Астигматизм

      Уилбур впервые почувствовал это, когда Томми рассказывал ему об астигматизме. Какой-то случайный разговор, перетекший в монолог с историей из жизни. Что-то до банального простое — поход к врачу в подростковом возрасте и профилактическая проверка зрения. Уилбур знал, что такое астигматизм, но ему нравилось слушать, как Томми объясняет, так что он не вникал и кивал головой.       Астигматизм, в разной степени, есть у всех. Это из-за хрусталиков в глазах. Они не бывают одинаковыми. Появляется разница в горизонтальных и вертикальных линиях. Ага, у Уилбура он тоже есть. Эти линии в глазах от света, неспособность сконцентрироваться взглядом на ровной точке и головная боль от долгого чтения. Не самое страшное, с чем он сталкивался.       Не самое страшное из того, с чем он столкнётся.       Уилбур выныривает из своих мыслей, убаюканный экспрессией в голосе, в родном, в хорошо знакомом и таком… приятном. Да, именно приятном.       — …похожи на одуванчики.       — Что?       Томми делает это. Очаровательно тянет брови вниз, хмурится и — Уилбур не хочет так сравнивать, но очень становится похож на котёнка. Одного из тех, которые попадают в подборки «на случай важных переговоров». Котята выглядят очень недовольно, когда их будят. Томми выглядит очень недовольно, когда Уилбур ясно даёт понять, что не слушал его последние несколько минут.       — Одуванчики.       — Ага, и?       — Из-за астигматизма вокруг фонарей, например, появляются такие световые круги, и это похоже на одуванчики. Не знаю, как объяснить тебе. У тебя нет подобного?       — Я вижу просто линии. Иногда немного двоится.       Это было так мило. Это было действительно очаровательно. Это было… потрясающе.       Уилбур никогда не проводил такие параллели, не видел этих очевидных сходств, не сравнивал. А Томми сделал. И это было… так по-томмиевски.       Настолько, что бежать от собственных мыслей в этот момент стало невозможно. Уилбур просто не смог не осознать, резко, как опускаясь под лёд.       Он больше не смог игнорировать осознание.       Томми ему нравится. Романтически.       Да чёрт, он влюблён в него по самые уши. Точнее — с головой, на два метра ниже уровня океана.       Он знал это и раньше, просто не верил. Не хотел признавать. Как будто чёткое «так и есть» сделало бы его чувства реальными, дало бы старт его страданиям, которых не избежать. Но чёрт. Томми сравнивал проявление астигматизма с одуванчиками. С такими яркими, красивыми цветами, которые легко паразитируют везде…       Уилбур больше не мог бороться.       Признание — одновременно и спасение, и убийство.       С тех пор его жизнь наполнилась одуванчиками. Проезжая по ночам на автобусе или прогуливаясь до магазина вечером, когда зажигались фонари, он не видел цветы.       Но Томми был воплощением одуванчика.       И чувства Уилбура были одуванчиками. Сначала в какой-то метафорической степени. Они принесли краски на монотонный серо-зелёный, как вялая трава, холст его жизни. Жёлтые вкрапления то там, то тут. Везде. Много. Уилбур чувствовал себя окрылённым своим открытием, ему нравилось, как сердце трепещет и на лице появляется улыбка от мыслей, от тепла. В масштабном смысле — от любви. Он чувствовал так много, что на первых порах переносил всё на бумагу, которая, конечно же, стерпит. Строчки и маленькие кривые рисунки в углах, когда задумывался в середине процесса. Уилбур рисовал не очень хорошо, но так старался выводить любимые черты, которым начал посвящать самое важное, что у него было. Тексты.       А потом одуванчики стали физическими.       Крылья подрезало осознание реальности. В экстазе от хорошей части Уилбур даже не задумывался, что его чувства неуместны, безответны и безнадёжны.       Тогда-то и пришла боль.       