Омут

      Гедеон знал, что спрашивать про Омут сегодня — всё равно что тыкать палкой в змеиное гнездо. Взрослые и так на взводе: с утра мужики таскали из леса берёзовые ветки для костра, бабы плели венки, а старики шептались про воду и мертвецов.       Сегодня — Купала — самый длинный день в году; день, когда солнце, по словам, «купается в реках, а потом уходит на зиму». Но Гедеона больше интересовало другое: прячущееся. Травы обретают силу, русалки цепляют прохожих за подол, а на перекрёстках черти играют в кости чьими-то потерянными годами – как тут не заинтересуешься.       Деревня гудела, как растревоженный улей. Девки смеялись, бросая венки в реку – чей дальше уплывёт, та раньше замуж выйдет. Парни прыгали через костёр – кто выше, тот удачливее. Даже пьянчуги, обычно валявшиеся у порогов домов, сегодня важно шагали с пучком папоротника в руках — для защиты. Кому бы они могли быть нужны?       Но всё это было ерундой по сравнению с Омутом.       — Ты слышал, как Варвара орала вчера? – Люмьер чешет котелок и смахивает случайно венок. Гедеон подхватывает его и, почти развязав, натягивает ему через голову на шею. — Эй, больно! – щеки и нос пачкаются в пыльце, а некоторые ослабевшие васильки осыпаются на рубаху.       — Бедный-бедный, пожалеть тебя? – но обрывается, когда и ему Люмьер венок на шею спустить пытается. — Да прекрати ты. – бухтит и пытается по рукам ударить, но цветы застилают обзор. Вообще-то этот ему мама плела и нужно с ним осторожнее быть, а Люмьер со своими лапищами все испортит. — Что кричала-то?       — У воды кто-то ее звал, еле ноги унесла. – получается как-то смято.       — И ты ей поверил?         — Нет, конечно! – сразу горячо отвечает Люмьер. — Но отец сказал. – у рукав мнет, как будто говорить дальше одновременно и нужно, и стыдно.       — Да чушь это, говорю!        — Не чушь, дубина!         — Чушь! Нет там никого, мелких они запугивают, чтобы в воде не тонули. – и поправляет ромашку в чужом венке. — Может, это вообще лягушки были.       Люмьер кривится: старшие пусть и считают их детьми, но его родители говорили правду.       — Лягушки, — пробормотал он, — так же, как и ветер выл в прошлом году, когда у Марфы ребёнка подменили…       — Конечно подменили, – закатывает глаза Гедеон. — Так же как и мужа ее спаивает не она сама, а духи. – Люмьер хочет что-то сказать, но Гедеон его обрывает: — Давай сегодня на Омут сходим и убедимся сами.       — Сегодня? – сомневается Люмьер.       — Сегодня, – утвердительно кивает Гедеон. — Старшие заняты будут весь вечер, они даже не заметят, что мы куда-то ушли.       С одной стороны: идея хорошая – старики нравоучительно указательным пальцем махали и говорили, что в эту ночь «сама земля дышит мертвецами» и возможность доказать, что Гедеон олух, крайне высока, а с другой… а если правда кого-то встретят? Родители его по голове точно не погладят, ему еще и от тети Грейс прилетит. Да и опасно как-то. Сомнительно «от» и «до», но Гедеон его знает и, к сожалению, знает хорошо, а потому подкидывает хвороста в огонь вызывающим, дразнящим:       — Трусишь?       И этого стало достаточно:       — Я-то? Губу закатай. – а в кармане гвоздь железный сжимает: отец дал и наказал всегда с собой таскать. Да ладно, придут, посмотрят немного и уйдут от скуки назад. В конце концов, все самые темные ночи в прошлом ничем плачевным так и не оборачивались, хоть первый день колядок они в лесу проторчали почти до заката. Самое страшное из того дня – это, как потом их почти вся деревня отчитывала и запрягала работой ползимы. Сколько же у них потом руки от топора болели — страшно вспоминать, кажется, занозы они так все и не вытащили.       Солнце уже почти скрылось из виду. В отдалении от домов горел огромный костер: сегодня спать нельзя, а потому он будет сосредоточением всех. Незаметно прошмыгнуть в лес можно через хлюпкий забор двора сумасшедшей бабки: все бревна были собраны, а больше в этом конце селения появляться ни у кого желания не было — идеальный шанс для Люмьера и Гедеона.       Скрипящая калитка, ряды отцветающей клубники, а там и малиновый куст около отходившей доски и вот они уже в лесу.        