Обитель ПОРОКа

«И я понял в этот момент, по кому скучаю. Я пoнял, какого человека мне не xватает в жизни. Я co всей ясностью осознал, по кому я невыноcимо тоскую, тоскую давно, и кого мне так недостаёт каждый пpожитый мнoю день. Я скучаю по себе. Hастоящему и счастливому.»

E. Гpишковец

В окулярах микроскопа мельтешат размытые силуэты, словно призраки, пытающиеся вырваться из плена стекла. Но это не призраки. Это вирус. К-27, как мы его называем. Мерзкая, микроскопическая тварь, способная в считанные дни превратить человека в безумного шиза. Я отрываюсь от окуляров, чувствуя, как ноет шея и печет в глазах. Глаза горели, красные от бесконечного напряжения, от тысяч часов, проведенных в этом оптическом рабстве. Долго смотреть в микроскоп вредно, но кто в ПОРОКе заботится о здоровье? Главное – результат. Всегда результат. И плевать, какой ценой. Мой мир – мир вирусов. Мир пробирок, колб, автоклавов и прочих инструментов, названия которых большинство людей даже не слышали. Здесь, в стерильной лаборатории, я чувствую себя как дома. Парадоксально, конечно, но в мире хаоса и разрухи, вызванных вирусом, именно здесь, в его логове, я нахожу какой-то порядок. Иллюзию порядка. Как и все здесь. К-27 – не просто болезнь. Это распад. Распад мозга, личности, всего, что делает человека человеком. И мы, ученые ПОРОКа, как слепые кроты в этом подземелье, копаем, ищем, надеясь найти противоядие. Контроль, который я стремлюсь установить. Хоть и понимаю, что это не реально. Все это нереально. Шум в лаборатории привычен и успокаивает. Жужжат центрифуги, булькают растворы, мерно тикают таймеры. Визг вакуумных насосов смешивается с гулом вентиляции, создавая фон, который когда-то сводил с ума, а теперь стал частью меня. Ученые в белых халатах с сосредоточенными лицами склоняются над своими рабочими местами. Призраки в белом. Тени, перемещающиеся по заданным траекториям. Все мы здесь – часть одной большой задачи, одной глобальной цели. Спасение человечества? Может быть. Или просто выполнение приказа? Я уже не уверена. Иногда мне кажется, что я – такой же винтик в огромной машине ПОРОКа, как и мои колбы, пробирки. Только я – винтик, который еще способен сомневаться. Повсюду светло. Все вокруг белое и стерильное. Белый, выжигающий сетчатку. Белый, который въелся в глаза, преследуя во снах. От него тошнит, эта правильность давит, душит, проникает под кожу. Я провела в лаборатории не один год, сутками не выходя из неё. Дни слились в один бесконечный белый день, прерываемый лишь короткими провалами в сон, где меня настигает тот же белый, только еще более давящий. Белый, который я научилась ненавидеть. Но а толку? За пределами лаборатории все серое. Никакого разнообразия. Лишь скудная, ежедневная бледность. Пустота. Серое там, белое здесь. Два цвета, которые обволокли мою жизнь, превратив ее в лабиринт без выхода. Внутри я ищу ключ к спасению, снаружи... снаружи нет ничего, кроме разрухи, которую мы, возможно, и создали. Иногда мне кажется, что стерильность – это не чистота, а ложь. Ширма, за которой прячутся все наши провалы, все наши грехи. Я беру в руки новую пробирку с образцом, холод металла приятно давит на ладонь. На колбе наклеена этикетка: «К-27-Альфа. Субъект: 403». Очередная надежда. Очередная жертва. Мне уже все равно. Лишь бы эта пробирка не оказалась такой же пустой, как все предыдущие. Мы – спасители. Так они говорят. Спасаем мир от вируса, от того, что делает людей шизами. Но кого мы спасаем? И для чего? Ради чего мы травимся реагентами и теряем сон, чтобы наверху, в своих чистых башнях, кто-то мог играть в богов? ПОРОК. Название само по себе звучит как насмешка. Или как предупреждение. Дни сливаются в один бесконечный белый мазок. Я перестала различать понедельники от пятниц, утро от вечера. Только смена. Смена, за которой неизбежно приходит следующая. Лица коллег – маски. Усталость, страх, безразличие. Иногда я ловлю взгляд – пустой, как у зомби, которых мы так боимся создать. Никто не улыбается. Никто не шутит. Словно все эмоции выкачали вместе с грязным воздухом внешнего мира. Запах антисептика и чего-то еще, едкого, что проникает в легкие и оседает где-то внутри. Он въелся в волосы, в кожу. Мой личный аромат. Монотонное жужжание центрифуг, бульканье растворов, тиканье таймеров. Это наш метроном. Метроном, отсчитывающий шаги к чему? К спасению? Или к неминуемому краху? Порядок. Контроль. Слова-призраки в мире, где все давно вышло из-под контроля. Я ищу его в цифрах, в реакциях, в стерильных пробирках. В надежде, что один крошечный эксперимент, одна формула, одна молекула изменит все. Но он ускользает. Как песок сквозь пальцы. Иногда я закрываю глаза, заставляя себя увидеть цвет. Не белый, не серый. Вспоминаю что-то, чего давно не видела. Зеленый лес. Синее небо. Желтое солнце. Может, это всего лишь обрывки чужих снов, просочившиеся сквозь общую безнадежность. Или воспоминания, которых у меня нет, но которые должны быть. Я знаю, что они наблюдают. Камеры, датчики, уши на стенах. Они видят каждый наш вздох, каждое движение. Мы их личный эксперимент. Подопытные крысы в другом лабиринте, только наш лабиринт – это бесконечные пробирки и микроскопы, а сыр – это спасение, которое, возможно, никогда не наступит. И К-27 – лишь один из стражей. Иногда, глубокой ночью, когда лаборатория спит, и лишь мерцает аварийное освещение, я думаю: а что, если мы все заражены? Что, если безумие, которое мы так отчаянно пытаемся вылечить, уже сидит внутри нас? Тихонько шепчет, пока мы притворяемся, что всё в порядке. Перевожу взгляд на монитор компьютера. Заливающую белый свет лаборатории, белую пустоту, разрывают яркие пиксели дисплея. Графики, таблицы, формулы. Десятки тысяч строк кода, мерцающие, как голодные глаза. Цифры и символы, в которых я вижу гораздо больше, чем обычный человек. Я вижу целую вселенную. И хаос. Анализ генома К-27. Каждый нуклеотид, каждая аминокислота – ключ к разгадке. Ключ к тому, чтобы остановить этот вирус, который пожирает мир снаружи, или к тому, чтобы понять, почему он должен продолжать пожирать. Я не всегда уверена, что именно мы здесь ищем. Именно я сейчас отвечаю за этот ключ. Я – глава этой лаборатории. Годы стерли из памяти, сколько именно. Память – это роскошь, которую ПОРОК отнял первой. Несколько лет назад я бы в жизни не поверила, что окажусь на этом месте. Я была всего лишь маленькой девочкой, потерявшей все в один миг. Мир рухнул, оставив меня одну, грязную, напуганную, среди обломков того, что когда-то называлось домом. Но Ава… Ава увидела во мне что-то особенное. Что-то, что можно было использовать, создать, изваять. Вспоминаю тот день, когда она объявила о моем назначении. Ее голос был ровным, без единой эмоции, как всегда. «Она показала выдающиеся результаты. Способна мыслить нестандартно. Достойна». Кажется, никто особо не удивился. В ПОРОКе ценят талант. Особенно, если этот талант может принести пользу. И, конечно, все знали, кто был моим учителем. Ава Пейдж – легенда ПОРОКа. Ее имя шептали с благоговением и страхом. Жесткая, целеустремленная, гениальная. И моя наставница. Именно она вытащила меня из приюта, где держали и исследовали всех детей, переживших вспышку. Не спасали, исследовали. Она обучила меня