имеет значение в эту секунду. Он видит искренность в каждом слоге, в каждой черточке его лица. Он чувствует то же. Он действительно… любит?       Да, так сильно, как никого не сможет полюбить.       Его рука в руке Чонгука перестаёт дрожать. Он не отводит взгляда. Привычный ему мир, который рухнул несколько минут назад от одного неосторожного комментария, теперь собирается заново, но уже совсем другой — яркий, трепетный, полный немыслимых возможностей. Он видит свое отражение в темных глазах Чонгука — растерянное, заплаканное, но уже с зарождающейся в глубине робкой, невероятной надеждой.       И вдруг что-то случается.       Чонгук резко втягивает ноздрями воздух и поднимается на ноги.       — Чимин… — шепчет альфа, начиная время от времени дышать через рот, но к этому моменту сам Пак тоже осознаёт, в чём дело. Ведь то, как выталкивается небольшими порциями смазка из разработанного, благодаря Чонгуку, анального отверстия тяжело не заметить.       Именно в этот момент, когда хрупкое равновесие только начинает появляться между ними происходит то, что Пак не ждал ещё минимум месяц.       Чонгук хмурится, его нос инстинктивно дёргается, когда он полностью убирает руки от лица. Знакомый сладковатый аромат Чимина, похожий на какой-то спелый фрукт, вдруг становится гуще, плотнее, обретая маслянистую тяжесть и… пряность. Запах буквально ударяет в ноздри, словно физический толчок. Течка. Омеги. Чимина. Не фоновый шлейф, как обычно бывает, а мощный, требовательный, кричащий выброс феромонов, спровоцированный эмоциональным накалом только что окончившегося разговора и не выдержавшей нервной системой.       Все тело Чонгука напрягается моментально, как струна. Зрачки расширяются, а красивый карий цвет становится почти черными. Внизу живота резко, болезненно сжимается, затем тело альфы окатывает волна жара, сменившаяся ледяным покалыванием. Десна начинают ныть, а место роста клыков — чесаться, инстинктивно готовясь к укусу. Наушники на шее внезапно кажутся невыносимой помехой, поэтому он резко срывает их и швыряет на тумбочку. Конечно, на эмоциях брюнет промахивается, и дорогая техника оказывается на полу. Глубокий, хриплый вдох вырвается из его груди, больше похожий на рык.       — Хааа… — Чон выдыхает, наконец выходя из шокового состояния. — Течка? Ты приехал сюда, зная о своём состоянии? Серьёзно?!       Растерянность сменилась первобытным ликованием его сущности от этого явного зова его омеги. Но Чонгук быстро отметает эти эмоции. Вдруг накатывает острый, панический страх за Чимина. В таком состоянии омега уязвим. Он выбрал его? Значит, ли это, что он позволит провести с ним течку? Смятение борется с нарастающим вожделением, которому Чон не в состоянии противостоять. Его взгляд, тяжелый и горячий, липнет к омеге.       — Чимин… скажи что-нибудь, — голос низкий, хриплый, едва управляемый.       А Пак не знает, что ответить, ведь он даже не почувствовал предстоящую течку заранее. Не было никакого предтечного состояния, просто будто переключатель внутри щелкнул. Волна жара, стремительная и всепоглощающая, накатила резко и неожиданно. Кожа вспыхнула, покрылась испариной. Внизу возникла глубокая, пульсирующая пустота, сжимающаяся с мучительной настойчивостью. Влага хлынула между ног так обильно, что он ощутил, как тонкая ткань джинсов мгновенно пропиталась. Соски, обычно не особо чувствительные, затвердели и заныли под футболкой, каждое прикосновение ткани к ним отзывалось резким спазмом внизу живота.       