(Не) сломать треснутое

Лёня знал, что подходить ближе – опасно. Говорить лишнее – опасно. Делать вид, что ничего не произошло – опасно. Абсолютно всё опасно. И страшно. Страшно сломать уже треснутое. Давно, без его помощи, без его участия. Потому что так получилось. Потому что жизнь – та ещё сука, на самом деле. Особенно учитывая, что права на это он не имеет. Не он. Из всех – не он. Потому что он может это сделать. Неверным словом, неверным действием. Неверным шагом в попытке вернуть всё так, как было. Лёня подозревал, что могло так надломить напарника: страх, что жизнь закончилась, потому что он может сесть, а тогда никакой службы ему не светит. И что-то личное. Что-то из прошлого. Но Лёня сразу с расспросами не полез. Конечно нет. Он пытался уловить момент, когда можно будет вновь придвинуться к личному. Всё было внешне нормально: Дениса сегодня выпустили из СИЗО. Через несколько часов, как...Лёня не хотел думать, что могло произойти, если бы не Арсеньев. Возможно, он даже ему благодарен. За то, что Денис жив. Если говорить о внешнем, конечно. Слухи взорвали отдел сразу же как только всё произошло. Кундряков, выползший из кабинета уже под вечер, осознающий мир относительными урывками от трёх часового сна и сотен дел, услышал о произошедшем от коллег. Совершенно случайно. Вот так вот, проходил мимо, уже строя планы на одинокую квартиру с пельменями и холодной кроватью, услышал фамилию напарника и... Какая квартира? Какие пельмени? Какой сон? Тут новая порция адреналина для вымотанного организма, который и так жил только на кофе, любви к работе (уже начинающей подводить) и мыслях о том, что, когда Денис вернётся, – а Лёня не сомневался, что вернётся. Надеялся, что вернётся и всё образуется, – он и так будет в состоянии нестояния, а тут ещё куча бумаг и висяков, так что нужно разгребать, разгребать и работать за двоих. Кундряков узнал всё, что было надо: Сомов сбежал на следственном эксперименте («он что, совсем поехал? Помереть вздумал или что? Или кого? Или как? Или зачем? Почему?» — пронеслось в голове), что-то случилось, – что именно, точно в деталях не знал никто, кроме тех, кто там присутствовал, но догадаться о том, какой переполох начался и что подняли кучу служб, не составило труда, – жив и даже свободен, как-то помог Арсеньев, его там видели. А дальше, все эти шепотки про «мент Арсеньева», Кундрякова не волновали. Потому что он знал, что Денис не стал бы...что Денис не...в общем, Сомов точно не просил об этом Арсеньева. Он в принципе никогда и никого не просил. А вот что там было в голове самого́ не-много-уважаемого Евгения Александровича, когда он помогал Денису, – это уже другой вопрос. И его стоило отложить, пускай и было дико интересно. Сейчас, когда небо давно потемнело, когда светить вместо солнца стали фонари, Кундряков смотрел на Дениса. Впрочем, он всегда смотрел на Дениса. Как своеобразно тот держит ручку: будучи правшой, Лёня совершенно не понимал, как можно так странно обхватить левой рукой ручку, чтобы ещё и писать было удобно. А ещё на то, как Денис щурится, бегая карими глазами, когда думает. И как... Как Сомов есть. Просто есть. И этого достаточно. Пусть будет и всё. Желательно, цел и невредим. Желательно, счастлив. Но в этой вечерней прохладе, в этой формальной свободе, сейчас этого счастья совершенно не наблюдалось. Только пустота. Только шагающий уже пятый километр по Питеру Денис. Лёня ради интереса решил по навигатору отследить, сколько тот пройдет, прежде чем либо заметит, что Кундряков за ним от СИЗО едет (когда он узнал, что после всего напарника отвезли забрать личные вещи, лежащие там, а потом освободили – сорвался сразу же. Машину «на время» одолжил ещё неделю назад у родственников с сервиса в области. Не Денисовской же пользоваться, хотя тот вряд ли был бы против. Увиделись – Сомов бросил что-то вроде «всё нормально, едь домой, ты устал после работы, за двоих же горбатишься». Ничего нового или удивительного. Как, впрочем, и в том, что Лёня домой не поехал), либо уже наконец-то свернёт на свою несчастную Гаванскую улицу на Ваське и пойдет домой. Однако Денис звонил Насте. Кундряков их разговора не слышал, но очень живо представлял голосом напарника что-то вроде: «всё хорошо, буду днём, всё закончилось. Спокойно ложитесь спать». И готов был поклясться, что жена Сомова на том конце трубки тяжело вздохнула. Да, у Дениса определенно всё «нормально» и «хорошо». Лёня вот тоже сидел и тяжело вздыхал. Был бы Денис в порядке – давно б приметил машинку. Светлый «форд» в ночи достаточно заметен. Особенно, когда заезжает во дворы, где особо нет автомобилей. Денис, к скребущему отвратительному чувству в груди – что-то гораздо хуже сожаления или волнения, – был не в порядке. Совершенно. И нужно было как-то выловить его. Иначе так до утра и прошарахается. Ну, или пойдет в гостиницу...