Девять кругов ада

Хомураби (и почему все вечно начинается с Хомураби?..) сидел в келье и по обыкновению молился, приложившись лбом к холодной стене. Его высокую, согнутую в три погибели фигуру освещал один только свет тусклой лампадки, а в полнейшей тишине ничто не прерывало погружение его в умиротворение единения с Господом. Тонкие губы умело шептали древние, выученные наизусть тексты. Тихий горный монастырь, куда лишь только добраться уже было для многих невероятным подвигом, был застывшим вне времени памятником далеких веков. Здесь закрывались в отшельничестве многие поколения желавших отринуть мирское и остаться наедине с Создателем. Но последние годы он постепенно вымирал. Долгожители в конце концов неумолимо отходили в вечность, а новые отроки не прибывали — по всей видимости, из памяти людей уже и стерлось знание о том, что где-то среди холодных горных пиков когда-то был монастырь. Рыжеволосый монах окончил молитву, глухо стукнув земной поклон, коснувшись пола лбом со крестообразным шрамом. Несмотря на полную самоотдачу в скромном, но страстном обращении к Богу, душе его было неспокойно. Он приоткрыл скрипучую дверь кельи и выглянул наружу. Небо заволокло серыми тучами, будто вот-вот обещал закапать дождь, но вокруг лишь выл ветер, качая хвойные ветки и высокую, давно некошеную траву. Плечи его мелко содрогнулись от прохлады. Хомураби сел на каменную лавку, под навесом, равнодушно оглядывая окрестности. Время близилось к обеду, и молодые послушники сновали туда-сюда по мощеным тропам. Поэтому торопливые шаги, эхом отражавшиеся от стен где-то неподалёку, сначала совсем не привлекли его внимания. Взгляд зеленых глаз уцепился за что-то непривычное в пейзаже — среди деревьев мелькнул невысокий силуэт в мирской одежде и с тростью, шагающий в сторону монастыря. В какой-то момент идущий запнулся, и послышался глухой удар вместе с тихим вздохом. На мгновение усомнившись в своем решении, Хомураби шагнул из-под навеса и поспешил выйти навстречу незнакомцу. Он еще не держал обет нестяжания, запрещавший знаться с посторонними, взяв себе время подумать. Упав плашмя на жесткий, гладкий камень, человек со страдальческим выражением лица поднялся и теперь рыскал по земле руками, сидя на коленях и ища обронённую книгу. Подойдя поближе, монах получше разглядел совсем молодого отрока со светлым лицом. Тот растерянно моргнул блеклыми глазами, будто попытался рассмотреть Хомураби, но тут же покачал головой и улыбнулся, уставившись сквозь него. — Доброго вам здравия, брат, — он поклонился, шатаясь привстав с колен, — мое имя Шисуи, в миру Вагацума Шуичи. Я пришел по благословению вашего настоятеля, отца Рюуко. Хомураби учтиво кивнул. — Прошу великодушно простить, но я слеп. Вы не могли бы провести меня до кельи? Вот оно что. Странный взгляд пустых глаз сделался понятным и уже не столь отталкивающим. Хомураби легким движением поднял книгу с земли, вложив ее в руки отроку. Прижав её к груди, Шисуи разразился благодарностями. Затем он протянул ему бледную ладонь, а Хомураби взял его за руку и осторожно повел в нужную сторону. Нежная кожа тонких пальцев источала едва уловимое тепло, будто молчаливо прося согреть сильнее. Непонятные мысли неожиданно спугнул стук — отрок споткнулся о камень. — Ах, простите, простите! — Он взглянул умоляюще. Хомураби в ответ махнул рукой. — Ты помнишь хотя бы номер своей кельи? — Шисуи активно закивал. — Четвёртая, — Хомураби пошел вперёд, надеясь, что новый знакомый последует за ним, но увидев, как он снова споткнулся на ровном месте, решил протянуть ему руку. Шисуи схватился за него как за спасательный круг, от чего у Хомураби неприятно защемило в сердце. — Ты полностью слеп? — Спросил он без издёвки, в глубине души надеясь, что у того просто очень слабое зрение. — Да, абсолютно, — Тихо ответил Шисуи. Хомураби не нашелся что сказать, и замолчал, чувствуя себя виноватым в чем то. В чем именно — он понять не мог. Будто бы пытаясь загладить вину, он начал непринуждённый разговор — кто он, откуда пришел и зачем. К концу пути они уже улыбались друг другу как давние друзья. Хомураби дружелюбием никогда не отличался, поэтому сам удивился, как легко ему далось общение с новоприбывшим. — Сейчас будут