В самой любви нет ничего плохого. Любить — это не подарок и не искусство. Это часть жизни. Это рутина, что-то естественное и неотъемлемое.       Но боль от любви — это другое. Это противно, это жжёт грудную клетку и вызывает спазмы в горле до хрипа. Это буквально больно.       Уилбур может написать пару песен о своей влюблённости. Может написать о своей боли.       Но она не исчезнет. Ни первое, ни второе. Даже грёбаный астигматизм можно откорректировать, а этот сорняк не вырвать.       Томми любит Уилбура. Но вовсе не романтически, что он явно демонстрировал. Уилбур не питал никаких надежд в этом плане. Он знал это так же, как-то, что Земля имеет форму яйца, а Солнце однажды взорвётся.       Как минимум, у Томми есть девушка. Как максимум, его точно не интересуют другие парни. Даже если бы не это, он бы и не посмотрел на Уилбура.       Он не тот, кто нужен ему. Не тот, кто заинтересовал бы его.       Томми просто не любил Уилбура в том же плане, что и он его.       И не было смысла пытаться.       Наверное, из-за этой мысли всё перешло на физический уровень.       Сначала думать о Томми было просто больно. Не морально, не «духовно» неприятно.       А, блять, физически. Грудная клетка болела, распирала так, словно рёбра потрескались. Дыхание стало хриплым, и появился этот ужасный кашель. Уилбур — не глупый. Он игнорирует факты, которые ему не нравятся: нелепая и неуместная влюблённость или очевидные проблемы со здоровьем.       Голос стал тише — «просто горло болит, наверное, простудился из-за лужи, которую не обошёл». Уилбур узнал для себя, что ему нравится мочить ноги. Последние дни утекающего августа прогревали кости, а начало сентября встретило сезоном ливней в два дня. Томми в чате жаловался на плохую погоду, потому что ему хотелось, чтобы лето не заканчивалось. И, словно лишь по его желанию, тучи разошлись, и солнце начало припекать землю, пусть и не с тем же рвением, недостаточным, чтобы высушить лужи.       Томми звал своего друга прогуляться, но Уилбур не пошёл. Он чувствовал себя окрылённым своим открытием, пока что достаточно, чтобы творить, и чуть подавленным. Он заперся в спальне и писал. Слова лились из его души с помощью кистей и чернил ручки. Он пытался выжать из себя максимум, из своих чувств. Может, тогда их не останется, всё встанет на свои места, будет как раньше, и всё хорошо? Может, он выльет всего себя на эти разлинованные страницы и больше не будет находить себя на мыслях о том, что целовать Томми было бы идеально.       Уилбур вышел вечером, когда небо уже посинело по-ночному, но где-то на горизонте оставалось розовым. В магазин за сигаретами.       Прыгнуть по луже показалось ему чем-то, что могло бы рассмешить Томми. Хотя Иннита в этот момент не было. Зато Уилбур думал о нём и очень сильно улыбался. И ногам было холодно. И свет вокруг фонарных столбов напоминал одуванчики. Отдалённо, но это было так!       И через несколько дней Уилбур начал хрипеть. Конечно, после соплей. Он не придал этому значение, решив, что банально простудился. И даже не стал лечиться — ведь какая разница, здоров ты или болен, если ты влюблён и двигаешься только на силе этой любви?       Кашель никуда не пропал со временем. Он становился сильнее, удушающим и болезненнее. Уилбур просыпался посреди ночи от ужасных кошмаров, в которых уходит с головой под воду, или кто-то душит его, или в мире пропадает кислород, и он не может сделать и вздоха, краснеет, а потом синеет, в его глазах темнеет, и он подскакивает на кровати, пытаясь судорожно вдохнуть.       