неон

Они встретились в клубе – случайно.

  Илья тогда еще был нормальным: учился, врал родителям, что идет на ночевку с друзьями, выпивал, но в тяжелые вещества не лез. Кашин сразу заприметил его – слишком чистый, слишком наивный. Даня решил не терять время, подошел к Корякову, угостил сигаретой. Потом чем-то покрепче.   — Боишься? - усмехнулся Даня, видя, как Илья закашлялся после первой затяжки. — Нет, - сказал Илья. Оба знали, что он врет, но сделали вид, что поверили.   Даня улыбнулся. Он уже знал, что этот мальчик сломается.  

***

  Комната Ильи изменилась до неузнаваемости, превратившись в грязное, хаотичное пространство, где прежний порядок растворился в тумане зависимости.   Стены, когда-то чистые, теперь покрыты разводами, пятнами от напитков и следами ладоней, будто кто-то в полубреде пытался удержаться на ногах. Неоновая подсветка, подаренная Кашиным, мерцает кроваво-красным цветом, отбрасывая на стены пульсирующие тени. Она приглушена, но никогда не выключается, создавая ощущение вечного транса - ни дня, ни ночи, только бесконечное междумирье. Кровать завалена смятыми простынями, на которых темнеют следы пота, пепла и спермы. Рядом валяются шприцы, пустые блистеры, обрывки фольги. Подушка пропиталась запахом химической гари и тела, которое уже не помнит, что такое душ. Пол усыпан окурками, пустыми банками из-под энергетиков, обёртками от закусок, которые Илья даже не помнит, когда ел. Где-то в углу валяется разбитый телефон - возможно, его бросили в стену в приступе паранойи или эйфории. Стол завален хаотичным набором вещей: зажигалки, грязные ложки, смятые пачки сигарет, пустые пакетики с едва заметными следами порошка. Рядом - дешёвые наушники с перетёртым проводом, из которых доносится приглушённый бас какого-то психоделического трека, повторяющегося на цикле уже который час. Воздух густой, спёртый, с примесью сладковатого химического дыма, перегара и чего-то затхлого - как будто комната давно не проветривалась.

Неон мигает.

Тени шевелятся.

Илья где-то здесь, но его уже нет.

 

Комната плывет перед глазами, стены сжимаются, неоновая подсветка мерцает, как предсмертная аритмия. Коряков скрючился на полу, тело выкручивает судорогами, кожа горит, а внутри -пустота, ледяная и ненасытная. Каждый нерв оголён, каждый мускул ноет, будто его выворачивают наизнанку. Он скулит, скребёт ногтями по полу, пытаясь заглушить эту ломку, но она сильнее.  

Тело ноет.

 

"Если бы тогда, в тот первый вечер, я просто... Нет. Нет, я бы всё равно взял. Потому что он улыбался, как кот, перед тем как мышку сожрать. А я так хотел быть особенным для кого-то..."

 