всем наукам. Вложила в мою голову знания, которые могли сломить кого угодно. Она сделала меня тем, кто я есть сейчас. Ее творение. Конечно, шепот за спиной был. Его я слышала четко. Чувствовала, как он полз по стерильным стенам, цепляясь за каждый белый уголок. Некоторые считали, что я получила эту должность только благодаря Аве. Что я – всего лишь ее протеже. Мелкая сошка, марионетка. Что ж. Пусть так. Я не спорила. Лишь работала, как проклятая. Спала на лабораторных скамьях, пропускала перерывы на обед и ужин, забывала о времени. Доказывала всем. Доказывала, что их шепот – это всего лишь звук пустой зависти. И, в первую очередь, доказывала себе, что достойна этого места. Достойна быть инструментом. Достойна нести эту ношу. Когда-то мы работали втроем. Я, Томас и Тереза. Три светила, как нас называла Ава. Три избранных. Подающие надежды ученые, амбициозные, талантливые, голодные. Готовые на все ради науки, ради ее науки. Между нами была конкуренция, жесткая, непримиримая. Каждый взгляд, каждое слово, каждая новая теория – все было битвой. Ава поощряла ее. Наблюдала за нами, как за лабораторными крысами, бегущими в лабиринте. Говорила, что только в борьбе рождается истина. Только через боль и испытания можно постичь ее. И мы боролись. Боролись друг с другом, с вирусом, с собственным разумом. Мы были ее оружием. И я до сих пор не могу точно ответить на вопрос, кто из нас троих оказался самым острым клинком в ее арсенале? Белые стены давили, но не так сильно, как тень Терезы. Она была другой стороной медали, другим любимым ребенком в извращенном питомнике Авы. Красивая, да. Блестящая, бесспорно. И Ава явно к ней благоволила. Холодное, расчетливое благоволение, но все же. Я чувствовала его, едва уловимое изменение в воздухе, когда Тереза говорила, легкий огонек в обычно каменных глазах Авы. Это была угроза. Постоянная, зудящая угроза моему существованию здесь, моему тщательно выстроенному месту. Первым пал Томас. Или прыгнул, неважно. Он выбрал свою сторону, неправильную сторону. Сторону Правой Руки, заблудших повстанцев, пытающихся разрушить единственную надежду человечества. Это его выбор. И теперь он расплачивался за него, уже почти неделю блуждая в каменных стенах Лабиринта. Гоняясь за призраками. Пытаясь спасти своих друзей, тех, кого мы так тщательно взращивали. Ирония была горьким привкусом на моем языке. Он думал, что свободен. ПОРОК просто сменили его клетку. Но предательство Томаса, каким бы катастрофическим оно ни было для начальной фазы испытаний, открыло дверь. Оно показало слабость, уязвимость в испытуемых. И, что более важно, оно устранило одного из трех претендентов на звание окончательного любимчика Авы. Остались только Тереза и я. И я знала, с леденящей уверенностью ученого, разглядывающего смертельную мутацию, что не могу оставаться в ее тени. Не после всего, чем я пожертвовала. Не после всего, кем Ава меня сделала. Я сделала свой ход. Идея отправить Терезу в Лабиринт пришла мне не из злости. Она была слишком чиста для этого, слишком логична. Она расцвела в моем сознании, как ядовитый цветок в чашке Петри – блестящая, неизбежная, смертоносная. Отправить Терезу в Лабиринт. Это поразило меня, как разряд чистого электричества. Вспышка ослепительного прозрения в стерильной, монотонной белизне. Мой шанс. Не просто устранить конкуренцию, но доказать. Аве. Себе. Показать, что я острее, адаптивнее, безжалостнее. Полезнее. Я разобрала план в своей голове, по кусочкам. Как это сформулировать. Как построить повествование. Это была не злоба; это была необходимость. Уникальные навыки Терезы, ее память, ее непоколебимая лояльность – Аве, да, но также и миссии. Все это бесценно. Кто лучше подойдет на роль последней переменной? Недостающего элемента? Я сплела гобелен из логики и стратегического преимущества. Ее эмоциональная связь с Томасом, хотя и являющаяся слабостью в более широком смысле, могла быть представлена как преимущество для наблюдения за испытаниями изнутри. Для влияния на него, если потребуется. Двойной агент, не по выбору, а по стечению обстоятельств. Мои истинные мотивы, грызущее меня честолюбие, отчаянная потребность выйти на свет – все это оставалось глубоко похороненным. Скрытым под слоями научного жаргона и холодного, расчетливого мышления. И Ава, в своей безграничной, пугающей мудрости, поверила. Или сделала вид, что поверила. Это было неважно. Результат был тот же. Тереза, блестящая соперница, теперь была пешкой на моей шахматной доске, шагающей прямо в лабиринт, созданный нами самими. А я, тихая, незаметная, осталась дергать за ниточки. Белые стены лаборатории, казалось, гудели с новой, едва уловимой энергией. Моей энергией. Я отворачиваюсь от монитора, на котором мигают схемы мутаций К-27, и позволяю памяти на мгновение перенести меня назад, в тот день. Пару дней назад, всего за несколько часов до того, как Тереза исчезла за этими герметичными дверями, чтобы войти в Лабиринт. Я стояла перед Авой Пейдж, и воздух в ее кабинете был еще более разреженным, чем обычно. Там не было ни пробирок, ни центрифуг, только стол из полированного металла и кресло, в котором она восседала, как на троне. — Ты уверена, Анджелика? – Голос Авы был ровным, без единого колебания, словно произнесенным идеально настроенным синтезатором. Но ее взгляд… Ее глаза, две бусины, казалось, пронзали меня насквозь, выискивая малейшую трещину в моей броне, пытаясь прочитать каждую мысль, каждое невысказанное намерение. Она не искала подтверждения; она искала правду, скрытую под слоями моей убежденности. — Уверена, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же твердо, как ее собственный. Ни единой дрожи. Ни малейшего признака сомнения. – Тереза – лучший вариант. Ее знания в области нейробиологии помогут нам понять, как вирус влияет на мозг. К тому же, ее прежняя связь с ребятами в Лабиринте позволит установить контакт. Это жизненно важно для финальной фазы испытаний. Ава молчала несколько мгновений. Недолго. Секунды, которые казались вечностью. Она не просто слушала; она анализировала, взвешивала. Как компьютер, обрабатывающий терабайты данных. Затем едва заметно, словно подтверждая вычисления, кивнула. — Хорошо, – сказала она. Слово прозвучало, как окончательный приговор. Ни одобрения, ни осуждения. Просто констатация факта. – Пусть будет по-твоему. Но помни, Анджелика. От тебя зависит будущее этого проекта. Весь наш мир. Эти слова до сих пор звучат у меня в ушах. Они были не предупреждением, а печатью, залогом. От меня зависит будущее этого проекта. Огромная ответственность, но и огромная власть. Власть, которую я взяла. И пока Тереза там, в Лабиринте, доказывала всем, что она не враг, рискуя при этом жизнью, пытаясь вспомнить старое, пытаясь спасти их – или нас – я была здесь. В лаборатории, в безопасной белизне, работала над разгадкой секрета вируса. Ее жизнь – это переменная, моя жизнь – это константа, необходимая для решения уравнения. Иногда, в минуты слабости, когда белизна давит особенно сильно, а жужжание центрифуг сливается в монотонный гул, мне кажется, что я предала ее. Что воспользовалась ее доверчивостью. Ее преданностью. Но я отгоняю эти мысли. Резко. Жестко. Они – слабость. Нужно сосредоточиться на работе. Нельзя