Он умер сегодня

Золотые лучи закатного солнца проникали в комнату. Чёрными силуэтами на горизонте плавно летел косяк птиц. На дворе стояла глубокая осень, то самое время, когда такие закаты становятся редкостью, уступая место холодным ветрам и ливням. Тогда в такие дни люди семьями выходят на крыльцо и наслаждаются закатом, возможно, последним подобным закатом в году. Или идут гулять в парк наслаждаться временем с парой, родителями… или братьями. Форд, слегка дёрнувшись, отвёл взгляд от окна и уставился в почти полную тарелку джамбалайи с креветками. Весь мир мог наслаждаться душистым осенним вечером, но в доме Пайнсов царило молчание вот уже как минут десять после ухода гостей. Для отца даже такой день был лишь поводом пригласить пару выгодных для себя людей, похвастаться единственным оставшимся сыном и заключить какую-то важную сделку. А он, Форд, он даже не мог прикоснуться к еде. Да и имел ли он на это право? Сегодня, в днь смерти брата, он должен был быть рядом с ним, а не с тем, из-за которого это всё началось. Из-за которого это всё так закончилось. — Я пойду. Отец недоумённо посмотрел исподлобья, отрываясь от еды. — Уже? Форд не ответил. Поднялся со стула. Филбрик, опрокинув стопку виски, продолжал смотреть на сына с недоумением. — Что-то не так? — Я просто… Занят. Много работы. Тот продолжал сверлить его тяжёлым взглядом. — Ты не рассказал о своих успехах за последнее время. — У меня нет ничего нового из того, что было бы тебе интересно. Отец подозрительно сощурился, выпрямляясь на стуле. — Ты постоянно работаешь в послееднее время, но я не слышу ничего о тебе. Никаких результатов. Что с тобой стало после смерти брата? Форд ничего не сказал, однако от мужчины не ускользнуло то, как сын вдруг после этих слов сын вздрогнул всем телом. Он раздражённо вздохнул. — Что я говорил тебе о его смерти? Молчание. Форд не хотел об этом разговаривать. Не с ним. Всего год как холодное тело Стэнли покоилось в обьятиях смерти, а его семья уже пыталась его забыть. Непозволительно. Мерзко. Он взглядом окинул комнату. Та была совсем небольшой. Обычно тут были диван и телевизор, но в честь сегодняшней даты сюда переехал ещё и стол. Позже его опять уберут. Глааза невольно задержались на подоконнике — когда-то там сидела их мать. И они с братом вместе с ней. Стало горько. Форд отвёл глаза и посмотрел на телевизор. На тумбочке рядом с ним стояло выцветшее фото — они со Стэном на пляже, ещё детьми. Обнимаются и весело глядят в объектив. На миг захотелось улыбнуться старым воспоминаниям — но всего на миг, пока взгляд не набрел на фото Стэнли, оставшееся со старшей школы. Одно из тех немногих, где был его брат. Только его брат. Родители выбрали его из выпускного альбома и прилепили туда чёрную ленту, которая и дала сейчас брату погибшего болючую пощёчину. Почему он вообще стоит здесь? Почему до сих пор не ушёл? Раздражённо фыркнув, он собрался пойти прочь. — Мне пора. — И каждый раз так… — Отец налил виски и немного отпил. — Я начинаю сомневаться, что ты хоть что-то делаешь. Хоть как-то работаешь. Прошёл уже год, а ты до сих пор не пришёл в норму. Не удивлюсь, если мои догадки окажутся правдой. Форд, уже было дошедший до лестницы, остановился и круто развернуся. Что-то в речах отца задело учёного. — Какие догадки? — Спросил он, пристальным взглядом сверля мужчину, заставляя невольно и едва заметно стушеваться. Отец вздохнул, повёл глазами, снова отпил виски и, наконец, сказал: — Как будто я не знаю, что ты делаешь уже такое долгое время. Форд напрягся. Глаза забегали по комнате. Фото, подоконник, фото, тарелки, недоеденная джамбалайя, салатница из широкого слоя стекла, ложки, вилки, ножи, зонт-трость с золотым наконечником… — Каждый раз оправдываешь себя завалами, а сам, видимо, днями страдаешь по нему. — Странно, что ты — нет… — Едва слышно пробормотал учёный. — Ты же мужчина. — Продолжал отец, не слыша. — Сентиментальна твоя мать. Она женщина. Ты не должен позволять себе прохлаждаться, тем более из-за какого-то… — Он твой сын. — Голос Форда натянулся, едва не надорвавшись. Руки сжались в кулаки. — Он умер сегодня. — Он умер уже год как, Стэнфорд! — Собственное имя неприятно резануло уши. — Это, несомненно, прискорбно, однако ты знаешь, что он этого заслуживал. Форд почувствовал, как к голове приливает бешенство. Да как. Он. Смел. Как он смел выражаться так о том, из-за которого Форд не спал ночами? Как он смел обвинять кого-то, кого сам породил и сам обрёл на гибель? Да как у него только совести хватило… Костяшки побелели. Хотелось его ударить. Метнуть в него что-нибудь тяжёлое, избить, заставить признать вину… Но тогда отец закричит, а с заднего двора прибежит мать. Ему надо держаться. Иначе кто, если не он?... А отец тем временем продолжал: — Твой брат был ничтожеством, ничтожеством и умер. Ты же знаешь, он не был достоин ничего. Пока ты всего добивался умом, он пытался использовать грубую силу, как дикарь. А он и был дикарём. Он должен был