Голова кружится, а мир сужается на глазах до фигуры Чонгука, до его запаха, ставшего единственным глотком свежего воздуха в комнате. Всепоглощающая паника смешивается с оглушительным стыдом. «Нет, нет, нет! Только не сейчас! Не перед ним!», — проносится в голове снова и снова. Пак пытается сдерживать волну феромонов, сжаться — тщетно. Тело предаёт его самым унизительным образом. А самое ужасное, это то, что сквозь хаос стыда и страха пробивается жгучее, неконтролируемое желание. Желание, направленное только на альфу. На его силу, его запах, его близость. Мысль, что он может помочь… от нее по телу бегут мурашки, смешавшиеся с ужасом от того, что он сейчас почти неуправляемый.       — Я… я не могу… сдерживаться, — голос омеги тонкий, дрожащий, задыхающимся. Слезы стыда выступают на глазах. — Я не знал… Прости… прости…       Чонгук делает шаг вперед, потом еще один, с трудом преодолевая порыв наброситься. Он опускается на колени перед Чимином, большие руки осторожно ложатся на дрожащие колени омеги.       — Не извиняйся, — шепчет он. Голос хриплый, но он с усилием вкладывает в него крупицы мягкости. Его по-альфьи бархатный и низкий голос вибрирует от напряжения. — Что-то спровоцировало течку? Ты перенервничал, я тебя сильно расстроил, да?       Чимин бессильно пожимает плечами, не в силах поднять взгляд. Капля слезы скатывается по щеке.       — В-все… все время… говорил… и волновался… и хотел… — он всхлипывает. Чон соврёт, если скажет, что уверен в том, что правильно его понял.– А потом… просто… бах… — Чимин делает слабый жест рукой. — Не думал, что так сильно… так внезапно…       Чон, конечно, знал, что с омегами в течке бывает трудно, но помогать им его не учили. Чонгук глубоко вдыхает его запах, заурчав удовлетворенно. Он был причиной начала течки. Или же сам Пак и его умение все преувеличивать и быть слишком эмоциональным. Но как бы то ни было — с этим нужно что-то делать. И если Пак не отстранился от него и не начал проявлять агрессию, значит он доверяет альфе.       — Чимин… — пальцы слегка сжимают чужие острые колени. — Ты знаешь, что это значит. Что тебе нужно, — он проглатывает ком в горле. — Хочешь, схожу в магазин за подавителями? Или могу помочь прямо сейчас.       Чимин наконец поднимает на него взгляд. Глаза на мокром месте, испуганные, но и… жадные. Полные той же неконтролируемой потребности близости. Он видит борьбу в глазах Чонгука, видимое усилие сдерживать инстинкты. Видит желание помочь и уверенность.       — Я… я не хочу никого другого, кроме тебя, — выдыхает Чимин, голос обретает чуть больше твердости, хоть и дрожал. Чон хмыкает в ответ: едва ли он позволил приблизиться кому-то другому к омеге, которого признал своей парой. — Даже если бы мог… выбирать… я бы выбрал тебя. Только тебя, альфа.       Пак интонационно выделяет последнее слово, специально привлекая внимание и провоцируя.       Сомнения испаряются перед этой явной просьбой омеги чего-то большего. В глазах Чонгука вспыхивает решимость, смешанная с темной, обжигающей страстью.       — Хорошо, — голос становится низким, властным, но не лишенным нежности. Он поднимается с колен, движения обретают хищную грацию. — Я помогу. Я возьму то, что давно уже принадлежит мне. Сделаю то, чего мы оба хотим, — его большой палец осторожно стирает слезу с щеки Чимина. — Ты доверишься мне?       Чимин кивает, уже увереннее, тело слегка тянется к желанному запаху и теплу.       — Да. Только тебе.       Руки Чонгука скользят под Чимина и одним сильным движением поднимают его, укладывая в центр кровати. Он нависает над ним, телом создавая защитную, властную тень, блокируя свет от люстры и окутывая блондина в ауру своего усиленного возбуждением запаха — теперь это запах доминирующего альфы. Глаза, темные и горящие, сканируют каждую деталь, запоминают, как выглядит под ним дрожащее, беззащитное тело.       — Так красиво, — шепчет он, улыбаясь уголками губ. — Весь дрожишь… и пахнешь… божественно. Как самый прекрасный и здоровый омега.       