Условие

— У меня к тебе только одно условие. — Какое? — Не говори “люблю”. Скажешь один раз — и я уйду. Навсегда. — Да как нехуй делать. “Люблю” для меня — это выбор. Это дом, ответственность, верность. Это мама, ждущая на кухне и не знающая, что папа больше не вернется. А для него — это пьяное сообщение в три утра, попытка успокоить меня в крупной ссоре или очередная манипуляция. Поэтому пусть лучше молчит. Я устала клеить пластырь на ножевые ранения. Но выкинуть этот нож я тоже не в силах. Потому что на самом деле я его… (зачеркнуто).

***

Дождь. Снова этот ебучий дождь. В небесной канцелярии перепутали все бумажки и решили, что утопить Петербург — не такая уж и плохая идея. Октябрь в июне — это чересчур даже для коренной петербурженки. Крупные капли с силой ударяются о стекло и беспрерывным потоком стекают вниз. Вид за окном размывается, искажаясь причудливыми формами, которые им придает льющаяся с неба вода. Она стоит, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и безразлично рассматривает расплывшийся, затопленный город. Этой картине не хватает только Ноева ковчега, прокладывающего себе путь сквозь бетонные коробки домов. Каждой твари по паре, — вспоминает она, ухмыляясь. Ее тварь мерно сопит в кровати за спиной. Ангелина тихо вздыхает, наблюдая за тем, как на стекле появляется небольшой, запотевший от ее дыхания островок. Улыбается и рисует на нем пальцем маленькое сердечко. Оно тает через несколько секунд. Жаль, что чувства не могут растаять вот так просто. Вдох-выдох, и все. Это решило бы все ее проблемы. — Ангел, ну ты чего там? — раздается хриплый голос и она вздрагивает, отходя от окна. Сонный Макс выглядывает из-под одеяла, разглядывая ее силуэт в полумраке комнаты. В его голосе звучит непривычная нежность, которую он не умеет прятать, когда только проснулся. — Ничего, — отвечает она с улыбкой и садится на краешек кровати. — Просто дождь. Он широко зевает и подползает к ней, кладя голову ей на колени. Она привычным движением взъерошивает его волосы и продолжает поглаживать по голове, опустив глаза в пол. Все как всегда. Он приезжает, они ужинают, ложатся спать. Он дрыхнет без задних ног, она смотрит в окно. Он просыпается и зовет ее в постель, она усыпляет его осторожными поглаживаниями и продолжает сидеть на кровати без сна. Ничего нового, все старое и привычное. Но почему так больно где-то там, за ребрами? Жжется, сверлит, выкручивает. Неприятно. С того самого условия прошел год. Стало легче жить и дышать без постоянного “любовного” вранья — даже скандалы сошли на нет. Он знает, в какой день можно приезжать. Она знает, что он снова уедет. Главное, что они избавились от расшатывающей нервы неопределенности. А с остальным она справится. — Ангел, не улетай. Макс берет ее руку и прижимает к губам. Вот и чего ему не спится именно сегодня? Как будто что-то чует. Она раздраженно выдыхает, чувствуя его горячее дыхание на пальцах. Ей не больно от того, что он женат. Ей больно от того, что у них не получается “нормально”. Ни любить, ни жить, ни даже поговорить. У нее были и другие. Были те, кто не врал, кто хотел быть рядом, кто действительно любил. Те, с кем все могло получиться. И всех она с улыбкой разворачивала — топай, Вася, жуй опилки. У нас тут драма уровня Александринки. Такое пропустить нельзя, а у меня билеты в первый ряд. Зал давно опустел, а она все еще сидит. По привычке. То, что остается, когда в любовь уже не верится. — Напряженная ты какая-то, — бормочет он, привставая и укладывая ее обратно в постель. — И грустная. Случилось чего? Да. Ты случился, — хочет ответить Ангелина, но молча позволяет ему опустить ее на подушки. За эти годы столько всего было сказано, что слова уже закончились. Стали неважными. Так ведь проще, да? Когда не надо объяснять, когда одно движение бровями говорит ему больше, чем сотни и тысячи фраз. Зачем нужны слова, когда вы чувствуете друг друга так, словно живете друг у друга под кожей? Просто набор бессмысленных звуков. В тишине ей комфортнее. Тишина не требует. И не врет. Все, что важно — его губы на ее губах, его руки на ее талии, тепло его тела