Илья подполз в угол, быстро хватая в руки разбитый телефон, пишет Дане:   «Приезжай. Плохо.»   Ответ приходит спустя мучительный час для Ильи:   «Соскучился?)»   Даня пришел. Под утро. — Ну и видок, - смеётся он, разглядывая Илью - бледного, дрожащего, с синяками под глазами. Где-то в глубине, за этой сталью в глазах, шевелилось что-то знакомое. Так же когда-то его самого прижимали к полу, так же он выл от ломки. Но теперь он — тот, кто держит поводок. И это... приятно. Кашин стоит над ним, холодный, с лёгкой усмешкой. В руке он лениво перекатывает маленький пакетик, и Илья следит за каждым движением, как пёс за куском мяса.   — Ну и что ты мне дашь за это? - голос Дани спокоен, почти ласков, но в глазах - сталь.   Илья уже знает, чего он хочет. Он всегда знает.   — Всё… Всё, что хочешь… - он хватается за его пояс, дрожащими пальцами пытается расстегнуть ширинку, но это бесполезно. Руки трясутся.   Даня хватает его за волосы, резко откидывает голову назад.   — Так-то лучше.   Илья даже не сопротивляется. Ему плевать на боль, на унижение, на всё - лишь бы получить дозу, лишь бы эта пытка прекратилась.   Даня толкает его на матрас, не церемонясь. Илья вжимается в скомканное белье, но ему уже всё равно. Главное - вот оно, спасение, этот пакетик на краю стола, так близко…   — Проси, - холодно отчеканил Кашин, смотря на Корякова сверху вниз.   — Даня… пожалуйста… - голос сдавленный, прерывистый.   — Громче.   — Дай… ДАЙ, БЛЯТЬ, Я ТЕБЯ УМОЛЯЮ! – голос срывается в крик, жалкий, до боли противный крик.   Даня смеётся, довольный. Он знает - Илья его. Навсегда.   Илья лежит на спине, голова запрокинута, вены на шее напряжены, как струны. Его руки скручены ремнём - Даня любит, чтобы он не мешался. Неоновая подсветка лижет его мокрую кожу кроваво-красным, подчёркивая каждый выпирающий рёберный контур, каждый вздрагивающий мускул.   Даня стоит над ним, медленно расстёгивая ширинку. В глазах - не желание, а владение. Он знает, что Илья уже сломлен, но ему нравится дожимать.   — Смотри на меня, - он бьёт Корякова по щеке, не сильно, но достаточно, чтобы тот сфокусировался. — Хочешь свою дозу?   Илья кивает, губы дрожат. Слюна стекает по щеке.   Даня берет со стола и прикладывает пакетик к его губам, как будто это причастие, и Илья судорожно пытается лизнуть его, но Даня убирает.   — Нет-нет, сначала работа, - Он прижимает Илью коленом, заставляя перевернуться. Тот не сопротивляется — тело слабое, но дрожит от ломки, от ожидания.   Резкий рывок - и Илья вскрикивает, но крик тут же обрывается в подушку. Даня не даёт ему опомниться, движется жёстко, методично, будто наказывает.   — Ты вообще понимаешь, какой ты мусор? - он хватает Илью за волосы, выгибая спину. — Без меня ты сдохнешь в луже собственной блевотины.   Илья что-то бормочет, но слова теряются в матрасе. Его пальцы судорожно сжимают простыню, тело прогибается — боль смешивается с облегчением, потому что скоро будет доза.   Даня наклоняется, прижимает его сильнее, голос в самое ухо: — Проси. Голос Дани резал, как лезвие. Илья вжался в матрас, губы облизывали несвязные мольбы. Он уже не чувствовал боли, только пустоту, которую надо заполнить. Чем угодно. Даже этим.   Даня наклонился, дыхание обожгло ухо: — Какой же ты жалкий.   Илья зажмурился. Неоновая подсветка пульсировала за веками, смешиваясь с пятнами боли. Он не видел, как Кашин достаёт пакетик, но почувствовал — пальцы впиваются в челюсть, заставляя раскрыть рот.   — Глотай.   Илья послушно подставляет лицо, язык дрожит. Белый порошок насыпается прямо на язык.   — Вот и молодец, - Даня гладит его по голове, как пса, который наконец-то получил свою кость.  

Илья закрывает глаза. Боль прошла.

