Сборник импульсов

В её руках — он был заложником. И не хотел быть спасённым.

Узумаки Наруто

Путь к вершине С ранних лет она отличалась проницательностью. Мир шиноби для неё никогда не был простым полем боя — он был системой, шахматной доской, где побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто просчитывает дальше. Именно поэтому она с раннего возраста научилась наблюдать, запоминать, делать выводы. И однажды её внимание привлёк мальчишка, которого никто всерьёз не воспринимал. Он был шумным, неуклюжим, вечно в синяках, с глупой ухмылкой и громкими обещаниями стать Хокаге. Над ним смеялись, презирали, от него отворачивались — даже взрослые. Он был один, и именно это сделало его уязвимым. Она видела то, что не видели другие: упорство, фанатичную настойчивость, неистребимую жажду признания. В его упорстве было что-то нечеловеческое. Он мог падать десятки раз, но каждый раз поднимался. Он не ломался. И когда он украл запретный свиток, а потом за одну ночь овладел техникой множественного теневого клонирования, она поняла: перед ней не глупый мальчишка, а стихия. Сырая, неуправляемая, но невероятно мощная. И главное — одинокая. Тогда она и приняла решение: он станет её ступенью на путь к власти. Её оружие-нежность Она не сразу подошла. Сначала наблюдала — как он сидит на качелях во дворе Академии, ссутулившись, будто пытаясь спрятаться от мира, который его не принял. В один день она впервые подошла к нему с бенто в руках и мягкой улыбкой. — Ты выглядишь голодным. Я приготовила немного лишнего. Он моргнул, удивлённый. Потом улыбнулся — широко, искренне, так, будто даже не знал, что это может быть ловушкой. С тех пор она была рядом. Всегда вовремя. После тренировок — с бинтами и мазью. После провала — с поддержкой. Когда он говорил, что станет Хокаге, — она кивала, будто это уже свершившийся факт. Каждый жест был рассчитан, каждая улыбка — отрепетирована, но для него она была настоящей. Он доверял. Он тянулся. Его измученное одиночеством сердце открывалось перед ней полностью — беззащитно и восторженно. Разорванные узы и крепнущие оковы. Когда Саске ушёл из деревни, для Наруто это стало ударом. Он не спал ночами, сжимая кулаки до крови, виня себя. Он не смог спасти друга. Он подвёл всех. Она знала, как на него повлияет эта рана, и потому не отходила ни на шаг. — Ты сделал всё, что мог, — говорила она, прижимая его голову к плечу. — Он сам сделал свой выбор. Но я горжусь тобой. И он, ослабевший, сломленный, верил. Он с новой силой ринулся вперёд, и она шагала рядом — тенью, поддержкой, тем, кто всегда подставит плечо. Но за этой тенью скрывался холод. Она радовалась его боли. Потому что именно в боли он становился её. Именно в страданиях он нуждался в ней. Зоркий глаз старого отшельника Джирайя почувствовал неладное почти сразу. Он видел, как она наблюдает за Наруто, как появляется в нужные моменты, как искусно подстраивается под его настроение. Он подмечал мелочи: движения, слова, взгляд — слишком отточенные, слишком расчетливые. Как её улыбка не всегда тёплая, а в руке, что держит бинты, порой таится намерение, а не забота. Однажды он сказал: — Люди влюбляются по-разному, но те, кто действительно любит, не держат другого на привязи. Будь осторожен, Наруто. Иногда ласковые руки сжимают горло. Но Наруто только усмехнулся. — О чём ты, Эро-сеннин. Ты её не знаешь, она всегда верила в меня и всегда была со мной. Она — мой человек. Джирайя молчал. Что он мог сказать тому, кто впервые в жизни чувствует, что любим? Когда Джирайя погиб, разбитый и рыдающий Наруто упал на её грудь. Его слёзы обжигали ткань, а она гладила его волосы и нежно прижимала к себе, в душе ощущая странное удовлетворение: помеха ушла. Теперь она — единственный голос, к которому он прислушивается. Его душа и судьба теперь полностью в её руках. Война — её сцена Когда началась Великая война шиноби, она не оставалась в тылу. Нет. Она шагала за ним в бой, была рядом на поле сражений — и сделала всё, чтобы он всегда стоял впереди. Каждую битву он принимал на себя. Каждую рану. Каждую боль. — Я не позволю тебе пострадать, — твердил он. — Я защищу тебя, даже если это будет стоить мне жизни. И тогда, в самый разгар боя, когда Минато Намикадзе был временно возвращён к жизни… он увидел её. Сначала — мимолётно. А потом стал наблюдать. Он знал сына. Его силу, порывы, импульсивную жертвенность. Но теперь в каждом движении Наруто сквозила не только отвага, но и болезненная слепота. Он шёл в бой с отчаянием, не щадя себя, будто чья-то жизнь важнее его собственной. Минато смотрел, как его сын с ранами, с содрогающимся дыханием, вставал раз за разом, заслоняя девушку от ударов, от взрывов, от чакры врага. А она — тенью, за его спиной — никогда не отплачивала тем же. И тогда в глазах Минато мелькнула тревога. Он не сказал ничего. Не было времени. Не было права вмешиваться. Но его глаза — полные боли — смотрели на Наруто с той самой отцовской тоской, что появляется, когда ты понимаешь: не можешь уберечь своё дитя от того, кого он любит. И когда Эдо Тенсей развеялся, он исчез, так и не успев предупредить. Лишь шепнул: — Прости меня, сын… будь осторожен с теми, кто улыбается слишком часто. После войны: Герой и та, что рядом Когда всё закончилось, и Наруто вернулся героем — она стояла рядом. Гордой, сияющей, любимой. Он держал её за руку, обнимал при всех, говорил, что только она помогла ему пройти через всё это. Он верил. Он любил. А она — стояла чуть сбоку от героя. На своем месте. Рядом с тем, кто наконец стал самым сильным. Джинчурики, герой, дитя пророчества. Теперь — её. Саске, наблюдая со стороны, сжимая кулаки. В его глазах была тревога. Слишком уж гладко. Слишком уж безупречно. Он не верил ей. Видел фальшь, чувствовал ложь — но Наруто был слеп. Он не знал, как вырвать Наруто из этой иллюзии. А может… уже было поздно?