ступени, — негромко предупредил Хомураби, наклонившись к самому уху, и Шисуи опасливо схватился за его предплечье, прижимаясь к нему грудью с быстро колотящимся сердцем внутри. Поборов желание просто перенести его через лестницу на руках, Хомураби покрепче придержал его, не давая упасть. Еще никого в этом монастыре он не подпускал к себе так близко, но почему-то совсем не чувствовал привычного для него отвращения. Оказавшись у самой двери, Шисуи не спешил отпускать руку провожающего. Скромно потоптавшись на месте, он всем своим видом показывал, что ему всё еще нужна помощь, но высказать будто бы стеснялся. Сам не ведая, что это за порыв, Хомураби чуть крепче сжал его руку, — Хочешь, помогу тебе обустроиться? Невидящие очи Шисуи блеснули какой-то неясной эмоцией. Он потащил его за собой закрывая дверь. Здесь давно никого не было: отовсюду дул сквозняк, углы обросли паутиной, а поверхности пылью. Хомураби вздохнул, и достав платок принялся убирать все это. Шисуи тем временем скромно присел на пол, сложив руки на коленях и тихонько зашептал какую-то незнакомую молитву. Когда-то и он сам вот так пришел к своему будущему наставнику Широгане. В тот день лил сильный дождь, и он промок до нитки, а волосы его прилипли к лицу. Казалось, Широгане с большой неохотой принял его, он отнюдь не походил на тогдашние представления Хомураби о подвижниках. Колко поглядывая из-под хмуро сведенных на переносице тонких бровей, он разъяснял тогда правила и обеты, всем своим видом выражая строгость и принципиальность. Но при упоминании имени настоятеля, голос Широгане едва заметно теплел. Задумавшись о минувшем, Хомураби почему-то подумалось, что уж как-то слишком Шисуи молод. Он напоминал неразумных детей ревностных в вере родителей, кои только повторяют за мамкой или папкой, точно не имея собственных стремлений, а лишь делают как им будет угодно. Была бы его воля, он бы сразу выгонял таких прочь. Широгане был в этом с ним солидарен. Однако настоятель Рюуко с радостью принимал их в послушники, пусть даже зная, что их не хватит и на месяц. Он осторожно стер пыль со старого образа, и перекрестившись, чиркнул спичкой и зажег напротив лампадку. Окончив молитву, Шисуи поднял на него незрячие глаза и улыбнулся, тихо промолвив: — Помыслы твои ошибочны. Моя вера искренняя, и не слабее твоей собственной. Или же ты сомневаешься в моих словах? — Что-то в его голосе пробирало до мурашек. Ветер снаружи завыл особенно громко, даже пламя свечи всколыхнулось. — Или, может быть, сомневаешься ты именно в собственной вере? — Он медленно поднялся на ноги и посмотрел прямо в глаза, сделав шаг к Хомураби. — Не сомневаюсь, — попытался он отрезать холодно, копируя интонации наставника. Шисуи приблизился, и, встав на носочки, коснулся потеплевшей рукой его щеки. Сам не ведая, что творит, Хомураби наклонился ближе, и был застигнут врасплох... Поцелуем? Грязным, абсолютно греховным поцелуем, совершенно непозволительным, от которого липкий стыд обуял все тело, от которого не хотелось отрываться, чтобы не вернуться в реальность, где совесть взыграет в полную силу... В полумраке кельи сквозняк погасил все свечи. *** Широгане сам не до конца ведал, спит ли он или бодрствует, сосредоточившись на чтении про себя псалма. Стоило ему погрузиться в это занятие и реальность вокруг размывалась, покрывалась прозрачной дымкой и все тяготы монашества забывались, даруя покой и умиротворение. Но в конце концов, закончить ему не дал стук в дверь. На пороге стоял Хомураби, его и без того бледное лицо стало белее листа бумаги, на висках блестел пот, а глаза были широко раскрыты, будто в ужасе. Прежде чем увидеть, Широгане собирался отчитать его, но стоило окинуть гостя взглядом, он тотчас же закрыл рот и вопросительно склонил голову набок. — Широгане, мне нужно исповедаться. Я... Согрешил я. — Он не узнал в этой хрипоте свой собственный голос. — Входи, — когда Хомураби опустился на колени, он накрыл рыжую голову ладонью. Тот вздрогнул, но ничего не сказал. Широгане принялся читать надлежащую молитву, — В чем ты хочешь раскаяться перед Господом? — Молю милостивого Бога, Отца Вседержителя, отпустить мне искушение грехом, — он заговорил тихо, дрожащими губами. — Каким грехом? — Блудом, грехом