  Кашин сразу же удалился. Неоновая подсветка, когда-то казавшаяся крутой фишкой, теперь напоминала Илье свет в клубе — резкий, безжалостный, высвечивающий каждый провал, каждую трещину в его жизни. Красные полосы скользили по стенам, превращая бардак в комнате в какую-то сюрреалистичную инсталляцию. "Для атмосферы", — сказал Даня, когда вешал её.   Илья лежал на полу, голый, липкий от пота и спермы. Его тело всё ещё пульсировало — то ли от ломки, то ли от Даниных рук, то ли от этого едва уловимого кайфа, который уже начинал рассеиваться. Он поднял дрожащую ладонь перед лицом, разглядывая прожилки на запястьях. Тонкие. Синие. Как дорожная карта к очередной дозе.   — Раньше он боялся даже пиво пробовать, -помнил одноклассник Ильи, как в десятом классена вечеринке его уговаривали, а он, бледный, трясущимися руками отодвигал банку: "Мне ещё домой идти, родители унюхают". А теперь? Теперь он глотал всё, что Даня ему даст, и молился, чтобы хватило на ещё один день.   Смешно. Мама всегда говорила: "Главное - не связываться с плохими людьми". А он думал, что плохие люди - это те, кто бьёт, грабит и насилует. Не говорила она, что самый плохой человек может улыбаться, гладить по волосам и называть тебя "особенным".   Особенный. Да. Особенно жалкий.   Он облизал губы - горьковатый привкус спермы смешался со сладковатым послевкусием порошка. "Не пропадать же добру", - пронеслось в голове, и он фыркнул.   Потянулся к смятой пачке, вытряхнул последнюю сигарету. Зажигалку пришлось трясти - бензин на исходе. Три щелчка. Четвёртый. Огонь. Первая затяжка обожгла лёгкие, но это была настоящая боль, не та, что грызет изнутри.   Взгляд упал на пустой пакетик, содержимое которого Даня высыпал парню в рот. Илья подполз, поднял его, покрутил перед глазами. На дне оставались частички порошка. "Жалко", -прошептал и слизал порошок, который заранее высыпал себе в руку. Надо было экономить. Даня мог не вернуться завтра. А мог и вернуться -просто так, с подарком, с улыбкой, с "Кто мой хороший мальчик?".   Илья подполз к кровати, вяло закинул ногу на край и с трудом поднялся. В зеркале над тумбочкой отразилось нечто - бледное, с впалыми щеками, глаза стеклянные, зрачки широкие. Он плюнул в свое отражение.   Это не его лицо. Это лицо какого-то наркомана, вора, или еще кого похуже - того, кого родители по телевизору показывали со словами: "Вот до чего доводят наркотики".   А ведь когда-то он мечтал о чём-то. О чём? Не помнит. Кажется, хотел посвятить жизнь музыке. Или уехать куда-то. Или просто влюбиться.   Теперь его мечта - пакетик на столе. И чтобы Даня пришёл поскорее.  

"Ты вообще понимаешь, какой ты мусор?"

  Голос Дани звенел в голове, даже когда его самого уже не было.   Илья нашел под кроватью спрятанную бутылку с теплым пивом - откупорил зубами, сделал несколько жадных глотков. Алкоголь притуплял, но не заменял. Ничего не заменяло.   Он потянулся к телефону - экран треснут, но работает. Последние сообщения:   «Завтра приду. Будь готов.»   Точка.   Больше, нечего сказать. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Где-то там, за слоями штукатурки и краски, жили нормальные люди. Они спали, смотрели сериалы, целовались, строили планы. А он лежал в луже собственного пота и ждал, когда завтра его снова прибьют к полу за очередную дозу. И самое страшное - он ждал этого. Потому что завтра Даня снова скажет: "Ты мой", и на пару часов эта пустота внутри заполнится.  

Не любовью. Не счастьем. Но чем-то. И этого было достаточно.