Учиха Саске

В её паутине Саске встретил её в городе, который не хотел запоминать. Громкий, вульгарный, слишком яркий после войны, он казался насмешкой над тишиной, что звенела у него в голове. Ему не нравилось здесь ничего: ни голоса, ни суета, ни взгляды, которые бросали на него прохожие. Люди узнавали его. Тихо шептались. Иногда — кланялись. Но она не узнала. Или сделала вид, что не узнала. Она просто посмотрела — дерзко, вызывающе, слишком долго, как будто он не шиноби, не герой войны, не Учиха, а просто мужчина, в котором она увидела то, что захотела. Он сразу понял: она опасна. Слишком уверенная, слишком красивая, слишком искусная в каждом движении. Это было похоже на танец змеи. Он знал таких. Он сам был ядом для других. Но с ней… вдруг оказался жертвой. Она не сделала ни шага в его сторону. Но Саске — сделал. Он пойман. Он — её. Сначала он говорил себе, что просто заинтересован. Пару фраз. Пара встреч. Всё казалось случайным — до тех пор, пока он не понял, что она появляется именно тогда, когда он готов её видеть. Она читала его лучше, чем он сам себя. Знала, когда замолчать, когда разозлить. И когда исчезнуть — чтобы он искал. Она была из тех, кто привык получать всё. Красива до боли. Умна. Расчётлива. Играла людьми, как с игрушками. Её жизнь была сценой, она — актрисой, зрителями — мужчины. Но Саске… он был главным призом. Единственным, кого нельзя было купить. И потому — самым желанным. Он знал, что она опасна. Знал с первого дня. Каждая её улыбка была ударом по его самоконтролю. Каждый её взгляд — ловушкой, в которую он с наслаждением падал. Он чувствовал: она не любит его. Она играет. Но он уже не мог уйти. Она любила провоцировать. Любила раскачивать его ледяное спокойствие. Могла сидеть рядом с ним в чайной, наливать саке, подносить чашку к его губам и почти шептать: — Учиха не умеет расслабляться? Жаль. Я-то думала, ты хоть чем-то интересен. Он отводил взгляд, сжимал зубы. Её голос разрывал его изнутри. Он не хотел пить. Не хотел терять над собой контроль. Но она не уговаривала — нет. Просто поднималась, грациозно отходила, подмигивала первому встречному мужчине и заливалась смехом, запрокидывая голову — ему на зло. И тогда всё в Саске кричало. Он вставал, подходил, грубо вырывал чашу у неё из рук, чувствовал, как ярость застилает разум. — Не играй со мной, — прошипел он ей на ухо. Она улыбнулась, как будто ждала именно этой реакции. — Тогда не будь таким скучным, — прошептала она, кладя тонкие ладони на его плечи, касаясь его губ своими. — Ты ведь всё равно мой. Она играла. А он терялся. Он, выживший в аду, в битвах, в ненависти, не мог справиться с женщиной, у которой на устах всегда была полуулыбка. Он не мог оторваться от неё. Он знал, что она им вертит. То впуская в себя полностью — с телом, с голосом, с дыханием… То с грохотом захлопывая дверь перед его лицом, оставляя его в темноте Поглощён тобою Саске начал приходить к ней каждый вечер. Не звал. Не знал зачем. Просто появлялся. Сидел в углу её дома, слушал её шаги, её голос за стеной. И когда она выходила, укутанная в лёгкую накидку, с прищуренными глазами и довольной улыбкой, он просто