Руки находят подол футболки Чимина и медленно, неуклонно тащат вверх, обнажая плоский живот, выступающие ребра, гладкую горячую кожу груди. Чимин жмурится, когда прохладный воздух касается гиперчувствительной кожи.       Внимание Чонгука приковывают набухшие, темно-розовые соски. Он резко наклоняется, опаляя горячим дыханием одну бусинку. Чимин ахает, выгнув спину. Сначала Чонгук просто смотрит, взгляд тяжелый, оценивающий. Затем большой палец медленно, с нажимом, проходится по ареолу. Чимин стонет, пальцы впиваются в простыни.       — Ч-Чонгук…       — Тише, — перебивает его альфа мягко, но твердо. Он повторяет движение с другой грудью. Затем наклоняется и облизывает сосок снизу вверх широким движением языка. Чимин вскрикивает, дергая бёдрами. Чонгук завороженно наблюдает, как сосок становится тверже от стимуляции. Он повторяет движение, медленно обсасывая бугорок, затягивая его в рот, играя кончиком языка. Одновременно пальцами другой руки он теребит, пощипывает и оттягивает второй сосок, меняя ритм и силу. Контраст ощущений — горячая влажная ласка рта и сухое стимулирование пальцами — сводит Чимина с ума. Он запрокидывает голову, издавая прерывистые стоны и извиваясь всем телом. Каждое прикосновение к соскам отзывается непрерывным пульсированием в промежности. Чонгук полностью отдаётся игре, переходя от одного соска к другому, лаская языком, покусывая ареолы, пощипывая, доводя Чимина до исступленных воплей.       Наконец, Чонгук отпускает истерзанную грудь, оставляя соски влажными, покрасневшими. Его руки спускаются к поясу джинсов Чимина. Замок расстегивается, пуговица, что держалась на последнем дыхании, отлетает в сторону. Он стягивает джинсы и промокшие трусы омеги, обнажая молочные бедра и полностью готовое, влажное омежье естество. Запах становится гуще, пьяняще-сладким. Чонгук хрипло стонет. Он быстро сбрасывает свою рубашку, обнажая рельефный торс, затем избавляется от джинсов и боксеров. Его член уже возбужденный, толстый и тяжелый, с отчетливой пульсацией. Размер впечатляющий, даже пугающий, но Чимин видел его уже очень много раз, поэтому он не боится.       Чон ложится между ног Чимина, просовывая руку между его бёдер.       — Я буду осторожен. Но ты должен расслабиться и довериться мне.       Пальцы осторожно касаются пульсирующего колечка мышц, уже блестящего от смазки. Чимин взвизгивает.       — Видишь? Твое тело знает, чего хочет. Оно готово для меня.       Два пальца легко скользят внутрь, не встречая даже минимального сопротивления горячих стенок. Как может быть иначе? Прошло не так много времени с момента, когда там в последний раз что-то побывало.       — Боже… ты весь горишь изнутри… — Он начинает медленно двигать пальцами, растягивая, готовя, одновременно наклонившись для глубокого, властного поцелуя. Поцелуй получается диким, требовательным, голодным. Язык исследует чужой рот, пальцы находят чувствительную точку внутри, намеренно стимулируя ее. Чимин стонет в его рот, бедра поднимаются навстречу движениям пальцев, давая понять, что ему нужно больше.       Когда Чонгук чувствует, что Чимин достаточно расслаблен, он осторожно извлекает пальцы, перепачканные в выделениях. Чимин жалобно ноет. Чонгук приподнимается на локтях, взглядом встречаясь чужим, мокрым, затуманенным взором.       — Готов? — спрашивает он низко, обволакивающе. Рука обхватывает основание крупного члена, направляя широкую головку к трепещущему входу. Чувствительная плоть касается нежного входа, оба, кажется, перестают дышать. Чимин глубоко вдыхает, пальцами вцепляясь в бицепсы Чонгука.       — Да… Пожалуйста… Мне нужно это… — голос срывается. — Нужен твой член, альфа… Узел…       Эти слова делают с Чоном что-то невообразимое, дают его внутреннему волку зелёный свет. Чонгук упирается и с медленным, неумолимым усилием начинает входить. Даже несмотря на обилие смазки и подготовку, размер у Чона колоссальный. Первое натяжение причиняет ощутимый дискомфорт, становясь почти болезненным. Чимин вскрикивает, тело напрягается, а глаза широко распахиваются от ощущения заполненности. Всё-таки сколько бы он ни принимал Чонгука, каждый раз нужны усилия, чтобы расслабиться и привыкнуть, чтобы получить удовольствие.       — Ох! Чонгук! Сли…слишком… Медленнее.       — Тссс, знаю, малыш, знаю, — урчит Чонгук. Его лицо искажается от чрезмерной тесноты. Он замирает, давая привыкнуть, покрывая лицо, шею, плечи Чимина нежными, успокаивающими поцелуями, шепча утешения и похвалу. — Ты всегда принимаешь меня так хорошо… расслабься… дай мне войти полностью…       Руки ласкают бока, бедра, помогают расслабиться. Постепенно напряжение сменяется глубокой, распирающей полнотой, смешанной с щемящим удовольствием от приятной стимуляции простаты головкой. Чимин начинает дышать глубже.       — Д-дальше… — шепчет он.       Чонгук начинает двигаться. Сначала медленно, с короткими, осторожными толчками. Он находит угол достаточно быстро — и Чимин издаёт громкий, пронзительный стон, выгибаясь дугой. Ноги инстинктивно обхватывают бедра Чонгука, притягивая ближе. Чонгук наконец позволяет себе сорваться. Его бедра начинают работать в мощном, уверенном ритме. Каждый толчок глубокий, властный, напористый, выбивающий из Пака вопли и рыдания. Звуки заполняют комнату: высокие, срывающиеся на визг стоны Чимина, его всхлипы; глухие, хриплые рычания Чонгука, громкие, влажные шлепки кожи о кожу; хлюпающие звуки; скрип кровати от интенсивных толчков. Чонгук поднимает бедра Чимина выше, закидывая его ноги себе на плечи, добиваясь еще более глубокого проникновения. Чимин кричит почти по-животному, нечеловечески. Его рука натягивает простыню, вытягивая ее из оков матраса. Чонгук, глядя на него, лишь хмыкает, одной рукой обхватывая его бедро, а другой снова находя перевозбужденный сосок, начиная тереть и пощипывать. Новая стимуляция обрушивается на Чимина внезапно. Его тело сотрясают судороги предоргазма. Чонгук чувствует, как дырочка судорожно сжимается вокруг него, и его напряжение достигает пика. Он наклоняется, зубами впиваясь в чувствительную точку на стыке шеи и плеча — место будущей метки. Он не кусает, но прижимает клыки с силой, имитируя столь интимное действие.       — Кончай, омега! — рычит он куда-то в шею Пака, когда толчки становятся хаотичными, яростными. — Кончай для меня! Сейчас!       И Паку этого достаточно. Оргазм накрывает его сокрушительной волной. Тело выгибается, его бьёт крупная дрожь, поэтому Чонгуку приходится удерживать его на месте. Долгий, пронзительный, истеричный вопль вырывается из его горла. Внутри все сжимается и трепещет с невероятной силой.       С низким, победным рыком Чонгук вгоняет себя до упора в последнем мощнейшем толчке и замирает. Он чувствовал, как его семя мощными толчками заполняет глубину Чимина, связывая их. Его собственный стон долгий, хриплый, полный первобытного удовлетворения. Он губами прижимается к шее Пака, чувствуя бешеное пульсирование.       Чон ждёт, пока дыхание младшего окончательно выровняется, прежде чем выйти. Он сразу притягивает Чимина к себе, обвивая руками, прижимая спиной к груди. Чимин чувствует себя невероятно уставшим, кожа в поту и следах слез. Чонгук прижимает губы к виску.       — Все хорошо? — спрашивает он тихо, голос снова мягкий, хоть и хриплый. Чимин слабо кивает, пальцы сжимают его руку.       — Да… — шепчет он. — Спасибо.       Чонгук крепче прижимает его к себе, чувствуя накатывающую усталость. Легкий поцелуй ложится на шею Чимина, там, где позже без сомнений появится метка.       — Тебе нужно поспать, прежде чем наступит вторая волна.       Чимин кивает, чувствуя, как веки постепенно тяжелеют.