Содома, — Хомураби тяжело сглотнул. Прочитав разрешительную, Широгане протянул ему Евангелие и Крест. Закончив, Хомураби спешно засобирался вон, у него уже заметно покраснели уши. Но наставник схватил его за руку. — Постой, — он глянул нежданно добрым, проникновенным взглядом, — Как же так вышло? В монастыре? — В его голове не чувствовалось упрека, лишь жалость. — Бесовское искушение это было, — Хомураби облизнул пересохшие губы, — Я его видел, касался. — Умойся святой водой. Тот кивнул и принял из рук Широгане сосуд, не жалея плеснув себе в лицо и на руки. Стало полегче. Тем временем сам Широгане глядел на профиль Хомураби и все никак не мог переварить произошедшее с братом. В висках его тяжело стучала кровь, а волосы на затылке едва ощутимо шевелились. Он прикрыл глаза, взывая к Всевышнему про себя. — Скажи, — вдруг хрипло начал Хомураби. Широгане вздрогнул от его голоса, — А все ли было в порядке с настоятелем Рюуко в последние дни? Широгане нахмурился, еще раз смерив Хомураби взглядом. — А тебе какое до этого дело? В ответ Хомураби обернулся. Он по-прежнему выглядел неважно, однако ныне ранее застывшие на месте зрачки его стали очень подвижны. — Нечистый, — зашептал он, лихорадочно осеняя себя крестным знамением, на всякий случай, трижды. Едва заслышав, Широгане поморщился и покачал головой, — Ему же наглости хватило заявить, что он пришел от нашего настоятеля! — Ерунда это. Он желает поселить в твоем разуме сомнения, — отмахнулся Широгане, но его рука дрогнула, что не укрылось от взгляда второго монаха. — Ну что ж, тогда, храни тебя Господь, — зашуршав длинной мантией, Хомураби растворился в темноте ночи, откуда и явился. Широгане поежился, еще некоторое время взирая на вершины шатающихся на ветру елей, что виднелись на фоне синего неба. *** Когда живешь в обители долгие годы, многие вещи становятся настолько привычны, точно срастаются с самой сущностью твоей, и ты перестаешь замечать их, словно их и нет. И тем болезненнее и пугающе ощущается их отсутствие. К примеру, стрекотание и чириканье немногочисленной твари, шум ветра, шелест хвойных ветвей. Когда настает звенящая тишина, заставляющая все оставшиеся органы чувств обостриться. Или, к примеру, серость стен древних келий, тусклая зелень окружающих растений... Среди этих небогатых красок брызги ярчайше алой крови видятся ярче, нежели способно воспринять зрение. От всего этого у Широгане закружилась голова. Накануне, после визита Хомураби, он вдруг ощутил странное предчувствие. Или, может, повлияли слова самого рыжеволосого монаха о настоятеле. Одно верно — всю ночь он не мог сомкнуть глаз, в нарастающем беспокойстве о Рюуко. Он решился нарушить запрет и навестить настоятеля, может быть, поделиться волнением, немного побеседовать. Совсем немного, чтобы не увлечься, как обычно, между ними бывает, и не провести в праздной болтовне весь день. И теперь он стоял в дверях кельи настоятеля, в оглушающей тишине, глядя вниз, на пол, где простиралось в неестественной позе тело Рюуко. Весь пол был залит кровью, она еще не успела впитаться в доски, и блестела, блестела на свету, льющемуся из маленького окошка. Неподалеку, в тени, стояла высокая фигура Хомураби. Он молча смотрел, точно не мигая, в глаза Широгане, однако, не спешил ничего изречь. Время будто застыло. Руки Широгане вздрогнули, и это Хомураби принял за знак, что пора заговорить. Он широко раскрыл рот и дрожащими губами забормотал: — В настоятеле тоже бес сидел. Он нечистого отрока и послал. Широгане моргнул. Хомураби тем временем продолжал. — Я послал за мирянами из деревни у подножия, они заберут тело. И я с ними уйду, не место мне здесь больше. Медленно опустившись на колени, Широгане коснулся холодной руки Рюуко. Поправил ткань одеяния. Хомураби отвел взгляд, и его наставник склонился к усопшему, поцеловав тому лоб. И правда, спустя время, явились какие-то люди, вздыхали, качали головами, суетились. В застывшем во времени монастыре миряне виделись громкими, куда-то неумолимо спешащими. Пока они возились с покойным, Широгане все также молча стоял там, не найдя в себе сил сдвинуться с места. Рюуко был тем, кто привел его сюда. Это было столь давно, что он уже не помнил, была ли у него когда-то