позволять эмоциям брать верх над разумом. Так учила Ава. Эмоции – это шум в системе. А мы не можем позволить себе шума. Поэтому я снова погружаюсь в изучение генома К-27. Строка за строкой, нуклеотид за нуклеотидом. Этот штамм – настоящая головная боль. Живая, дышащая, мутирующая головоломка. Он мутирует с невероятной скоростью. Буквально на глазах у нас создаются новые варианты вируса, устойчивые к известным антителам. Словно сам вирус играет с нами, меняя правила в середине игры. Или, быть может, он сам – Лабиринт, постоянно перестраивающий свои стены, чтобы мы никогда не нашли выхода. Голос. Он прорезал стерильную тишину лаборатории, как треснувшее стекло. — Доктор Пейдж, – голос из динамика был на грани срыва, но пытался держаться. – У нас прорыв. К-27 мутировал. Новый штамм демонстрирует повышенную устойчивость к вакцине. Чёрт. Снова. Это не прорыв. Это, мать его, провал. Очередной удар, который вирус наносил нам, демонстрируя свою беспрецедентную, отвратительную живучесть. Мое сердце пропустило удар, но я не позволила этому отразиться на лице, на голосе. Никакой паники. Ава научила меня этому. Паника – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. — Изолируйте штамм, – приказываю я, мой голос звучит ровно, почти монотонно. Я чувствую, как мои мышцы напрягаются. – Начните анализ генома. Сравните с исходным K-27 и предыдущими мутациями. Сообщите мне о любых изменениях. Немедленно. Каждый нуклеотид. Каждая чертова цепочка. Динамик щелкнул, и тишина вернулась, но уже не была прежней. Она была тяжелой, наполненной невидимой угрозой. К-27 становится сильнее. А значит, и мы должны стать сильнее. Сильнее, чем когда-либо. Умнее. Безжалостнее. В голове мелькнула мысль о Терезе, запертой в Лабиринте. Если новый штамм так быстро адаптируется к нашей вакцине, что же он сделает с иммунитетом тех, кто снаружи? Это еще одна переменная, которую мы не учли. Еще один фактор риска. Но нет. Сейчас не время для сантиментов. Время для решений. Я вспоминаю один из секретных проектов, над которым мы работали с Авой. Проект «ФЕНИКС». Шепот о нем гулял по стенам ПОРОКа, но мало кто знал детали. Создание вируса-носителя, способного доставлять лекарство прямо в пораженные клетки. Это был план Б. План В. Или, скорее, план «если-все-остальное-провалится-и-мы-находимся-на-краю-пропасти». Рискованно. Очень рискованно. Использовать вирус, чтобы убить вирус. Огонь против огня. Можно сжечь всё дотла. Но у нас нет другого выбора. Не теперь. — Соедините меня с командой генной инженерии, – говорю я, вновь поворачиваясь к микрофону на своем столе, мой взгляд скользит по мерцающим графикам мутаций на мониторе. Они менялись, словно живые. – У нас есть работа. И эта работа не терпит промедления. Подготовьте протоколы всех данных связанных с проектом «Феникса». Я отключаю связь. И снова погружаюсь в свой мир. Мир вирусов, пробирок, колб и безликих белых стен, за которыми кипит смертельная битва. Мир, где на кону стоит судьба человечества. Каждый день мы балансируем на грани полного уничтожения. И каждый день Ава напоминала мне, что в этом мире выживает сильнейший. Не самый добрый, не самый сострадательный. А тот, кто готов пойти на все. Я была готова. А вы?

***

Растворяюсь в хаосе цифр и формул, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей о Терезе и К-27. Лаборатория вокруг меня бела, стерильна, но мой разум – это серый лабиринт, по которому беспрестанно бродит память. Она – штука упрямая. Она цепляется за прошлое, словно репейник, не давая покоя. Белый цвет стен начинает пульсировать, и я проваливаюсь. В голове всплывают картины… лица детей. Десятки лиц, размытых, одинаково испуганных. Грязные, потускневшие от страха глаза, но в них еще теплилась слабая, почти потухшая надежда. Мы все жили в приюте ПОРОКа. Так называли это место. Здесь были те, кто выжил. Те, кого ПОРОК спас. Или похитил. Ожидая своей участи. Нас готовили. Но к чему? Кто-то должен был стать бегуном в каком-нибудь лабиринте, кто-то – подопытным кроликом в белых стенах лаборатории, а кто-то… просто исчезнуть. Без следа. Без вопросов. Это была лотерея, где приз был лишь отсрочкой неизбежного. Я помню, как попала сюда. Восемь лет назад. Мне было тринадцать. Маленькая, потерянная. Мой мир был разрушен, отец мертв. ПОРОК стал моим единственным домом. Или тюрьмой. Я не знала тогда разницы. Только знала, что здесь меня кормят, одевают и не дают умереть. Мое сердце было полно боли и страха, но и… пустоты. Пустоты, которая ждала, чтобы ее заполнили. Сначала все было как в тумане. Дни сливались в одну серую массу. Привыкание к новому распорядку: подъём по сигналу, строгие завтраки, прогулки по выхолощенному внутреннему двору. Знакомство с другими детьми, чьи имена я редко запоминала. Уроки… Уроки были скучными и бессмысленными. Нас учили истории, где все даты и события казались выдумкой, математике, где числа теряли всякий смысл, языкам, которые казались бесполезными в этом новом, разрушенном мире. Я не понимала, зачем мне это нужно. Ничего из этого не помогало понять, почему это произошло. Почему погиб мой отец. Но потом… потом появилась вирусология. Урок вел старый доктор Холл. Его лицо было покрыто глубокими морщинами, как карта давно забытых дорог, а глаза блестели из-под толстых линз очков. Необычно добрые глаза для этого места. Он рассказывал о вирусах, о бактериях, о том, как они влияют на наш организм. Не как о врагах. Как о явлениях. Силах природы. Я слушала, затаив дыхание. В его словах была какая-то магия. Он говорил о невидимых мирах, о микроскопических войнах, которые идут внутри нас, определяя судьбы цивилизаций. Он говорил о том, как маленький, невидимый враг может повалить великанов. Это было… откровение. Это было понимание. Однажды после урока, когда остальные дети поспешили прочь, я подошла к нему. Мои ладони вспотели. — Доктор Холл, – прошептала я, чувствуя, как краснеют щеки. – Можете дать мне еще книги? На эту тему. Вирусы… они такие интересные. Захватывающие. Он посмотрел на меня с удивлением, затем медленно, будто рассматривая редкий образец под микроскопом, улыбнулся. Словно узнал меня. Его улыбка была теплой, настоящей. Я таких давно не видела. — В тебе есть искра, Анджела, – сказал он, сковеркав мое имя, его слова прозвучали как пророчество. – Ты далеко пойдёшь. И, возможно, увидишь то, что скрыто от глаз других. С тех пор моя жизнь изменилась. Туман рассеялся. Я читала все книги, которые только могла найти, утоляя многолетний голод. Я занималась в библиотеке ПОРОКа до поздней ночи, заучивая названия вирусов, их структуру, способы распространения, инкубационные периоды, мутации. Каждое новое знание было кусочком головоломки, которую я собирала. Я поняла, что вирусология – это не просто наука. Это искусство. Это способ понять жизнь и смерть, их тонкую грань. Это возможность не просто наблюдать, но и контролировать судьбу человечества. В этом знании была власть. Я выделялась среди других детей. Они считали меня странной, помешанной. Они играли в свои игры, шептались о побегах, а я сидела, уткнувшись в толстые фолианты, изучая схемы РНК. Но мне было все равно. Их игры казались детскими. Я знала, что нашла свое призвание. Свою цель. Доктор Холл стал моим