Заячья лапка

Салем (Salem) — в викканской традиции имя символизирует сакральную связь с историей гонений на ведьм, воплощая архетип возрождённой магической традиции. Это топоним-символ, превратившийся в духовный ориентир для современных язычников, объединяющий память о жертвах Салемских процессов с практикой неоязыческого колдовства.

      — Дитя… – тихий и хриплый женский шепот. – Дитя… – становится он все громче. Я открываю глаза и вижу… Море? Соленая вода мочит мне ноги, сзади скала. Что я здесь делаю? – Наказание… – шепот совсем рядом. Я оглядываюсь. Это лиса? Вижу, белая лисица выходила из за угла скалы, сначала медленно, все больше ускоряя шаг, выпускает когти, что опасно отблескивают на ярком солнце. Её хищные глаза смотрели в мои испуганные. Все вокруг становилось больше… или я меньше? Секунда.       Хрясь.       И я просыпаюсь в холодном поту на полу, все еще чувствуя на шее зубы той белой лисицы, сердце бьет по ушам. В панике я вновь оглядываюсь, но вижу лишь знакомую комнату: деревянная кровать с кружевным постельным бельем и моей вышивкой, над ней ловец снов и еще пара оберегов, открытое окно, шторки кружевные, подрагивающие на ветру, сушеные травы на столе и над окном, рядом догоревшая свеча. Я дома… вздох. Надо закрыть окно, прохладно.       Кошмары постоянно мне снятся с какой-то периодичностью. Я верю, что они что-то значат, все сны что-то значат. Но маменька лишь разводит руками каждый раз. В этой белой лисе точно есть какой-то смысл, она что-то хочет, что-то требует… понять бы только. Бабушка-целительница, кою даже в нашем городке кличут сумасбродной, как-то молвила о каком-то долге незакрытом, что разгневали мы кого. Маменька говорит не верить, папенька сердито твердит, что не могли мы никого разозлить, что ритуалы исполняем.       Живот заурчал, как я вышла в коридор, с кухни до меня начал доходить аромат выпечки. Матушка наверняка пекла снова свежий хлеб.       — Доброе утро, зайчик, – подошла и обняла меня одной рукой маменька, во второй у нее был и вправду свежевыпеченный хлеб. Я кивнула и обняла в ответ. – Поди сегодня в пекарню, отцу твоему помощь нужна, – подходя к столу, где уже стояла еще горячая каша.       — Будет так, матушка, – присела я к родительнице за стол и взяла ложку, предварительно споткнувшись о собственную ногу. – Мне сегодня опять лиса снилась… – почти шепотом решила я поделиться.       — Ешь, давай, лучше, – хотела я возразить, – и никаких но, деточка! - ласково поставила она точку.