Лес холодный, мрачный и колючий, Гедеон снимает венок и вешает его на руку, чтобы не потерять. На самом деле, найти Омут достаточно трудно – это запретное место и поэтому опознавательных знаков никто не оставлял: ни шарфиков не вешали, ни стрелки по дереву не вырезали, – но юноши постарше обожали шушукаться о нем достаточно громко, чтобы Гедеон знал, что от десятого дерева с руной нужно пройти версту в сторону хвоста созвездия похожего на воздушный змей.        Крапива жгла ноги и руки, а еловые ветки еще и царапали. Первая отметка, вторая, третья.       — Нас комары закусают раньше, чем мы на Омут придем. – возмущенно бурчит Люмьер, но по дороге собирает из папоротника и каких-то высоких сорняков букет. Как он будет объяснять матери, которой, скорее всего, и подарит его, Гедеону уже не терпится услышать это.        Восьмая, девятая, десятая руна и отсюда они уже должны двигаться по звездам. Благо, солнце скрылось окончательно и их можно рассмотреть, и благо, что они с Люмьером уже как-то раз заплутали с другой стороны леса, пока искали грибы, потому что иначе тетя Грейс бы не показала им, как именно ориентироваться по небу и не показала основные созвездия, в числе которых, благо, был воздушный змей.       Гедеон мычит какую-то песенку, а Люмьер тихо ругается себе под нос и считает вслух уханье кукушки. Шум деревни они перестали слышать еще на седьмой руне.       — Тридцать семь, тридцать восемь. – флегматично считает Люмьер и уже когда хочет предложить развернуться, потому что, ну, это скучно так долго идти, видит блеск Озера сквозь стволы. Наконец.       Омут встретил их молчанием. Вода черная и, хоть Луна позволяет даже орнаменты на рукавах досконально рассмотреть, совершенно не просматривается: она будто деготь. Туман мягко ее покрывает – не белый, а серый, с желтоватыми искрами, как от костра. Они подходят ближе и Гедеону кажется, что ветер, загоняющий туман на берег, шепчет что-то.       — Никого тут нет. – объявляет Гедеон и шагает ближе к воде. — Я был прав.        Что-то шевелится в кустах.        — Ненадолго похоже. – хмыкает Люмьер, но подходит ближе к Гедеону. Ой, во что они ввязались, ой, во что ввязались. — Это что?       Гедеон стоит на чьем-то следе: не похож на человеческий, не похож на звериный – что-то между.        — А тут их полно. Смотри. – и тыкает в почти дорожку от Омута, ведущую в направлении чуть правее, чем то, откуда они пришли.        Неприятный холодок пробегается по спинам. Нужно уходить. Гедеон крепче сжимает венок в руках и без слов уже разворачивается обратно в сторону деревни. Сзади доносится всплеск воды.         — Что ж, – нервно улыбается Люмьер: он-то видит, что выглядывает из воды и чего не касается туман, — Я был прав.       Гедеон грузно выдыхает, хватает его за руку и пока дергает на себя, смотрит в чернильную гладь. Девочка чуть старше них медленно подплывает ближе к берегу и смотрит на него так, что волосы на загривке встают дыбом, а по коже бегут толпы мурашек: он будто попал в капкан и выбраться — отвести взгляд — не получается. Длинные волосы с запутавшимися в них растениях со дна образуют вокруг нее ореол, а руки на которые она положила голову, когда подплыла к краю, неправильно синеватые и с кусками, как будто оторванной кожи. У нее проглядываются кости на плечах и, скорее всего, еще во многих-многих местах, которые скрываются нарядным белым платьем. Гедеон узнает ее – она улыбается. Неестественно, криво, хищно: она это поняла. В прошлом году она умерла, пока ее от рода отвязывали.        Искорок – почти звезд – в тумане стало слишком много и все они моргнули, когда Люмьер споткнулся о камень.        — Не уйдешь. – говорит она и голос ее отражается от дубов, его уносит с собой ветер и в такт словам ухает кукушка.         Еще как уйдет, уходит сейчас: разворачивает и снова дергает Люмьера за рукав. Сзади ударяет смех, а спереди — откуда-то из деревни — крик.       Листья, маленькие лужи, собравшейся росы – когда успела? – ямы, еловые ветви. Если шли сюда они бесконечно долго, то выбрались за, кажется, тридцать вдохов.       — Да, – выдыхает Гедеон, когда до шума деревни можно уже коснуться, — Ты был прав.       Люмьер хочет что-то сказать, но как только они выходят из леса, его хватают за руку, а он – Гедеона, и их тащат. В ушах почти звон от этого дикого забега, а их втягивают в новый круговорот, скорости которого еще буйнее, ярче и острее.       