После такого снова заснуть было сложно, и Уилбур снова садился за рабочий стол, пытаясь вылить всю свою душу. Он бодрствовал с раннего, неприлично раннего, утра, с границы ночи, до обеда, а затем снова засыпал на несколько болезненных часов. Томми, знавший, что Уилбур «простыл», беспокоился. Несколько раз навещал его, даже надевал медицинскую маску, чем вызывал тревожные воспоминания о карантине, но больше умилял. Он приносил апельсины, и Уилбур улыбался, находя странные сходства с одуванчиками. Когда прийти Томми не мог, он ему писал с просьбой принять лекарства и задуматься о том, чтобы посетить врача. Уилбура приятно грело такое отношение. Он особенно чувствительно воспринимал эту заботу, лелеял её где-то в животе и мечтал, чтобы Томми оставался с ним подольше, сидел возле кровати, гладил по голове.       Особенно сильно присутствия Томми не хватало, когда появилась тошнота. Фоновое чувство поселилось в желудке давно. То ли из-за плохого питания и воспалившегося гастрита, то ли от постоянно сглатываемой мокроты.       Однажды Уилбур ворочался в постели на сбитых простынях, пытаясь найти удобную позу, в которой его грудную клетку не разрывало от боли при каждом вздохе. И тогда во рту начало появляться больше кислой слюны, в желудке произошёл спазм, и Уилбур вскочил с кровати. Колено заныло, когда он ударился об кафель перед унитазом, но всё внимание на себя перетянула обжигающая рвота. Желудочный сок и кровь.       Полчаса Уилбур провёл перед унитазом, пока ничего внутри не осталось и не появилось каких-то сил, чтобы двигаться. Возвращаясь в кровать, он ясно решил, что Томми был прав, когда настаивал на враче. Он даже написал об этом своему возлюбленному и был разочарован, что тот не ответил сразу, пусть и понимал, что ожидать ответа в час ночи глупо.       Так что уснул Уилбур больным и грустным. Сон по обыкновению был недолгим и неглубоким. И проснулся Уилбур от очередного приступа кашля, который перешёл в рвоту.       И тогда это случилось. Тогда больше нельзя было отрицать, что он не просто болен. Что все симптомы — это не просто затянувшаяся простуда и не просто простуда, которая переросла во что-то серьёзнее.       Это были его чувства. Это был весь Уилбур. Он смог излить всего себя в то утро. Не поэтически — на тетрадь, в слова, а потом на музыку, нет. Он излил все свои чувства, эмоции, мысли, ощущения, всю душу, всего себя, всю свою сущность, факт себя в блевотину из желудочного сока, крови и отхарканой с мокротой листвы. Цветы.       Уилбур горько рыдал, зажмурив глаза, чтобы не видеть собственного уродства. Он ненавидел и проклинал себя, свои чувства, свою глупость и безалаберность. Он проклинал Томми, такого красивого, родного и прелестного, которому нельзя было признаться в любви; такого замечательного, что все любовные песни сводились к розовым соплям и мечтам о «долго и счастливо», чтобы держать его за руку, слушать глупую и экспрессивную болтовню, трепетно целовать во всё лицо, такого, что хотелось убиться, лишь бы не чувствовать то, что нельзя. Такого потрясающего, сравнивающего дефект зрения с одуванчиками.       А теперь в Уилбуре тоже росли одуванчики. Потому что он эгоистично пользовался своей любовью к Томми, писал песни и надеялся избавиться от светлых чувств, не дать им пройти через своё тело, не дать им согреть мир своей красотой. Не дать им вернуться в мир, ведь весь мир и есть любовь. Уилбур эгоистично эксплуатировал ресурс, надеясь, что это просто растворится. А теперь любовь эксплуатировала его и его тело, чтобы назло прорасти через кожу, разорвать сплетения клеток, растянуть мышцы и раскрошить кости. И всё ради того, чтобы отдать эту любовь миру.       Уилбуру хотелось горько плакать, когда терапевт держал снимок его тела, когда в анализах степень заражения превышала процент, при котором люди выживают.       Терапевт спросил его:       — Почему вы не признались в своих чувствах?       Уилбур ответил:       — Он бы их не принял.       