***

      Атмосфера в городке лесном всегда была особенной из-за размера, жителей и одиночества. Здесь тихо, спокойно и безопасно. Тихо... Всегда, кроме утра. В раннюю пору всегда кипела жизнь: открывали маленькие и немногочисленные ларьки, подметали пороги от листьев и хвои, что опадала иногда из-за близкого соседства с деревьями, мели и помещения, что успевали запылиться за ночь, меняя деревянные вывески с резьбой, выставляли новый товар, да встречали детишек, что работали своего рода посыльными между взрослыми. Меня всегда умиляла эта картина умиротворения, когда все жили во благо: без ненависти, без зависти, без стыда. В городе каждый человек знал другого в лицо.       Вон, дядя Митчел, что всегда нам помогал с починкой дома. А вон, тётя Мира, что всегда угощала меня сладкими пирогами из яблок. Стоял гул, каждый желал друг другу доброго утра, перебрасывался короткими светскими беседами.       — Папенька, я тут, - зашла я в один из ларьков и улыбнулась отцу, что уже начал выставлять многочисленные булочки, пирожки, хлеб и прочие мучные изделия. Папе дело досталось еще от пра-прадеда, что умер от тяжкой болезни, потом оно достанется моему мужу, как мне молвила мама.       — Зайчонок, - начал устало отец. Он всегда ходил уставшим, говорил, что денег все меньше, что брака много из печи выходит, что дома что-то то тут, то там ломается. Неудачи, словно осы, кружат над ним, жаля и отравляя нашу жизнь. - Помоги прибраться, да и ступай по делам, - повернулся он к печи и начал что-то бормотать про празднества скорые, у кого-то из горожан родился малыш. Поздравить бы их сходить, но не сегодня, меня зовет лес и его легкий гуляющий меж деревьев ветерок. По запаху узнать мне сложно, что именно в печи, отчего без лишних слов беру метлу, кладу сумку в углу и иду подметать сначала порог, прикрывая дверцу. Взмах первый, второй, подходит жена главы городка.       Она не здоровается, лишь как-то странно смотрит… с тоской? Чего это она? К сожалению, услышать диалог я не смогла, но оба выглядели расстроенными, скрывают что-то?. Опять. Отец постоянно говорит, что я не доросла: до половины обрядов, до собственных решений, до работы в пекарне полноценной. Вздох. Взмах метлы третий, четвертый, пятый… Надо будет на днях слухи подслушать. Может даже детишек расспрошу, вот они то наверняка знают много чего. Их любопытство и вездесущесть иногда поражают.       Попрощавшись с уже не просто усталым, а еще и грустным отцом, я направилась по протоптанной тропинке в густой лес, что окружал наш мирок и защищал его от ложной веры католиков. Маменька молвила, что за пределами нашего городка нельзя говорить ничего об обрядах и богах, что те запутались и верят лишь в единого, именуя нашу веру ересью. Поверить не могу, что одно существо могло бы уследить за всеми аспектами нашей жизни, за каждой мелочью природного создания. Так бы и думала о подобном, но из раздумий меня вытянуло солнце, яркое и жаркое, весело играющее обычно со стеклышками, висящими дома. Я даже и не заметила, как вышла на поляну, абсолютно неосознанно, но нежно отодвигая ветки деревьев от лица, обходя и перепрыгивая корни старых деревьев и камушки, об которые можно было бы ненароком споткнуться. Мои ноги щекотали ромашки и высокая трава, с уже пустой и спокойной головой я упала на землю, немного ударившись спиной. Я привыкла к подобному, ничего страшного. По ясному и голубому небу плыла куча нежных облаков, то и дело создавая небольшую тень. Здесь я всегда чувствовала себя дома, даже с родителями не было того же спокойствия. Они часто были уставшими и нервными, за это я их не виню. Наша семья славилась своей неуклюжестью и невезением. Иногда это были просто маленькие несчастья, но, как рассказывал папенька, это перерастало или однажды могло перерасти в настоящую трагедию. И, в любом случае, было неприятно, черная полоса казалась вечной.       Мрак. Не стоит о таком думать, в лес я пришла отдыхать и, может, собрать парочку нужных мне трав. Я встаю с мягкой подушки природы. На болотно-зеленом сарафане, на корсете с красной вышивкой и на выцветшей и желтоватой ткани рубахи видны новые небольшие пятна от пыльцы. Вздох. Я к ним привыкла, моя одежда всегда была испачкана растениями, за что меня частенько ругали родители, ведь леди всегда должна выглядеть опрятно. Но кому это они говорят? Кудрявой травнице? Интересно, как они представляют себе возможным, чтоб я была вечно опрятной девочкой, пока разгуливаю по лесу в поисках определенных трав и цветов? Я ступила в тень могучих деревьев, прерываемую лишь солнцем в промезутках листвы, ветки то и дело, что гладили меня по голове, запутывая и без того запутанные светло-русые кудрявые локоны. Пару раз я царапаю руку об ветку, мои длани всегда были в подобных мелких ранках от неосторожности и неуклюжести.       Блаженную тишину, прерываемую лишь завыванием легкого ветерка, прервал шорох из за дерева. Я подхожу ближе, доставая на всякий случай маленький ножичек из сумки. Это был заяц, оглядывающийся по сторонам, словно его преследовали. Заметив меня, он не ринулся прочь, наоборот, замер. Его черные глаза-бусинки смотрели в мои двухцветные, я не могла оторвать взгляд. Нас словно что-то связывало, безмятежность и одновременно с этим необъяснимая тревога обволокли меня. Я тонула в черноте глаз грызуна так, словно нахожусь в море… Море… Скала… Утес… Мне резко вспомнился ночной кошмар. Стоило только подумать о нем, как появилась лиса, что оторвала меня от глубины бусин. Она напала на жертву, перекусив ей горло. Кровь текла по её сомкнутой на чужой шее пасти. Трудно дышать, каждый похожий на друг друга сон всплывал в моей голове, накрывая волной того же животного страха, словно убили на глазах не зайца, а меня, снова. Я просто тяжело дышала, смотря уже в голодные, дикие и удовлетворенные глаза лисицы. Она так отличалась от существа во сне, но моя фантазия с легкостью вырисовывала образ так, что я не могла отделаться от липкого чувства тревоги.       Мне пришлось опереться о дерево, от чего лиса быстро среагировала и… убежала с жертвой в зубах, скрывшись за множеством деревьев.       Я, честной если быть, не помню, как добралась до дома. Все было, как в тумане, привел в чувство лишь громкий матушкин голос из родительской комнаты.       — Эгиль, ну нельзя так! – слезно молила мать. – Она же наша кровинушка, – задыхалась она.       — Милая, у нас нет выбора, – слышался усталый и нервный отец. Я подошла ближе к двери, ноги и руки еще немного тряслись от произошедшего в лесу. Они говорят про меня? – Я устал, милая, ты тоже, – на выдохе. – Мы отъезжаем через неделю в город на утесе. Предупреди Салем, – за дверью послышались плач и шаги. Я, зажав рот рукой, чтоб не ахнуть, побежала в комнату. Узнала что-то, что не должна, что не поняла. Зачем нам переезжать? Что нельзя со мной такого делать? Почему мама плакала, а голос отца был напряженный? Я закрыла комнату на щеколду и села у двери. Успевшая пройти тревога с новой силой стиснула меня, как пасть лисы во сне, начиная душить комом в горле. Руки неосознанно начали друг друга царапать, создавая еще больше ран рядом со свежими от веток.