иная, мирская жизнь. Монахи приходили и уходили, но они с Рюуко неизменно были здесь, будто вечность. Широгане сам не заметил, как снова очутился в собственной келье. Рядом потрескивала свеча в лампаде, снаружи шуршали ели. Он наконец выдохнул, зажмурив глаза. Все это было просто видением, помутнением рассудка, но точно не действительностью. Разве мог умереть неизменный настоятель Рюуко? Но когда он вновь открыл глаза, в груди заныло от увиденного — в его руках был пожелтевший листок с молитвой об упокоении. После этих событий дни текли тягостно. В душе Широгане царили скорбь и опустошение, сколь бы он ни молился, погружаясь все глубже в веру, все дальше от мирского. Иногда ему казалось, что он вовсе освободился от телесного, не нуждался более ни в воде ни в пище, но каждый раз слабость от истощения в теле давала знать об обратном, и он снова возвращался на землю. Минули долгие месяцы. А может и годы, он едва ли различал изменения в окружающем — настрого запретив себе выходить из кельи, Широгане надолго потерялся в молитвах, поклонах, дрожи, холоде, исступленных мольбах... Но однажды случилось нечто, что выдернуло его из калейдоскопа однообразных дней. Когда пошел первый снег, накрыв белым покровом горные пики, в монастырь явился новый послушник. Широгане не выдержал, и высунул нос из кельи. О чем и пожалел в тот же миг. Новый послушник, совсем юнец, был, тем не менее, как две капли воды похож на покойного настоятеля. Было в этом сходстве нечто противоестественное, так похожи не бывают даже близнецы. И не отличайся он мелкими движениями, мимикой лица — это был бы все тот же Рюуко. — Я Акира, — робко и хмуро промолвил он, выдохнув теплый пар, когда Широгане вышел, вопреки своим запретам, поприветствовать его. Широгане тихо кивнул, собираясь проводить его, но рука Акиры вдруг своенравно выскользнула из его, заставив поднять глаза. За густыми ресницами отрока блестели алые зрачки, в отличие от Рюуко, в них виднелась отнюдь не мудрость и теплота, а нечто потустороннее. Широгане куда лучше Хомураби мог разглядеть подобное, и едва разглядев это, он отшатнулся в сторону. — Что такое? — склонил голову набок Акира. Широгане перекрестился и отвернулся, зашагав обратно в обитель, — Подожди! — Акира шустро последовал за ним. Вбежав в келью, Широгане захлопнул тяжелую дверь, но юноша успел придержать ее рукой с покрасневшими от мороза пальцами, медленно приоткрыв. Монах попятился к стене. Между тем Акира отряхнул снег с подошв и подошел ближе. — Разве ты не соскучился? Широгане зажмурился, не зная, что ответить. Ни один ответ не казался подходящим. Акира коснулся холодной ладонью его щеки, ощутив жар набегающего румянца. Подняв руку, Широгане собирался перекреститься, но Акира поймал его запястье и покачал головой. — Хочешь к Рюуко? — Наглейший вопрос. А затем нежное прикосновение губ. И хотя Широгане попытался его оттолкнуть, он бы соврал, утверждая, что был категорически против. — Изыди, — тихо прошептал он, но Акира не собирался. Юноша провел кончиками пальцев по его плечам, обвил рукой талию, и Широгане задрожал, впервые за вечность имея такой тесный контакт с кем то. То, как Акира ловил его собственные руки, сплетая вместе, было совершенно непозволительно по своей сути. По щекам Широгане побежали слезы, но он был не в силах оттолкнуть шепчущего горячим шепотом ему на ухо. — Прекрати… — Все что он мог, это просить. Греховные руки пробирались под одежду, а лицо Рюуко выражало нежность и господство. И он не мог сопротивляться этому лицу, мог только обнять за шею и прижать ближе. Собственные стоны удовольствия причиняли духовную боль, точно раны от ножа. — Прекрати… Тот проклятый звон тишины был куда лучше, чем те развратные, греховные звуки, что раздавались теперь от их противоестественной близости. Он говорил «прекрати», и обвивал ногами талию Акиры. Распятие жгло грудь, а он утыкался лицом в его плечо. Темнело, так темнело, что вокруг было не видно ни единого силуэта. Акира высунул язык на всю длину, до боли присасываясь к бледной коже на шее. — Рюуко, Рюуко… Ах, Рюуко… — Что, любимый? — Ласково ответил Акира, заглядывая в голубые глаза. Широгане прикусил губу, и резким взмахом руки окатил его святой водой. Акира взвизгнул