наставником. Он давал мне сложные задания, ставил передо мной неразрешимые задачи. Он подталкивал меня к пределам моих возможностей. И я решала их. Я изучала геном вирусов, разрабатывала новые методы лечения на бумаге, экспериментировала с сыворотками в воображении, следуя его указаниям. Он видел, что я не просто запоминаю. Я понимаю. Доктор Холл учил меня не только вирусологии, но и этике. Он говорил, что наука должна служить добру, а не злу. Что мы должны помнить о том, что наши эксперименты могут повлиять на судьбы людей. Он говорил, что с большой властью приходит большая ответственность. Эти слова звенели в воздухе, словно колокол, предупреждая о чем-то. Но однажды… доктор Холл исчез. Просто перестал приходить на работу. Никто не знал, что с ним случилось. Охранники, если их спрашивали, отмахивались. Говорили, что его перевели в другой отдел. В другой проект. Но я чувствовала, что это ложь. Это была их ложь, белая ложь ПОРОКа. Он просто исчез, как исчезали многие. Как будто его и не было. После его исчезновения мне стало одиноко. Я продолжала заниматься наукой, но уже без его поддержки. Его слова об этике, о добре и зле, стали медленно стираться, замещаясь холодной, жесткой логикой ПОРОКа. Пустота в моем сердце, которую он когда-то заполнил знанием, начала снова расти. И я понимала, что рано или поздно, ее заполнит отнюдь не добро. Я продолжала корпеть над книгами, над схемами. Одиночество было гнетущим, а слова доктора Холла об этике медленно тускнели в моей памяти, уступая место холодной, прагматичной логике выживания. Мир за стенами приюта был зоной бедствия, и я была лишь одним из множества осколков. Вскоре на меня обратила внимание Ава Пейдж. Сначала это были лишь мимолетные визиты. Она часто приходила в лабораторию, где я проводила часы, наблюдая за моей работой. Она не говорила ни слова, лишь стояла, высокая, безупречная, словно статуя из льда, и ее глаза, казалось, видели не меня, а то, что я могла стать. Затем начали появляться вопросы. Сложные. Неожиданные. Я даже не задумываюсь, слова уже готовы. Это не вопрос, это проверка. Ава хочет увидеть не просто знания, но понимание последствий. — Анджелика, если мутация К-27 затрагивает митохондриальную ДНК, как это повлияет на клеточное дыхание? — Прямое и катастрофическое воздействие, Доктор Пейдж, – отвечаю я, поднимая на нее глаза. Взгляд тверд, без дрожи. – Мутация в митохондриальной ДНК нарушит функцию электронно-транспортной цепи, что приведет к критическому снижению синтеза АТФ. Энергетический дефицит в клетках будет тотальным. Наиболее сильно пострадают ткани с высокой метаболической потребностью – нейроны и миоциты. Я делаю короткую паузу, позволяя информации осесть, прежде чем продолжить, рисуя картину будущего, которое Ава уже видела. — Это приведет к резкому ускорению нейродегенерации, усилению когнитивных нарушений и необратимому повреждению двигательных функций. Шиз станет неконтролируемым, а летальный исход – практически гарантированным. Испытуемый будет непригоден для дальнейших экспериментов и анализа. Функциональность мозга снизится до уровня, при котором невозможно будет получить полезные данные. — Каковы риски использования ретровирусного вектора для доставки генной терапии при такой нестабильности генома хозяина? Я взвешиваю ответ, не позволяя эмоциям просочиться в мой голос. Риски? Они всегда есть. Но их можно рассчитать. Управлять ими. — Риски существенны, Доктор Пейдж, но управляемы. – Я сразу же перехожу к делу. – Основная опасность – неконтролируемая интеграция ретровирусного вектора в геном хозяина, особенно при уже существующей нестабильности, вызванной К-27. Это может привести к инсерционному мутагенезу, активации онкогенов или нарушению работы жизненно важных генов. Кроме того, существует риск сильного иммунного ответа или неэффективной трансдукции. Я поднимаю голову, встречаясь с ее взглядом. В нем только ожидание. — Однако это также наш наиболее целесообразный путь. При тщательном векторировании и жестком контроле мы можем минимизировать эти риски, отслеживая каждый аномальный клеточный ответ. Альтернатива – гарантированный провал. Если мы хотим переписать генетический код вируса, нам придется быть готовыми переписать и несколько собственных. Цена не имеет значения, если цель – выживание. Иногда, чтобы спасти организм, нужно пожертвовать одной клеткой. Или тысячей. Я чувствовала, что она меня испытывает. Проверяет мои знания, мой интеллект, мои амбиции. Как хищник, изучающий свою добычу, или скульптор, оценивающий глину. Она не искала одобрения; она искала потенциал. И нашла. Однажды она подошла ко мне. Ее тень упала на мои книги, на схему цепочки ДНК, которую я чертила. Ее голос был спокойным, уверенным, не допускающим возражений. — Ты талантлива, Анджелика. – Не похвала, а констатация факта. – Но тебе нужна правильная подготовка. Здесь ты увядаешь. Я хочу, чтобы ты работала вместе со мной. Я не раздумывала ни секунды. Это был мой шанс. Шанс вырваться из приюта, из этой серой тюрьмы, и начать новую жизнь. Настоящую жизнь. Жизнь, полную цели. Слова доктора Холла промелькнули, но были быстро погребены под обещанием будущего. С тех пор я стала ученицей Авы Пейдж. Она забрала меня к себе. Не в уютный дом, а в мир передовых технологий. В стерильные лаборатории, где мерцали экраны и гудели машины. Она начала обучать меня самым передовым технологиям в вирусологии. Она делилась со мной своими знаниями, своими секретами, своими планами. Не просто передавала информацию, а встраивала ее в мою ДНК. Она научила меня не только науке, но и политике. Жестокой, беспощадной политике выживания. Она говорила, что в мире, в котором мы живём – мире, разрушенном огнем и чумой – нужно уметь бороться за свое место. Что нужно быть сильной и безжалостной. Что добро – это слабость, которую могут использовать против тебя. Что только самые адаптивные, самые решительные, самые полезные выживают. И я училась. Впитывала все, как губка. Становилась все более умной, более хитрой, более сильной. Превращалась в оружие, созданное для борьбы с вирусом. Оружие, заточенное Авой Пейдж. Но иногда… иногда, когда я сидела в тишине лаборатории, или смотрела на холодные, безразличные звезды через узкое окно, я вспоминала доктора Холла. Его добрые глаза, его мудрые слова, его наивную, как мне тогда казалось, веру в добро. И тогда я начинала сомневаться. В правильности своего выбора. В том, что ПОРОК действительно спасает мир, а не просто перестраивает его по своему образу и подобию. Но эти сомнения быстро проходили. Я говорила себе, что должна быть сильной. Что должна думать о будущем. Что я должна сделать все, чтобы остановить вирус. Это был мой долг. Моя миссия. Моя единственная причина существования. И я продолжала работать. Не покладая рук. Изучая вирусы, разрабатывая вакцины, создавая новые методы лечения. Забывая о себе, о своих сомнениях, о своем прошлом. Я понимала, что от меня зависит слишком многое. Что я не имею права на ошибку. Что я должна оправдать надежды Авы Пейдж. Я была ее лучшей ученицей. Ее лучшим творением. Потому что в мире, где правит хаос и разруха, только наука может спасти нас. Или погубить. И я была частью этой науки. На грани между спасением и гибелью.