пробиться в люди, но он вместо этого выбрал быть бездарем и наживаться на чужих знаниях. Он говорил, говорил… А форд слушал, слушал… В голове начало стучать. Хотелось заткнуть его… Перебить, заставить замолчать, заклеить пасть скотчем… Сознание помутилось от бешенства. Он невольно подошёл ближе. — А после ещё и связался с такими же бездарями, как он, которые ничего не добились в жизни и со своей грубой силой пошли ко дну. А этот за ними поплыл, как шав… Форд схватил увесистую салатницу и наотмашь ударил ей отца по лицу. Тот, глухо вскрикнув, повалился на пол. Вывалившиеся куски салата смешались с кровью. Форд не видел, откуда она текла. Картинка перед глазами расплылась, стала отдельными смазанными фрагментами. Перехватив посудину удобнее, он стремительно оказался рядом с телом и начал с силой разбивать ему лицо. В ушах шумело… Он не разбирал, крик это был или кровь, прилившая к голове, и, если уж крик, то отца или его собственный. Руки совершали одно за другим механическое движение. Все пальцы были в чём-то склизком. Удар, удар, удар, удар… Они сыпались бесконечно, до тех пор, пока руки не начали болеть, а потом продолжились. В очередной раз коснувшись головы, салатница выскользнула из рук учёного. Громкий высокий звон и то, как одна из рук по инерциии коснулась чего-то грязного, телесного, заставили его остановиться. В ушах сверлом звенела тишина. Форд бегал глазами по перетёртому в фарш лицу и пытался осознать, что произошло. Отец лежал перед ним. То, что когда-то было нормальным человеческим лицом, теперь покрывала кровавая река. Салатница, приобретшая рубиновый оттенок, валялась недалеко дном вверх. Последние лучи закатного солнцапроходили через неё, создавая эффект какой-то лавовой лампы. Раскиданное по полу блюдо было бордовым от кровавых подтёков и брызг. Мужчина поднял одну ладонь с пола и посмотрел. Рука дрожала. Вся она, до кисти, была сплошь в крови, смешанной с маслом. Густые капли падали на сюртук отца и пол. Со второй рукой было то же самое. Форд медлоенно встал и обвёл взглядомкомнату. Красное зарево заката заливало её кровавым морем. В доме царил такой бардак, которого никогда не было. Учёный медленно отвёл взгляд от окна и присмотрелся в мутное отражение на экране телевизора. Только сейчас он осознал, что на очка тоже была крупная стекающая капля крови. Тем глазом, которому кровь не препятствовала, он разглядел, что и его щёки, и одежда тоже в алой жидкости. Наконец, он начал осознавать то, что произошло. В голове всё ещё стучало, но теперь кроме внутреннего набата он слышал тикающие часы и уличный шум. В ноздри острожно прокрался режущий металлический запах. Он заставил Форда поморщиться, посмотрев на труп. У отца явно были какие-то заболевания в его возрасте. Подцепить что-то через собственную ранку не хотелось бы. Надо было это смыть… Форд прислушался. Матери не было слышно. Видимо, всё ещё на заднем дворе. А может, она зашла в дом, увидела, что творит её сын и побежала в полицию? В любом случае, задерживаться не было смысла. С главной опухолью всей его жизни было покончено. Он срезал её, выдавив весь гной из-под места, где она находилась, вот и всё. Форд кивнул собственным мыслям. Он всё ещё не осознал произошедшее полностью, но уже знал, что ничего не чувствует сейчас и ничего не почувствует позже. Ни сожаления, ни раскаяния. Всё ещё находясь в какмо-то пограничном состоянии между сном и явью, он прошёл в ванну и хорошо вымыл руки, умылся и помыл очки. Потом так же тихо, в абсоютном молчании, вышел и заглянул в комнату. Глаза пристально впились в безжизненное тело, проверяя, не шевелится ли грудная клетка. Не было необходимости пытаться что-то убрать и спрятать. Он сделал всё правильно. Если полиция повяжет его, он даст ей посадить себя. Лишь бы брат его дождался… Солнце смерило комнату последним кровавым отблеском и скрылось, дав сумеркам укрыть комнату от чёткого взора. Тело скрылось в самом тёмном углу, спряталось, подобно уродливому монстру. Форд спокойно спустился вниз и вышел на улицу. В лёгкие пробился свежий морской воздух, заменив собой тяжёлый, почти гнилой запах смерти. Форд прикрыл глаза. Надо было уходить. Если полиция его найдёт, он сдастся, однако до того момента он должен был скрываться, как мог. Он ровно выдохнул и зашагал прочь от дома. Перешёл дорогу и скрылся в темноте переулков. *** Техногенный гул криокамеры плавно стих. Рука с шестью пальцами в резиновой перчатке открыла дверь, выпуская на ружу морозный пар. Безжизненное мужское тело стояло, закрыв глаза. На ресницах и бровях осел иней, он же, подобно пыли, лежал и на длинных волосах. Бледная кожа оттенилась синей изморосью. Человек, открывший криокамеру, снял маску. Он выглядел в точности так же, как и заморозка. — Скоро ты оживёшь, Стэнли… Если всё получится, скоро… Форд Пайнс завороженно смотрел на своего брата ещё с минуту, а после аккуратно вытащил его труп из криокамеры и, положив на каталки, пошёл с ним к выходу из комнаты.