и выгнул спину, дернувшись на месте. Он было отпрыгнул в сторону двери, но Широгане удалось схватиться за ручку первым и удержать ее. До треска вцепившись в ручку двери, Широгане, глотая слезы стыда, зашептал молитву. Акира заскулил и запрокинул голову. Постепенно на Широгане нашло хладнокровие. Слезы высохли, и осталась только пустота, которую он с упорством продолжал заполнять бесконечно повторенной молитвой об изгнании беса. Акира уже не двигался, только вздрагивал всем телом при упоминании имени Господня. Широгане продолжал молиться и после восхода солнца, и к следующему вечеру, когда уже валился с ног от усталости. Он понял, что уснул, только проснувшись. Проснувшись от тяжкого забытья, он первым делом ощупал грудь под рясой. Распятие леденило кожу, но жжения не было. Пустота, накануне заполнявшая душу, сменилась тихим ужасом и стыдом за собственную слабость. Акира, тот самый юнец с ликом Рюуко и алыми очами, исчез. Осталась лишь запертая напротив келья. Широгане приложил ухо к старому дереву — оттуда не доносилось ни звука. Он, немного подумав, постучал, но ответа не последовало. С тех пор, по утрам, после долгой молитвы о прощении собственных грехов, Широгане оставлял у двери запертой кельи скромную трапезу и кружку воды. Вечером забирал посуду. Жизнь монастыря продолжала тихо течь. Широгане молился у двери часами, шепча псалмы и молитвы об изгнании искушения и даровании света заблудшей душе, запертой внутри. Иногда ему чудился тихий плач из-за двери, иногда — глухие удары кулака о стену. Он не откликался на звуки, лишь крестился и молился усерднее. Так минули недели. Зима крепчала, снег заметал тропинки, но Широгане неуклонно нес свое молчаливое послушание. И вот однажды, подойдя утром с хлебом, он замер. Дверь кельи была приоткрыта. В щели виднелась темнота. Сердце его сжалось. Осторожно толкнув створку, он вошел. В слабом свете из коридора предстал Акира. Но каким он был! Прежнего дерзкого юноши словно и не бывало. Перед Широгане стоял исхудавший, бледный отрок с впалыми щеками и огромными, теперь темными, глазами, полными слез и немой мольбы. Одежда на нем висела, как на вешалке. Он не поднял взгляда, лишь дрожал мелкой дрожью — Широгане… — голос его был тих и прерывист, как шелест сухого листа. — Прости… Тот молча подошел, не решаясь прикоснуться. Акира упал на колени, уткнувшись лбом в холодный камень пола. Плечи его сотрясали беззвучные рыдания. — Встань, — наконец проговорил Широгане, и голос его, к собственному удивлению, звучал мягко. — Господь милостив. Каешься? Акира кивнул, не поднимая головы. — Встань, — повторил Широгане. Он протянул руку. Акира, после мгновения колебания, взял ее. Он поднялся, все еще не смея взглянуть в глаза наставнику. — Я… я столько времени думал, — зашептал он. — О твоих молитвах за дверью. О хлебе и воде. О… о той тьме, что была во мне. — Он сглотнул. — Она ушла. Сгорела. Осталось… осталось лишь это. Он наконец поднял глаза. В них не было ни бесовской алчности, ни прежней дерзости. Только глубокая, чистая печаль и что-то еще — тихое, робкое сияние. — Осталась благодарность,. И… — он замолчал, словно боясь произнести святотатство. — И любовь. Не та… не скверная. — Слезы снова потекли по его исхудавшим щекам, но теперь это были слезы очищения. — Прости, если слова мои дерзки. Но я… я люблю тебя, наставник. Такой чистой любовью, о которой и не ведал прежде. Словно свет в душе. Широгане смотрел на него. В груди, где так долго была лишь скорбь и пустота, что-то дрогнуло и потеплело. Не страсть, не похоть, а глубокое, мирное умиротворение. Как будто тяжелый камень с души свалился. А однажды ему вдруг приснился сон… Нет, явился образ Рюуко во сне. Он стоял, окруженный сияющим белым светом, и глядел в самую душу. Широгане хотелось отвернуться от этого ослепительного сияния, но он не мог. Уж слишком нежная улыбка настоятеля манила к себе. Затем он протянул руку. — Иди ко мне, — прозвучал его приятный, тихий голос. — Куда же? — улыбнулся Широгане, Чай в раю ты? Куда мне, грешнику. Рюуко хитро улыбнулся в ответ, и покачал головой, настойчиво взяв Широгане за руку. Ни колеблясь ни минуты, Широгане ступил за ним туда, куда он его вел, а у Рюуко из-под рясы вилял черный хвостик.