Это было глупо. И что? Разве Томми бы отвернулся от него? Разве бы Томми, его Томми, настаивающий на враче и приносящий апельсины, отвернулся бы от него из-за какой-то там влюблённости? Конечно же нет.       Когда Уилбур повторил свои слова на групповой терапии, куда его в почти принудительном порядке направили, многие больные согласно кивнули. Терапевтка удручённо вздохнула.       — Каждый раз, когда я спрашиваю «почему вы не признались в своих чувствах», мои собеседники, — она старалась не использовать слово «больные» или «пациенты», — воспринимают его как «почему вы не признались другому человеку». Но ведь… суть проблемы в том, что нет никакой разницы, взаимны ли ваши чувства или нет. Вы должны признавать их для себя в первую очередь. Принимать их.       Она не сказала «и учиться с ними жить». Потому что каждый, кроме неё, в просторной комнате для встречи был обречён.       Томми писал и звонил, спрашивал, «что за хуйня». Не только он, но только ему Уилбур не осмеливался ответить. Пусть Иннит уже от других узнал, что его друг серьёзно болен. Он просто пытался узнать, насколько, чем, можно ли это вылечить и «эй, чувак, почему ты не отвечаешь именно мне».       А Уилбур просто не мог ответить.       Терапевтка на личной сессии сказала:       — Разве ты не хочешь признаться ему? Да, может казаться, что это уже ничего не изменит, но он твой друг и, судя по твоим же словам, хороший друг. Тебе нужна поддержка близких, чтобы…       — Чтобы спокойно умереть?       Уилбур её перебил. Лицо женщины оставалось непроницаемым.       — Да.       К середине октября Уилбуру понадобилась трость. Рентген показал, что цветочные споры, метастазы, пустили корни и начали вызывать коррозию костей. Остеомиелит. Уилбур глупо улыбался, потому что слово показалось ему чем-то похожим на «астигматизм», словно это делает его ближе к Томми, что в сущности было не так. Инфекция костей и неровность в хрусталиках глаз — не одно и то же. Уилбур и Томми — не одно и то же. Они не стоят близко, и Уилбур чувствует это каждый раз, когда опускает шторку уведомлений вниз и читает обрывки доходящих сообщений. Это занимает приличную часть его времени бодрствования, но большее предпочтение он отдаёт тем же стихам.       Даже когда в руки нещадно отдаёт боль от катетера под ключицей, он держит рядом с собой блокнот.       Он много спит, кашляет и страдает. Он просыпается от неясной тревоги в ночи. Он впивается ногтями в грудную клетку, потому что больно. Сознание Уилбура теперь заполнено этой болью, пульсацией крови по тоненьким и некрепким стебелькам.       Растения растут медленно, только от нехватки света, но чертовски больно. Рутиной Уилбура становится высокая температура и капельницы раз в сутки через катетер, к моменту, когда биопсия приносит результаты.       Уилбура рвёт одуванчиками, и он не удивлён. В октябре солнца становится меньше. Как будто даже кстати. Его стихи теперь пронизывает жёлтый, что-то светлое и тёплое, как воспоминания о годах дружбы. Руки Уилбура трясутся так сильно, что почерк становится едва ли читаемым. Он впервые задаётся вопросом, что произойдёт с его произведениями после его смерти. Потому что врач пророчит, что он не доживёт до зимы.       — Чаще всего споры прорастают настолько, что это приводит к асфиксии. Или сердце просто не выдержит. Или сепсис.       Врач седой, профессионал своего узкого дела. Он говорит спокойно, потому что лицо Уилбура невозмутимо и по документам он всё ещё посещает психологиню. Он думает, что молодой мужчина перед ним в кресле, сжимающий трость, уже смирился.       Томми, минута в минуту, как Уилбур выползает медленным шагом из кабинета врача в пустующий коридор, пишет:       «Пожалуйста».       И этого достаточно.