Костер потух. Хоровод крутится вокруг дотлевших углей, причем он дикий, еще более несуразный и беспорядочный, чем был когда-либо: люди не поют, не смеются, они кричат и визжат, ногти кого-то слева – Гедеон не может разглядеть, кто это: слишком темно и громко – впиваются так сильно, что, кажется, хотят разорвать в клочья и рукав, и кожу под ним.       — Отпусти! – но руку сжимают еще сильнее.       Круг беснуется, гудит, не дает ни вдохнуть, ни выдохнуть. Капля крови с предплечья течет по ногтям человека слева и Гедеону мерещится, что тот проходится языком по верхнему ряду слишком острых зубов. Он пытается рассмотреть чужие лица, но замечает лишь, как неестественно перекручена голова одного из стариков: она почти болтается как у тряпичной куклы, но он продолжает двигаться, двигаться, двигаться. Гедеон снова дергается, но чужие ногти вцепляются еще сильнее и рвут нашивки и кожу. Больно. Так не должно быть: орнамент плывет, греется и тускнеет.       Люмьер справа взвизгивает и разрывает их руки, чтобы достать гвоздь из кармана и ударить по руке сначала человека, держащего его, а после, потянув Гедеона на себя, и по руке кого-то слева. Гедеон слышит, как чужая кожа шипит и, кажется, плавится – он не собирается проверять.       Хоровод разорван, гул трещит в ушах, они снова бегут. Люмьер закашливается и прижимает свободную руку к ребру — Гедеон сильнее хватает его за руку и тащит в сторону дома с зажженным светом. Сзади что-то почти цепляет его за рубаху.        Дверь дома приоткрыта, Гедеон толкает туда сначала Люмьера, а после сам вваливается, спотыкаясь об обломок железного кинжала в пороге, и хлобыскает дверью. Последнее, что он увидел там, были глаза. Весь беснующийся круг смотрел на него и что-то улюлюкал.         Три вдоха на грани потери сознания и Гедеон оборачивается спиной к двери, когда Люмьер резко и неаккуратно падает рядом.       — Что, – вопрос теряется, когда Гедеон видит, что рука Люмьера, все это время прижимавшаяся к ребрам, кроваво-красная.       В углу что-то деревянное стукнулось об пол, а после снова тишина – не слышно ничего кроме хриплого дыхания Люмьера и мечущихся мыслей Гедеона о том, что делать дальше: взять свечу и проверить, кто (что) в углу или просмотреть, что там случилось с Люмьером. Хватает с ближайшей лавки ткань и кидает ее на ноги Люмьера, тот сразу прижимает ее к ране, и это максимум, который Гедеон сейчас может ему дать. В противоположном углу отскакивает железный блеск.       Отец Гедеона сидит на лавке, сгорбившись и уставившись в стену. В руках топор – чистый, но под ногтями засохло что-то темное, вязкое и отдающее красным.       — Пап? – Гедеон делает шаг вперед. — Что тут происходит?       Мужчина медленно повернул голову. Его глаза были нормальными — не стеклянными, не пустыми, как у тех, что за дверью. Но в них читалось что-то… неправильное.       Он молчит и это молчание давит. Люмьеру нужна помощь, но, похоже, отец оказывать ее не будет, а Гедеон не знает, что делать. За окном что-то и даже давать название этому Гедеон не в силах равно, как и думать о том, из-за чего всё это происходит. Случайность? — Они пошли в запретные земли и все пошло под откос.        Люмьер прижался к стене, сжимая рану на боку:       — Где хозяева?       Этот дом – ни семьи Гедеона, ни семьи Люмьера и что тут забыл Уильям – непонятно, размыто, неясно. Тот касается шеи и будто пытается что-то содрать: кожа расходится красными полосами – с ногтей ли, из-за ногтей ли?       — Они, – Уильям делает паузу, будто пытается выбрать правильное выражение. — Ушли. Все ушли.       И то, что казалось до этого момента, витающем в воздухе ароматом меда оборачивается кровью, сгнившим железом на языке. Колени у Гедеон почти подгибаются:       — Пап... что ты сделал? – Люмьер сбоку напрягается, но он уже бледнеет и полагаться на него бессмысленно. Гедеон даже думать не хочет, что полагаться на него в принципе нужно будет.        Мужчина резко встает, и в этот момент они увидели — его тень на стене не совпадала с движениями. Она была больше, чем должна быть, и её руки...

Её руки шевелились сами по себе.