  Сигарета догорала, пепел осыпался на голую грудь. Илья даже не пошевелился.   Больше никто не писал. Родители отрезаны, друзья — те, кто не сбежал сами - давно перестали звонить. Он открыл галерею. Старые фото. Вот он -улыбающийся, на каком-то празднике, с друзьями. Вот - с Даней, обнимаются, смеются. "Какие же мы были идиоты", - прошептал Илья и удалил снимок.   Но тут же открыл корзину и восстановил. Потому что это было последнее, где он еще казался человеком.   На столе валялся шприц - использованный, но Илья поднял его, проверил, нет ли хоть капли. Пусто. Он швырнул его в стену. Потом засмеялся. Потом заплакал. Потом потянулся за сигаретой — руки дрожали, зажигалка сработала с третьего раза. Дым заполнил легкие, и на секунду стало легче.   — Завтра, - подумал он, глядя в потолок. — Даня придет завтра.   И ради этого можно было потерпеть, даже если завтра будет точно так же. Даже если хуже. Главное - чтобы боль прекратилась. Хотя бы на пару часов.Он закрыл глаза. Впервые за долгое время улыбнулся.   Настал следующий день. Даня так и не вернулся.Илья уронил телефон. Экран треснул ещё сильнее, паутина щели поползла по фото - тому самому, где они с Даней смеялись. Он провёл пальцем по изображению. Даня здесь был живой, настоящий. А сейчас… Может, его вообще не существовало? Может, это просто галлюцинация, как те тени на стенах, что шевелятся в такт его ломке? В углу комнаты валялся шприц. Использованный. Илья подполз, поднял, проверил - пусто. Но на кончике иглы осталась капля крови. Его или Даниной? Неважно. Он лизнул иглу. На вкус - ржавчина и пепел.Темнота сгущалась за окнами, сливаясь с мутными мыслями Ильи. Он сидел на краю кровати, пальцы судорожно сжимали телефон, экран которого треснул так же, как и его жизнь. Ломка. Она подступала волнами, тошнотворными и беспощадными, выворачивая душу наизнанку. Каждая клетка тела кричала, требовала дозу, но Даня не отвечал. Красный неон мерцал, отбрасывая на стены пульсирующие тени — то ли вечер, то ли раннее утро, какая разница? Время давно потеряло смысл. Оно текло сквозь пальцы, как песок, оставляя в ладонях лишь липкий пот и дрожь.   Сообщение от Дани так и не пришло.   "Завтра", - обещал.   Но «завтра» уже наступило, а Дани не было. Илья сжал челюсти, чтобы зубы не стучали. Ломка.   Она подступала волнами — сначала мутная тошнота, потом судорожные спазмы в животе, будто кто-то выкручивал кишки наизнанку. Пальцы не слушались, ноги дергались сами по себе, а кожа горела, будто под ней тлели угли. Он застонал, уронив голову в ладони.   — Блядь… - отчаянно завыл Коряков, но внезапно вскинулся, словно ударило током. Нужно поискать остатки.   Комната уже давно не была его — она принадлежала тлену, хаосу, зависимости. Но где-то здесь должно было остаться хоть что-то. Он швырнул подушку, и из-под неё выскользнул потрёпанный блокнот. Старые стихи. Глупые, наивные, написанные дрожащей рукой того Ильи, который ещё верил, что мир - это что-то большее, чем четыре стены и неоновый ад. Коряков разорвалстраницы, но пальцы дрожали, и блокнот упал, раскрывшись на строчке: «Когда-нибудь я уеду отсюда…». Илья перевернул всю комнату. Вытряхнул содержимое ящиков, провел пальцами по щелям дивана, разгромил бардак на столе — ничего. Только пыль, окурки и пустые пачки от сигарет.   Но потом — удар в грудь. Вспомнил. Под ковром. Он рванул к углу, поднял заляпанный грязью ковер. Там, в трещине паркета, лежал маленький, смятый пакетик. Полупрозрачный, с едва заметным белым порошком на дне. Обрывки прошлой дозы, забытые или припрятанные на черный день. Руки дрожали так, что он едва не рассыпал драгоценную пыль. Но собрал. Развернул. Вдохнул.  

Не хватило. Слишком мало.

  Этого хватило бы, чтобы на секунду приглушить боль, но не заглушить её. Илья застонал, прижав ладони к вискам. В голове гудело, тело ломало, а где-то в глубине души - там, где раньше жил человек, шептало:   «Ты уже мертв. Просто еще не упал».   Он схватил телефон. Набрал Дане. Гудки. Долгие, бесконечные.  

«Абонент недоступен».