Его дом

Нил с протяжным вздохом вывалился из аэропорта. Он вдыхал жаркий и пыльный воздух полной грудью. Это ощущалось по-родному, ощущалось как дом. Вокруг него мельтешили люди: одни лица сменялись другими, как цветные фрагменты калейдоскопа. Но среди этих красок, несомненно, можно было различить чёрное мрачное пятно. Это отрезвляло и успокаивало, это заземляло. «Мазерати» стояла на парковке, а рядом с ней угадывалась низкая фигура с сигаретой между пальцев и блуждающим взглядом. Нил маневрировал между толпы с чемоданами, сумками и с хмурым видом. Его губы невольно растянулись в широкой глуповатой улыбке. Всё, что касалось Эндрю, его Эндрю, заставляло потерять рассудок и слепо следовать за ним: за его молчаливостью, отстраненностью и безразличностью, за его шершавыми руками, грячими губами и шрамами под чёрными повязками и их историей. Все составляющие Эндрю Миньярда, все его острые грани идеально совпадали с неровными краями самого Нила. Экси – его жизнь и его будущее – не могло сравниться с тем, что давал ему Эндрю. Ему больше не было страшно от прошлого, от Мориям и сделок на крови, больше нет – не тогда, когда с ним был Эндрю. Наконец, медовые глаза поймали его фигуру в разномастной толпе. Взгляд зафиксировался на одном нём и ником больше. Когда Нил подошёл ближе, Эндрю молча развернулся и сел в машину. Нилу пришлось сначала забросить сумку в багажник, которая изменилась с его первого прибытия в Пальметто: стала больше, как и светлых воспоминаний за прошедшие года в окружении Лисов. У него есть то, что можно туда положить. Он сел на пассажирское место рядом с Эндрю и посмотрел на него. Всё так же молча, всё так же уютно и ненапрягающе. Его глаза отражали лишь один вопрос. И у Эндрю на него было два ответа: он мог выбрать, и Нил этот ответ учёл бы. Эндрю хмыкнул, затушил сигарету, а потом его рука запуталась в медных кудрях и притянула к себе. Нил держал руки по швам и боялся сделать лишний вздох: его губы накрыли чужие, провели мягким и влажным языком, а потом смяли в жёстком поцелуе. На кончике языка почувствовался железный привкус. Губы горели, воздуха стало не хватать, а в животе сгустилось тёмное, томное напряжение. Эндрю целовал так, будто отвоёвывал; целовал так, будто ему нечего было терять; целовал так, как в первый раз. Нил приоткрыл глаза и увидел сосредоточенное лицо со складочкой между светлыми бровями и закрытыми глазами. Нил хотел запечатлеть этот момент в своей памяти – отпечатать этот миг за обратной стороной своих век и каждый раз, закрывая глаза, видеть этот момент. Когда Эндрю оторвался от него с чмокающим звуком, Нил был развалиной, подрагивающей и судорожно хватающий воздух опухшими, искусанными губами в его руках. Каждый раз Эндрю разбирал его по кусочкам, каждый раз он дрожал и шептал имя Эндрю в перерывах. Но как Эндрю разбирал, так и собирал его воедино: каждый осколок, осколок к осколку. И как бы этот процесс не был муторен, Эндрю терпеливости не занимать. И никому не нужно знать, что его терпимость распространялась только на одного человека. Они так же молча отстранились, но в карих глазах с золотистыми переливами читалось: «Привет, я соскучился», а Нил, угадывая между строк, нежно улыбался. Эндрю лишь закатил на это глаза и завёл машину. Неважно где, неважно когда: Эндрю есть и всегда будет его домом...