***

Отрезвившись от потока воспоминаний, возвращаюсь в реальность лаборатории. Белый свет не стал менее ярким, но его края теперь казались острее, жестче. Гудящие приборы, навязчивый запах формальдегида, смешанный с озоном, и эта давящая атмосфера долга – все это вновь обрушилось на меня. Прошлое осталось позади, как отработанный реагент. Работа ждет. А именно – выбор иммунов. Жесткий, циничный процесс, но необходимый. В ПОРОКе не бывает легких решений. Только безнадежные и безальтернативные. Именно в этот момент в лабораторию заходит Дженсон. Как всегда, безупречный, словно сошедший со страниц рекламного буклета. Элегантный костюм, безукоризненно уложенные волосы, и эта неизменная, чуть хищная улыбка, которая никогда не доходит до его глаз. Он двигается плавно, как пантера, бесшумно, его шаги почти не слышны на полированном полу. И эта мягкость только усиливает ощущение опасности, исходящее от него. Опасности, которая всегда таилась за фальшивой любезностью. — Анджелика, – произносит он своим бархатным голосом, который должен успокаивать, но всегда вызывал у меня чувство тревоги. – Время выбирать, судьбы ждут. Киваю, стараясь скрыть раздражение, которое, я уверена, он прекрасно чувствует. Дженсон всегда появляется не вовремя, когда я максимально погружена в работу, чтобы напомнить о ее грязной, неотвратимой стороне. И всегда смотрит на меня с каким-то странным интересом. Будто пытается прочитать мои мысли, заглянуть за мою маску спокойствия. Или просто напоминает, кто здесь кого контролирует. — Список готов, – говорю я, указывая на тонкую папку, лежащую на столе. Белый лист, черные буквы – приговоры. – Как всегда, все утверждено Авой. Последние корректировки внесены. Дженсон берет папку. Его длинные пальцы скользят по поверхности. Он пробегает глазами по именам. Не десятки, не сотни. Единицы. Избранные. Его лицо остается бесстрастным, как и ожидалось. Он – профессионал. Без лишних эмоций, только работа, только результат. — Все по плану, – констатирует он, закрывая папку с легким щелчком, который отзывается эхом в тишине. – Когда можно забирать? — Через час, – отвечаю. – Медицинский персонал подготовит их. Обычные протоколы. — Отлично, – говорит Дженсон, улыбка расширяется. – Пойдем посмотрим на наших счастливчиков? Думаю, они будут рады увидеть свои новые перспективы. Я не отвечаю. Просто киваю и направляюсь к выходу из лаборатории, не дожидаясь его. Он идет следом, его шаги теперь слышны, но все еще легки. Идем по коридорам ПОРОКа. Вокруг – ученые, техники, охранники в униформе. Все заняты своей работой, двигаясь по заданным траекториям. Никто не обращает на нас внимания, не поднимает глаз. Здесь все привыкли к перемещениям Дженсона. Он – один из тех, кто принимает решения. Один из тех, кто дергает за ниточки. И я. Мы вдвоем, вершители судеб, с подачи Авы Пейдж. Мои мысли заняты другим. Имунны… Кто они? Герои? Жертвы? Просто расходный материал в этой бесконечной войне с вирусом? Сырье для наших экспериментов? Я знаю их досье наизусть. Знаю их имена, возраст, медицинские показатели, их уязвимости и потенциал. Знаю, что им предстоит пережить. И ничего не могу изменить. Я сама стала частью этой системы, неспособной изменить даже себя. Доходим до отсека содержания иммунов. Здесь все выглядит еще более стерильно и изолированно, чем в других частях комплекса. Белый становится грязно-серым, почти болезненным. Толстые стены, герметичные двери, видеокамеры, мелькающие красными огоньками постоянного мониторинга. Воздух здесь не просто чист – он безжизнен. На входе нас встречают двое охранников, их лица закрыты визорами. Они – такие же инструменты, как и мы. Дженсон показывает им свое удостоверение, без единого слова. Они кивают, их движения отработаны, и пропускают нас. Я чувствую легкий толчок в груди, когда герметичная дверь со щелчком закрывается за нами, отрезая нас от внешнего мира. И отчасти – от человечности. Здесь, в этой клетке, мы выбираем тех, кто войдет в другую, более сложную клетку – ферма.

***

Мы только успели пройти мимо нескольких пустых камер, которые ждали своих новых «постояльцев», как тишину стерильного отсека разорвал топот ног и резкий, напряженный голос. Охранник, чье лицо было скрыто за визором, но чья поза выдавала крайнее возбуждение, буквально ворвался в помещение. — Доктор! Мистер Дженсон! – Его голос был почти паническим. – Прибыл самолет. Иммуны… из последнего Лабиринта. Черт. Вот этого я точно не ожидала. Сердце сделало какой-то странный кульбит, а потом начало колотиться быстрее. Это не могло быть правдой. — Невозможно, – прошептала я, но слова застряли в горле. Дженсон повернулся ко мне, его улыбка исчезла, и на лице проступило то, что было ближе к настоящему выражению – расчетливое удивление. Ведь именно в этом Лабиринте были Томас и Тереза. Я рассчитывала, что они как минимум еще пару месяцев провозятся с выходом, преодолевая гриверов, смертельные ловушки и, самое главное, друг друга. Нет. Они выбрались. Это было слишком быстро. Слишком. Видимо все же не стоило отправлять Томаса в Лабиринт. Он слишком много знает, слишком непредсказуем. И тут даже частичная промывка мозгов не поможет. Его память была ключом, который мог взорвать всё изнутри. Дженсон был первым, кто оправился от шока. Его лицо снова приняло привычное, отстраненное выражение. — Хорошо, – сказал он, его голос был холодным, как лед. – Принято. Сейчас ребята закрыты в одном из дальних отсеков, словно дикие звери, которых только что поймали. Их нужно как следует отмыть и очистить, снять с них остатки грязи, страха и, главное, любой информации, которую они могли принести извне. Иначе доступ в основную часть им закрыт. Как будто простой душ может стереть то, что они видели. — Анджелика, – Дженсон повернулся ко мне, и в его глазах читался приказ, который он не осмелился бы отдать Аве, но не мне. – Вы займетесь подготовительными работами. Я займусь… знакомством. Он отправляется за ними, чтобы отвести тех в душ и, что более важно, провести «беседу» с некоторыми экземплярами. С Томасом, в первую очередь. Ему нужно будет понять, сколько из нашей лжи Томас теперь осознает. А я иду в отсек B3, в глубины лаборатории, дабы дать указания для подготовки оборудования. Нужны новые анализы крови, сканирование мозга, психологические оценки. Нужно знать, с чем мы имеем дело. И это «с чем» теперь стало куда более опасным, чем я могла себе представить. Я разворачиваюсь, чувствуя, как адреналин течет по венам. План меняется. Все меняется. Лабиринт был пройден, но игра далеко не закончена. Она только начиналась. Распорядившись обо всем с присущей мне точностью и невозмутимостью, я покинула отсек B3. Воздух там был тяжелым от предвкушения новой работы, новых данных, новых открытий. Или новых провалов. Все равно результаты всех анализов уже через пару часов будут лежать у меня на столе, оцифрованные, стерильные, лишенные эмоций. Тогда я смогу глубже изучить их, разложить по полочкам, выявить закономерности. А пока меня интересовало кое-что другое. Мои шаги эхом