рядом. Остальное подождет. Он целует ее, аккуратно прикусывая нижнюю губу, и она тихонько урчит, выгибаясь, как кошка. Укусы — ее маленькая слабость. Он знает их все. Может, поэтому она все еще его впускает? — Мне с тобой хорошо, — шепчет он ей на ухо и утыкается в шею, прокладывая влажную дорожку из поцелуев вниз, по ключицам, к груди. Она откидывается на подушку, расслабляясь, и прикрывает глаза. Макс — не дурак, и так знает, что делать, когда она в таком состоянии. Распалить. Поджечь. Оживить. Это ему удается куда лучше, чем разговоры, так пусть старается. Теплые, сухие губы покрывают ее тело поцелуями и легкими, почти незаметными укусами. В шею, под ключицей, грудь, живот. Ангелина вздрагивает, когда он накрывает губами сосок, прикусывает, слегка тянет и тут же, словно извиняясь, зализывает языком. По коже бежит будоражащая щекотка, которая тает под его сильными, горячими руками. Грудь и низ живота наливаются приятной тяжестью, дыхание становится глубже и ровнее. Все, как надо. Хо-ро-шо. Можно просто лежать и ни о чем не думать. Он мягко нажимает на ее колени, разводя их в стороны, и она безмолвно подчиняется, прикусывая губу и смотря на него сверху вниз. Он скользит губами все ниже, крепко сжимает округлые бедра, оставляя на них красные отметины. Пальцы касаются тонкой, насквозь промокшей ткани белья и она дергается, в нетерпении подаваясь вперед. — Не спеши, — усмехается Макс, и пальцы через секунду сменяются губами. Его любимый трюк — подразнить, поиздеваться, довести до предела. Зараза такая. Его дыхание обжигает нежную кожу, пока он движется от пылающей, истекающей соком женской сути к внутренней стороне бедер и обратно. Она мечется, вцепляясь в простыни, но упорно молчит. Не стонет, не просит, только глубоко дышит и выгибается навстречу ему. Жарко, головокружительно, сумасшедше-охуенно. Как всегда. Как неделю назад. Месяц. Год. Какой-то ебанутый день сурка, только умереть хочется от оргазма, а не от безысходности. Осталось ли что-то настоящее в этих ночах? Его запах, прикосновения, их переплетенные тела и всепоглощающее желание с каждым разом все больше кажутся чем-то игрушечным. Нереальным. Оставшимся в прошлом. Желание — штука обманчивая. Оно каждый раз рисует близость там, где осталась только ломка и привычка путать тепло тела с теплом чувств. Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад. Какая-то бесконечная эмоциональная фрустрация с оргазмичным послевкусием предательства. Самой себя, прежде всего. Грубые, но уверенные пальцы сдвигают в сторону полоску кружева и Ангелина протестующе мотает головой, одним рывком стягивая с себя мешающую деталь гардероба. Хочется сбросить все, как мешающий балласт. Кружева, игры в “нам хорошо вместе” и роль той, кому достаточно. Ей недостаточно. И давно. Хочется остаться голой, открытой и искренней. Хотя бы раз. Возможно, последний. Макс одобрительно хмыкает, закидывая ее трусики куда-то за спину, и припадает губами к влажным складочкам. Нетерпеливый язык то погружается вглубь, то дразняще, самым кончиком, пробегается по налившемуся, пульсирующему лону, сводя ее с ума. Она практически по-хозяйски закидывает одну ногу ему на спину и раскрывается перед ним, закатывая глаза от удовольствия и позволяя себе первый негромкий стон. Макс улыбается, отрываясь от нее на секунду, чтобы полюбоваться. Ее сдержанность его порой бесит и он старается делать все, чтобы она, наконец, зазвучала. — Не отвлекайся, — мурлычет Ангелина, надавливая ладошкой на его макушку, и он ныряет обратно к ее мокрому, подрагивающему удовольствию. Вот так. Под каждым Ангелом должен быть свой Чёрт. Ее тело пробирает мелкими, дурманящими сознание судорогами, пока его язык размеренно движется снизу вверх — от расслабления к напряжению, от входа к клитору, и она снова стонет, запрокинув голову и упираясь пяткой в его спину. Он обхватывает ее бедра обеими руками, притягивая ближе к себе, и яростно работает языком, вылизывая ее с жадностью пьяницы, дорвавшегося до бутылки. — Еще, — просит она, жмурится и кусает щеку, рвано дыша. — Сильнее. Ладонь соскальзывает с бедра и через секунду она чувствует два