следовал за ней. Молчал. Он стал её тенью. Она никогда не спрашивала, любит ли он её. Она знала, что не нужно. Его тело, его взгляд, его ревность — они говорили за него. Иногда она исчезала на день. Иногда — на неделю. А он не спал. Не ел. Он искал её глазами в толпе. Стискивал кулаки, когда слышал чужие голоса в её доме. Он рвал себя на части — и снова возвращался. Он говорил себе, что всё это — просто влечение. Что всё можно остановить. Что всё это не любовь. Но когда он врывался к ней в дом, прижимал к себе, срывая с неё шелковое платье, когда его пальцы оставляли на её теле следы, а она царапала ногтями его спину, смеясь в ответ на его гнев, — он знал: он полностью, необратимо ей принадлежит. — Ты — болезнь, — однажды прошептал он, склонившись к её уху, сжав ладонью её бедро. — А ты — лекарство, — ответила она, запрокидывая голову, — только принимать меня нужно по ночам. Связь без спасения Он увёз её в Коноху. Не как невесту. Не как жену. Просто — как свою. Сказал: — Ты теперь Учиха. Прими это. Она улыбнулась. Она добилась своего. Он видел, как она улыбается другим. Как мужчины оборачиваются вслед её тонкой фигуре. Он знал, что она никогда не станет покорной. Но он не мог отпустить. Каждую ночь — она была под ним. Каждую ночь — он доказывал себе, что может удержать. Каждую ночь — сгорал в огне, который сам же и разжигал. Он любил её. Без сомнений. Без надежды. Любил так, как любят безумные. Как любят обречённые. Он знал, что она играет. Что месть, гордость, статус — всё это в её крови. Но когда она, лёжа рядом, тихо касалась его щеки, и прошептывала: — Тише, Саске… я всё ещё твоя, он на мгновение верил. Верил, что и в её сердце есть трещина. Что, может быть… она тоже его любит. Он не знал, правда это или нет. Но это было единственное, что держало его на грани. Между разрушением и спасением. Между тьмой — и ею. Я твой. Он смял её под собой, неустанно двигая бедрами, не давая отдышатся. Жадно ловил губами каждый ее стон, каждый вздох. Она прижалась к нему сильнее, запуская пальцы в его волосы, с силой сцепляясь за шелковистые пряди. Каждый толчок был сильнее, глубже предыдущего. Его движения были резкими, поцелуе отчаянными- будто в них он пытался утопить боль, которую она в нём раз за разом вызывала. Слёзы, смешанные с жаром, стекали по её щекам, но она не отворачивалась. Смотрела ему в глаза, даже тогда, когда дыхание срывалось с губ, а тело не подчинялось. Он сжимал её крепко, будто пытался удержать не только её — а самого себя. Его движения стали обрывистыми, предвещая скорое освобождение, единственная рука метнулась к шее и слегка сжала. Он вонзился еще несколько раз, грубо и глубоко, пока не кончил со сдавленным стоном, вырвавшимся из его рта. А потом всё вдруг замедлилось. Его поцелуи стали нежнее. Отпустив шеи, он провёл пальцами по её лицу, стирая с кожи солёные следы. С лёгким трепет прошёлся по её ресницам. Он прижался лбом к её виску, вдохнул её запах — любимый и родной. Он снова возобновил движения, но на этот раз нежные и медленные. И в этот момент — почти шёпотом, едва слышно, будто боясь силы собственных слов — прошептал ей на ухо: — Я твой.