отдавались в пустых коридорах. Я направлялась в одну из так называемых «контрольных комнат». Небольшое, почти аскетичное помещение, напичканное всевозможным оборудованием для слежки. Здесь не было белых стен, лишь тускло-серые панели, а воздух был пропитан запахом нагретой электроники. Я присаживаюсь на стул напротив ряда экранов. Проведя быстрые, отработанные манипуляции с компьютером, я активирую одну из камер в отсеке для допросов. На экране отражается Томас. Он сидит за металлическим столом, его руки сжаты в кулаки. В его взгляде – растерянность, перемешанная с чем-то более глубоким, едва уловимым. Он явно напуган и не понимает до конца, что происходит. Его волосы растрепаны, но даже в таком виде он излучает какую-то дикую, необузданную энергию. Энергию, которую ПОРОК так тщетно пытался подавить, но у них ничего не вышло. Вскоре в комнату заходит Дженсон. Его фигура появляется из-за края экрана, словно тень. Он садится напротив Томаса, расслабленно, с той же фальшивой улыбкой. Начинается «беседа». На самом деле, это допрос. Все что ему нужно узнать, так это, помнит ли Томас о ПОРОКе? Вероятнее всего нет. Воспоминания не могли вернуться так быстро, прошло всего несколько часов после принятия антидота и извлечения из Лабиринта. А для полного восстановления нужна как минимум неделя, иногда и больше, в зависимости от объема стертой информации. Но я была уверена, что Томас уже сейчас много чего помнит. Его мозг – не пустой сосуд. Он – решето. Как я и думала, Томас говорит, что ничего не помнит, помимо того, что именно ПОРОК отправил их в Лабиринт. И того, что он работал на организацию. Он вспоминает осколки, обрывки. Это было даже больше, чем я предполагала. «ПОРОК отправил их». Не «нас». Дистанция. Уже хорошо. Он восстанавливает себя, словно сложный механизм, по частям. Встаю со стула. Моя работа здесь закончена. Все что мне нужно, я уже узнала. С Томасом нужно быть осторожнее. Он много знает и очень умен. Он – тот тип личности, который может сломать систему, даже не осознавая этого. Как только к нему вернутся все воспоминания, если мы дадим им шанс, он устроит настоящий переворот. Попытается спасти как можно больше иммунов. Возможно, он даже найдет способ разрушить ПОРОК изнутри. А значит, нужно отправить его на «Ферму» в ближайшие два дня. Завершить финальную фазу испытаний. Выжать из него все, что можно, пока его память не станет угрозой. Нужно будет посоветоваться об этом с Авой. Она поймет. Она всегда понимала. В ее мире не было места сентиментам, только результату. И Томас, каким бы ценным он ни был, теперь представлял угрозу. А угрозы в ПОРОКе не живут долго. Путь к лаборатории, казалось, специально пролегал через столовую. Или это был еще один из изощренных тестов ПОРОКа? Мне лишь мельком удавалось увидеть их в стеклянном проеме, когда я проходила мимо. Иммуны. Они такие живые, веселые. Девушки и юноши немногим младше меня, мои ровесники. Они смеются, разговаривают, делятся едой. Кажется, они счастливы, что наконец оказались на свободе. Ещё не зная, что их свобода – всего лишь еще одна клетка, более просторная, но не менее закрытая. Вдруг кто-то хватает меня за руку. Сжимает запястье, и это прикосновение пронзает меня фантомной болью, не физической, но глубоко внутри. Резко поворачиваюсь, мое тело реагирует прежде, чем разум осознает. И вижу… Томаса. Его глаза полны смятения и страха. В них плещется дикая, неконтролируемая энергия. Он явно не понимает, что происходит. Видно, парень после «беседы» с Дженсоном отправился в столовую, да по дороге заплутал. Или, скорее, его мозг начал выдавать первые, неясные вспышки памяти, толкая его на поиск ответов. — Что… что здесь творится? – спрашивает он, его голос дрожит, но в нем уже слышится стальная нотка. – Куда вы их забираете? Кто вы такие? Я молчу. Смотрю на него, как будто вижу в первый раз. Как на незнакомца, которого случайно встретила в этом белом лабиринте судеб. Хотя я знаю его, как облупленного. Мы были друзьями. Работали вместе. Делили мечты и надежды. А теперь… он смотрит на меня, как на врага. На одного из них. Судя по всему, Томас говорит о тех ребятах, которых Дженсон уже отправил на «ферму». Мои губы едва заметно кривятся. Подожди, дружок, скоро ты к ним присоединишься. — Вы должны мне ответить! – настаивает он, сжимая мою руку сильнее. Его хватка стальная. – Что происходит? Пытаюсь высвободиться, но он держит крепко. Его взгляд – укор, обвинение. Это не вопрос; это требование. — Отпусти меня, – говорю тихо, стараясь не привлекать внимания охранников, которые всегда маячат где-то поблизости. Скандалы здесь не приветствуются. — Нет, – отвечает он. – Не отпущу, пока не ответишь. Я хочу знать правду. Правда… Какая правда? Та, что вы – марионетки в чужой игре, управляемые невидимыми нитями? Та, что ваши воспоминания – фальшивка, стертая и переписанная? Та, что вы – всего лишь расходный материал в этой бесконечной войне, которую ПОРОК ведет со всем миром? Та, что я сама часть этого? — Здесь небезопасно, – стараюсь говорить тихо и уверенно, хотя внутри все кипит. Старые чувства всплывают на поверхность, как грязь со дна. – Сюда в любой момент могут нагрянуть Шизы. Ребят отправят туда, где они смогут жить спокойно. В безопасности. Тебе лучше не знать. Я лгу. Это не безопасность. Это следующая фаза эксперимента. И мы оба это знаем, хоть он и не может сформулировать. — Почему? – спрашивает он, его глаза горят. – Что вы от нас скрываете? — Я не могу тебе ничего сказать, – отвечаю на автомате. Это фраза, которую я слышала тысячи раз, фраза ПОРОКа. – Просто поверь мне. Тебе будет лучше без этой информации. — Нет, – качает он головой. В его глазах вспыхивает что-то. Сомнение. Отторжение. Внутри меня все переворачивается. Больно видеть его таким растерянным, таким беспомощным. Хочется рассказать ему все. Хочется вытащить его из этого ада, который мы сами создали. Хочется признаться. Но это лишь мимолетная слабость, опасная иллюзия. Я не могу. Если я открою рот, то поставлю под угрозу не только себя, но и его – его роль в плане Авы. И саму Аву. И весь чертов проект. — Мне пора, – говорю, вырывая свою руку из его хватки. На запястье остаётся красный след. — Постой! – кричит он мне вслед. Его голос эхом разносится по коридору. – Скажи хотя бы, кто ты такая! Останавливаюсь на мгновение. Оборачиваюсь. Смотрю на него в последний раз. Вижу в его глазах… надежду, а ещё отдаленное, едва заметное понимание. Словно он начал вспоминать меня. Черт. Он узнает. Он вспоминает. Но я молчу. Произношу слова, которые стали моим кредо. — Это не имеет значения, – говорю тихо, отрезая последние нити, связывающие нас. И отворачиваюсь. Ухожу, стараясь не показывать, как мне больно. Слышу, как он продолжает кричать мне вслед, приближаются шаги охраны, чтобы его скрутить. Но я не оборачиваюсь. Я не могу позволить себе слабость. Я должна быть сильной. Ради Авы. Ради ПОРОКа. Ради… будущего человечества? Я больше не уверена, ради чего. Возможно, просто ради выживания. Моего собственного. Дохожу до двери, ведущей