***

      Маменька сказала об переезде на следующее утро. Выглядела она разбито, нет, даже это слово в полной мере её не опишет. Завтракали мы всю неделю в тишине, засыпали тоже. Дома не было ни болтовни не о чем, ни планов на день, ни ругани, ни слов любви. Мама словно держала тайну, что создал отец, пока тот утопал в вине. Я это чувствовала, но тоже не говорила. Не говорила, что знаю, хоть и не понимаю, не говорила, что замечаю их состояния. Неужели лишь из-за переезда они выглядели так, словно предали всех богов на этом свете? Вернее всего, это касалось того, что я не успела уловить. Это и тревожило.       Всю неделю я собирала травы, убегая от атмосферы дома и утопая в диком спокойствии леса. Ходила по городку, прощаясь мысленно с всем, что я когда-либо знала. Кошмары, на удивление, перестали сниться, словно получили желаемое.       Так мучительно и подобрался к нам тот день, когда мы покинем наш маленький мир.       Утро началось с хмурого, затянутого тучами неба. Словно природа плакала за меня, утопала в печали от изменений. Я всегда не любила новшества, они пугали, а тут предстоит полностью перекроить привычный распорядок дней. Окно распахнулось от ветра сильного, выводя меня из мыслей.       — Салем! - послышался из за двери отец. - Ступай завтракать, каша стынет, - с грустной нежностью закончил он и ретировался обратно на кухню. Я за ним. Комната, коридор, кухня. Никогда дом не казался чем-то таким родным и при этом чуждым мне. Каша, ранее сладкая и теплая, казалась пресной.       Городок никак не поменялся. Ранняя пора так же была шумна, отличалась лишь тем она, что сейчас все желали нам не доброго утра, а прощались. С улыбкой нам махали рукой, удачи желали прижиться в новом месте. Я не хочу уплывать. Не хочу покидать дом. Не хочу прощаться с лесом, который знаю, как пять своих пальцев.