пальца внутри — мягкие, бархатные подушечки на передней стенке, ласкающие так нежно и так настойчиво, что удержаться от вскрика становится практически невозможным. Она качается на этих волнах наслаждения, что с каждым движением начинают накрывать все сильнее и сильнее, превращаясь в бушующий шторм, и она сдается ему. Сдается с головой. Тело выгибается дугой, пальцы судорожно сжимают простыню, а из груди рвутся неконтролируемые, дикие стоны. С придыханием, рычанием и отчаянием. Ее сотрясает, как от удара током, а он не останавливается, продолжая терзать ее плоть языком и пальцами. И в этот миг полной, тотальной капитуляции ей становится страшно. Потому что так растворяться можно только в том, кого по-настоящему любишь. А это не было частью сделки. Условие нужно нарушить. Иначе мне конец. Иначе я останусь. А я больше не хочу оставаться с тем, кто только делает вид. Макс слушает ее звуки и хищно, по-тигриному улыбается. Получилось. Всегда получается. Ему с ней хорошо и просто. С ней все понятно — что сказать, как коснуться и как посмотреть. Ее тело, как выученный наизусть заговор, каждый вздох, как реплика из пьесы, которую они играют годами. Он, конечно, в главной роли. И пока она дрожит в его руках, он не замечает, как сцена подходит к финалу. Он приподнимается и нависает над ней, любуясь подрагивающими ресницами и припухшими, чувственными губами, в которые так хочется вцепиться. В таком состоянии он может делать с ней все, что угодно, и она не посмеет возразить. Сил не хватит. — Ангел, — зовет он ее коротко, и она обращает на него затуманенный взор, но не может ответить. Он смотрит в ее глубокие зеленые глаза и внутри что-то щелкает и прокручивается, приглушая острое желание пойти на поводу у собственного тела. Что-то с ней не так. Или с ними. Макс осторожно выдыхает и наклоняется к ней, касаясь ее губ своими. Ангелина отвечает на поцелуй с ленивым, почти безразличным выражением, как актриса, которой смертельно надоел отскакивающий от зубов сценарий. Он замирает, прижавшись лбом к ее лбу, и продолжает сверлить ее взглядом. Хочется что-то сказать, но не получается. В твоих глазах вопрос. Тебя бы вот в эти стены. Придумай, что надо сделать. Она улыбается одним уголком губ. Жжение под ребрами не прекращается, поднимается к горлу, печет язык. И вырывается. — Скажи “люблю”, — просит Ангелина, касаясь его колючей щеки. Ощущение отрезвляет. Глаза проясняются, загоревшись намерением. Ну, давай. Пока я не передумала. Я не знаю другого способа. Он молчит и смотрит на нее, нахмурив брови. Смотрит и не понимает. Как же условие? Что ты задумала, Ангел? У нас же уговор. Блядство. — Скажи, — выдыхает она, целуя его в подбородок. — Пожалуйста. А как не сказать, когда она так просит? Я же правда люблю. Криво, косо, по-своему, но люблю. Он сглатывает. Ждет. И говорит: — Люблю. Свобода. Зелень под ресницами вспыхивает. Искусанные губы расплываются в широкой улыбке и она одним движением сталкивает его с себя, выскальзывая из постели. — Спасибо. А теперь уходи. Макс непонимающе смотрит на нее, не моргая, и не двигается с места. — Ты издеваешься? — хрипит он, не совладав с голосом. — У нас был уговор, — Ангелина вытаскивает из шкафа чистое белье и футболку. — Ты его нарушил. Уходи. — Но ты… ты же сама… — его голос срывается. — Сама, — перебивает она, одеваясь. — Сама взяла все в свои руки. Только голос был твой. И этого достаточно. — Ты же знала, что я скажу, — шипит он, вставая с кровати и хватая ее за руку. — Не знала. Надеялась, — поправляет она. — Не сжимай так. Мне больно. — А мне не больно? — тихо спрашивает он, но все же отпускает запястье. — А это уже не мои проблемы. Сколько раз вам говорили “люблю”, чтобы удержать? Чтобы убедить, успокоить или заставить сделать что-то, что вам не хочется? Я даже считать не буду, просто скажу, что дохрена. Слово, несущее в себе самое сильное и чистое чувство, превратили в ничего не значащую пошлость. Оно звучит так, как должно, только в самый первый раз. Все последующие — фикция. Не сотрясайте воздух бессмысленной болтовней. Любовь не в словах, она в решениях. Я свое приняла. Из любви к себе.