в лабораторию, и останавливаюсь. Палец на сенсоре. Оборачиваюсь. Смотрю на Томаса, который теперь стоит посреди коридора, окруженный солдатами в униформе, словно пойманный зверь. Он выглядит таким одиноким, таким потерянным. И я – та, кто обрекла его на это. Та, кто привела его сюда. И та, кто не может его спасти. Белый свет лаборатории ждет меня, чтобы я продолжила свою работу. Мою часть этой жестокой игры. Делаю глубокий вдох, холодный, стерильный воздух жжет легкие, и открываю дверь, скрываясь от Томаса за ней. От его криков, от его обвиняющего взгляда. Металл тихо щелкает, отрезая его голос, но не боль. За дверью ждет Дженсон. Он не смотрит на меня удивленно. Он смотрит на меня с пониманием. С тем особым, циничным пониманием, которое присуще только тем, кто сам совершал подобные «выборы». — Тяжело, да? – Его голос, как всегда, бархатный, мягкий, но в нем нет фальшивой любезности. Он звучит почти… сочувственно. Или это просто расчетливая попытка стабилизировать меня, чтобы я могла продолжать выполнять свою функцию? Я молчу. Просто смотрю на него, не в силах выдавить ни слова. Мои руки дрожат. — Ты делаешь то, что должна, – говорит он, его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на глазах. — Помни об этом. Это единственный путь. Иначе все будет напрасно. Я киваю. Просто киваю, потому что не могу больше ничего сделать. Его слова не приносят утешения. Внутри все равно болит, но эта боль теперь кажется частью меня, неотделимой от белых стен, от запаха формальдегида, от моей роли. Я оставляю Томаса в одиночестве, окруженного солдатами, с его растерянностью и его только начинающимися воспоминаниями. И вместе с ним – частичку своей души. Ту часть, которая еще верила в дружбу, в добро. Я иду вперед, понимая, что вряд ли когда-нибудь еще смогу посмотреть ему в глаза без этого груза вины. Или без этой холодной решимости. После встречи с Томасом руки трясутся, а в голове - гул, словно сотни разъяренных пчел. Необходимо собраться. Нельзя давать волю эмоциям. Ава не простит слабости. Ава… она всегда учила, что эмоции – это бремя. Мы направляемся в палату Терезы. Ее отсек находится глубже, дальше от беспокойных коридоров. Она вот-вот должна прийти в себя после транзита и медикаментов. Тогда я смогу сделать ей инъекцию, дабы та все вспоминала. Вернуть ей то, что мы отняли. Тяжелые шаги Дженсона эхом раздаются в стерильном коридоре, мои шаги почти бесшумны. С каждым шагом ком в горле растет. Видеть Томаса было тяжело, но с Терезой… все иначе. Предательство всегда горчит сильнее, чем просто потеря. Тем более, когда ты – предатель. Заходим в палату и я вижу Терезу через большое окно в стене. Она лежит на идеально белой койке, подключенная к мониторам. Бледная. Красивая. Слишком спокойная. Дженсон смотрит на нее с каким-то странным выражением. Словно бы… с жалостью? Я удивляюсь этой эмоции, которую редко видела на его лице. — Она красива, – говорит он тихо, его голос на удивление лишен обычного цинизма. — Жаль, что ей выпала такая судьба. Или такая роль. — Она знала, на что идет, – отвечаю сухо, стараясь заглушить любой намек на собственные чувства. Это была моя линия защиты. Моя броня. — Мы все знали, – вздыхает Дженсон, его взгляд скользит по мониторам. – Но это не делает выбор легче. Не правда ли? Просто делает его необходимым. Для кого-то. Захожу в саму палату. Тереза лежит на кровати, ее взгляд блуждает по стерильно-белому потолку, словно бабочка, ищущая выход из стеклянной банки. Она в состоянии шока, это очевидно. Препараты, которыми ее накачали перед транспортировкой, делают свое дело – они не только подавляют ее силы, но и мутят сознание, погружая в этот невнятный туман забвения. Смотрю на нее сверху вниз, чувствуя, как внутри поднимается волна… не знаю, злорадства? Торжества? Удовлетворения? Скорее, всего понемногу. Смесь отмщения и холодного расчета. Она – моя личная победа. Подхожу к столу, беру шприц, ампулу с лекарством. Готовлю капельницу. Это не просто успокоительное, это не просто средство для восстановления. Это капельница, которая должна успокоить ее, усыпить ее бдительность. Капельница, которая вернет ей память, но сделает ее более податливой для работы. Более нашей. Она не узнает меня сейчас, но скоро вспомнит. И тогда посмотрим, как она будет реагировать. Тереза, словно почувствовав мое приближение, переводит взгляд на меня. Ее глаза… пустые, растерянные, ничего не выражающие. Она не узнает меня. Она не помнит ничего. В отличии от Томаса, который уже цеплялся за призраки прошлого. С ним было тяжелее. Его память, словно разорванное полотно, пыталась срастись. А ее? Ее я собираюсь склеить сама. Сердце на мгновение сжимается, но я быстро беру себя в руки. Холод. Только холод. Зачем жалеть того, кто предал тебя? Кто предал ПОРОК? Кто поставил свои чувства выше долга? Она выбрала не нас. Она выбрала его. А теперь пожинает плоды. Подхожу ближе к кровати. Тереза пытается приподняться, ее тело дрожит, но у нее не хватает сил. Каждый мускул сопротивляется, но препараты сильнее. — Кто вы? – спрашивает она, голос слабый, словно шепот ветра в пустой комнате. – Где я? Что здесь происходит? — Тише, тише, – говорю мягко, стараясь не выдать ни одной эмоции. Мой голос – маска, такая же совершенная, как мое лицо. – Ты в безопасном месте. Мы о тебе позаботимся. Беру ее руку. Кожа холодная. Ввожу иглу в вену. Она не сопротивляется сильно, почти покорно. Жидкость медленно начинает поступать в ее организм. Та, что усыпит ее бдительность, и та, что начнет пробуждать ее память. Наш маленький, контролируемый эксперимент. — Не трогайте меня, – шепчет она, пытаясь отдернуть руку. Ее глаза расширяются, словно она видит что-то невидимое. – Я не понимаю… Где я? — Успокойся, – повторяю, наблюдая за показателями на мониторе. Все по плану. – Все будет хорошо. Скоро ты уснешь и отдохнешь. Твой организм истощён. Тебе нужны силы. Смотрю на ее лицо. Она пытается что-то вспомнить, что-то понять. Ее брови нахмурены, слабый огонек борьбы мерцает в глубине ее глаз. Но в данный момент в них - только страх и непонимание. Она не помнит меня. Не помнит нашу дружбу, наши мечты, наши планы. Она не помнит, как мы вместе работали в лаборатории, как вместе боролись за признание Авы. Как я, в своей амбиции, использовала ее, чтобы попасть наверх. Как я отправила ее в Лабиринт. Все это стерто из ее памяти. Словно никогда и не было. И в этот момент я чувствую… облегчение. Не только от того, что мне не нужно объясняться. Но и от того, что мне больше не нужно притворяться. Мне больше не нужно скрывать свои чувства. Я могу быть собой. Той, кем я стала здесь, в ПОРОКе. Безжалостной. Расчетливой. Единственной. Глаза ее все еще пусты, полны растерянности, но что-то в них уже начинает меняться. Препараты, которыми ее накачали, делают свое дело, погружая ее в глубокий шок, стирая личность. Она еще не в полной мере там, где я хочу, чтобы она была, но уже и не здесь. — Ты не оправдала наши ожидания, Тереза, – говорю тихо, глядя ей прямо в глаза. Мой голос – лезвие, острое и