если, конечно, в изъятых при аресте вещах была банковская карточка или наличка, чтобы оплатить. Этого, увы, Кундряков не знал. Да и не планировал, чтобы до этого дошло. Просто стоило подгадать момент, как бы... — Вот черт! Вот только вас не хватало, ребятки, — шикнул Лёня. Из двора колодца ну уж очень не вовремя вышла парочка крайне шумных наркотов. «Или наоборот, к лучшему?..» — промелькнуло в голове. Попинать их слегка, выпустив пар, Сомову бы не помешало. Да и сам по лицу может получит, это слегка отрезвит. Или нет? Или или или или. Лёня всё равно не будет вмешиваться, так что же тут рассуждать-то. Хотя, это вполне в его духе: «а вот если бы!..», да какое там «если бы». Всё случается именно так, как думал Лёня: наркоманы решили докопаться. Ну, да, почему бы нет? Идет по темной улице с не самым оживлённым движением одинокий мужик. Самая лучшая цель для спутанного нетрезвого сознания. Зато, придя в себя, возможно, решат, что не стоит доставать ночью людей на улице. Сломанная челюсть одного и вывихнутая рука другого должны им это наглядно объяснить. Впрочем, за их здравость рассудка нечего волноваться. Больше Лёню беспокоил Денис. Он, видимо, слегка пришел в себя. Решил зачем-то перейти дорогу и завернуть куда-то за угол, выходя со дворов. А! Университетская набережная. Излюбленная туристами, что не делало этому месту чести. Сомов, лавируя между тысячью и одним ограждением (внеочередной ремонт дорог! Как же это всё надоело), направился куда-то в сторону воды. Вот тут уже не проехать, круги если только нарезать вокруг дорожников. Придется парковаться во дворах. Лёня оставил машину где-то на маленькой улочке и продолжил свою сталкерскую деятельность уже пешком. Перед выходом глянул в навигатор: на исходе был девятый километр. Кундряков рассудил так: явно Сомов пошел не топиться (только если утопить кого-нибудь. Уж не знал Лёня, думал ли о подобном напарник, но сам бы точно некоторых кинул в Неву. Или в Мойку. Или в Фонтанку – было не принципиально. Если, гады, выплывут, то с тем, чего они там наглотаются, долго не живут), а значит, его уже слегка отпустило, раз завернул на людную улицу. Хотя домой он всё равно весь этот мрак (мысли о кое-чьем утоплении всё ещё вертелись в голове) не потащит. Но Лёня на это и не рассчитывал. Изначально думал осторожно подступиться и затащить Сомова к себе в квартиру, лишь бы он тут не шатался, как призрак. От воды тянуло освежающей прохладой. Денис стоял, оперевшись на гранитный парапет. Кундряков подошёл сзади, пытаясь не столкнуться с толпой, направляющейся к сфинксам. — И домой ты, конечно, не поехал, — негромко произнёс Сомов, как только Лёня наконец-то пробрался сквозь людей и оказался рядом. Голос звучал...как из-под толщи грязной воды Невы, плескавшейся внизу. — На это ты мог даже не рассчитывать. — Ага. Тихо. Не напряжённо, нет. Просто тихо. Неважно, что на фоне орал какой-то ребенок, носились машины, щёлкали фотоаппараты. Их молчание было громче этого. — Поехали. Не шарахаться же тебе тут до утра. — Рассвет скоро. — Знаю. «Знаю, а ещё мне завтра на работу и скорый рассвет не является чем-то, что сигнализирует о хотя бы минимально нормальном сне. Поэтому соглашайся побыстрее, пожалуйста» — подумал Лёня. Но вслух не произнес. Усталость начинала брать верх, поднимая внутри волну чего-то откровенно задолбанного. С этим могло побороться только желающее выцарапать лёгкие и, возможно, душу вдобавок, не отпускающее волнение. И вот пока оно боролось с усталостью, Кундряков держал язык за зубами, с особым усердием удерживая на поводке «ту самую лису», которая может унести в неведомые дали разглагольствований. — Поехали, — Денис отлип от парапета, разгибаясь, будто прочитал Лёнины мысли. Глубокий вдох. Выдох. Кундряков встретился с напарником взглядом. Видимо, кровать не будет сегодня холодной. А пельменей придется варить две порции. А ещё всё наладится. Обязательно наладится, пускай и не сразу. А сейчас им обоим нужно основательно отдохнуть.