холодное. Знаю, что должна была промолчать, дать лекарству подействовать, но не могу остановиться, слова сами льются из моих уст, обжигая воздух. – Ты предала ПОРОК. Нас. Меня. Ее глаза, которые только что были пусты, расширяются от ужаса. Как будто мой голос пронзил пелену тумана. Она начинает что-то бормотать, невнятные звуки, но я не слушаю. Я наслаждаюсь моментом. Наслаждаюсь своей властью, той, что Ава даровала мне, а я отобрала у Терезы. Наслаждаюсь тем, что она сейчас полностью зависит от меня, бессильная, уязвимая. — Ты думала, что сможешь кого-то обмануть? – продолжаю говорить, чувствуя, как в голосе появляется сталь. Каждое слово – удар молота по ее еще слабой памяти. – Что сможешь сбежать вместе с Томасом? Ты ошибалась. Мы всегда были на шаг впереди. Всегда. От самого начала и до конца. Вижу, как в ее глазах появляются слезы. Они медленно катятся по вискам, оставляя мокрые дорожки на бледной коже. Она начинает трясти головой, словно пытаясь отогнать мои слова, как назойливых мух, как болезненные воспоминания, которые еще не вернулись, но уже чувствуются. — Почему? – шепчет она, ее голос едва слышен. – Что я сделала? Что со мной происходит? — Ты знаешь, что сделала. – Мой голос звучит как приговор. – Ты предала нас. Ты отдала наши разработки в чужие руки. Ты чуть не погубила всех нас. Ты даже не представляешь, что было бы с нами, если бы сюда пришли люди Правой руки. Они бы разрушили все. Твоя ошибка стоила бы мира. Смотрю, как ее глаза медленно закрываются. Слез уже нет. Только усталость. Дыхание становится все более ровным и спокойным. Лекарство действует, погружая ее в глубокий, контролируемый сон. — Спи, Тереза, – шепчу ей на ухо, наклоняясь так, чтобы мои слова были последними, что она услышит перед погружением в беспамятство. – Спи и забудь все. Потому что скоро ты вновь станешь частью всего этого. И твоя судьба будет зависеть только от меня. И помни… ПОРОК – это хорошо. ПОРОК – это спасение. Отхожу от кровати, оставляя ее лежать в забытьи, ее тело – лишь оболочка. Чувствую себя опустошенной. Вроде бы, я должна радоваться. Вроде бы, я должна чувствовать удовлетворение от победы. Но внутри – только пустота, холодная и бездонная, словно бездна, в которую я бросила ее и саму себя. Что я сделала? Кем я стала? Неужели я превратилась в монстра, которому Ава Пейдж аплодировала бы стоя? Отгоняю эти мысли. Резко. Жестко. Нельзя сомневаться. Нельзя жалеть. Нужно быть сильной. Выживает сильнейший. Так учит ПОРОК. Так учит Ава. Дверь за моей спиной закрывается с тихим щелчком, отрезая меня от Терезы, от ее беспомощности, и от тех слов, что я ей наговорила. Шагаю по коридору, словно во сне, а в голове – вихрь противоречивых мыслей. Что я наделала? И сколько всего еще мне придется наделать? Только что я стояла над своей бывшей подругой, над человеком, которого когда-то считала сестрой, и говорила ей гадости. Злорадствовала над ее беспомощностью. Упивалась своей властью, добытой такой дорогой ценой. Я должна была чувствовать удовлетворение. Должна была радоваться тому, что Тереза получила по заслугам. За ее идеализм, за ее веру в Томаса, за ее выбор. Но вместо этого… пустота. И какая-то гнетущая тоска, словно тяжелый камень в груди, от которого нельзя избавиться. Мы были подругами. Не просто коллегами, работающими над общим делом, а настоящими подругами. В этом странном мире, где эмоции были роскошью, мы находили друг в друге убежище. Делились секретами, поддерживали друг друга в трудные моменты, вместе мечтали о будущем, которое, как мы тогда верили, будет светлым и спасенным. Помню, как мы часами просиживали в библиотеке, шепчась, готовясь к, так называемым, экзаменам, словно это имело значение. Помню наши жаркие споры о науке, о политике, о… любви, которой, казалось, нет места в нашем мире. Помню, как мы вместе смеялись и плакали, когда умирал подопытный образец, или когда Ава хвалила кого-то из нас. А потом… все изменилось. Или, быть может, всегда было таким, просто мы этого не видели, ослепленные юношеским идеализмом. Проявился ПОРОК во всей своей безжалостности. Ава Пейдж – ее железная воля, ее пронзительный взгляд. Конкуренция, тонкий яд, медленно проникающий в каждую щель наших отношений. Зависть, зеленая, гниющая, разъедающая изнутри. Амбиции, которые, словно хищники, требовали новых жертв. Все это разделило нас. Отдалило друг от друга. Превратило в врагов, даже когда мы думали, что стоим на одной стороне. Я виню Терезу в предательстве. Виню ее в том, что она выбрала Томаса, поставив его чувства выше нашей миссии, выше долга перед человечеством. Виню ее в том, что она поставила под угрозу наши планы, нашу единственную надежду. Но разве я сама не предала ее? Разве я не воспользовалась ее доверием, ее привязанностью, чтобы избавиться от конкуренции? Разве я не сделала все, чтобы занять ее место, чтобы стать той, кого выбирает Ава? Ее взгляд был не только на ней. Он был и на мне. Я заглушаю эти мысли. Резко. Жестко. Не хочу думать об этом. Не хочу признавать свою вину. Слишком больно. Слишком страшно. Это разрушит все, кем я стала. Но память не отпускает. Она – это Лабиринт, из которого нет выхода. В голове всплывают картины из прошлого. Наше первое знакомство, робкие улыбки. Наши совместные прогулки по стерильным коридорам, когда казалось, что у нас есть свобода. Наши разговоры по душам, о которых теперь я жалею, потому что они сделали ее уязвимой. Вижу Терезу такой, какой она была раньше. Беззаботной, веселой, наивной. Она верила в добро. Верила в дружбу. Верила в любовь. Всем тем вещам, которые ПОРОК безжалостно выкорчевал из моего сознания. А что осталось от этой веры теперь? Что осталось от нашей дружбы? Ничего. Все разрушено. Все уничтожено. Превращено в пыль, словно города за стенами ПОРОКа. Я останавливаюсь, прислонившись спиной к холодной стене. Металл обжигает кожу через ткань халата. Закрываю глаза. Пытаюсь представить, как могло бы быть, если бы мы не выбрали этот путь. Если бы остались подругами. Если бы ПОРОК не стал нашим миром. Возможно, мы вместе смогли бы найти лекарство от вируса. Возможно, мы вместе смогли бы изменить мир, вернув ему цвета, а не только серый и белый. Возможно, мы вместе смогли бы быть счастливы, не чувствуя этого вечного груза на плечах. Но это всего лишь мечты. Иллюзии. А в реальности – мы враги. И между нами – пропасть, вырытая нашими амбициями, нашими решениями, нашим предательством. Пропасть, которую уже не перепрыгнуть. Как бы сильно я ни хотела вернуть былую дружбу, ничего уже не удастся изменить. Прошлое не вернуть. Будущего нет. Есть только настоящее. И в этом настоящем – я и Тереза – по разные стороны баррикад. И только одна из нас выйдет победительницей. Вздыхаю и открываю глаза. Пора двигаться дальше. Пора забыть о прошлом. Пора думать о будущем. Но, как бы я ни старалась, образ Терезы, лежащей на больничной койке, с испуганными глазами, не выходит у меня из головы. И именно в этот момент, ко мне приходит болезненное осознание, ее образ будет преследовать меня до конца моих дней.