Say it again

Тёмный коридор, забытый уголок дома, пропитанный запахом старой древесины и пыли. Издалека доносились приглушённые звуки смеха и веселья, но здесь, в этой мрачной тишине, всё вокруг словно растворялось, уступая место тяжёлым и неприятным мыслям. Чан стоял у двери, чуть приоткрытой, уже несколько минут, не зная, что делать, что сказать. Его рука тянулась к джинсовой куртке, но потом останавливалась. Не хватало решимости, будто тело не слушалось, боясь сделать шаг за порог этого дома, оставив всё позади. Внезапно сзади раздались торопливые шаги, и Чан почувствовал тяжёлую руку Джисона на своём плече. Всё остальное уже не имело значения. Он повернулся, встретившись взглядом с человеком, с которым когда-то всё было по-другому. В том мире, где их звезды сходились в одном танце, где каждое прикосновение означало что-то большее, чем просто жажда друг друга. Но теперь между ними был барьер, который они сами же и построили. — Ты серьёзно? Просто свалишь? — голос Джисона прозвучал как грубая ирония, но в нём скрывалась какая-то боль, которую Чан почувствовал сразу. Он всегда знал, что Джисон будет тем, кто не простит, не забудет. — Что ты хочешь? — Чан стиснул зубы, не отрывая взгляда от его лица. Внутри него бушевали эмоции, от которых было невозможно избавиться. Он знал, что не должен быть здесь, но что-то не отпускало. Джисон не сказал ни слова. Вместо этого он шагнул вперёд, прижимая Чана к стене. Он был чуть выше, его тело — мощное и уверенное — не оставляло Чану ни шанса на побег. — Ты всё ещё не понял, да? — его голос был тихим, но в нём была такая сила, что Чан не мог ничего ответить. Джисон запустил ладонь в его волосы, сжимая их в кулак. В глазах играло что-то опасное, что Чан знал слишком хорошо. Всё это было до боли знакомо. — Прекрати, — пробормотал он, пытаясь отстраниться, но парень уже был слишком близко, и его дыхание смешивалось с собственным. — Ты сам меня в это втянул, помнишь? — Джисон продолжал, его рука всё крепче сжимала волосы, а другая — опустилась на живот Чана, ощупывая ткань футболки. — Теперь молчи и чувствуй, как всё это снова происходит. Чан открыл рот, чтобы возразить, но что-то остановило его. Он не мог найти нужных слов, не знал, что будет, если он снова скажет что-то не так. Всё, что оставалось, это тянуться к Джисону, несмотря на то, что его сердце колотилось в груди. Он ненавидел его. И всё же, он этого хотел. — Всё ещё мне доверяешь? — спросил Джисон, его рука скользнула по телу Чана. Он не был уверен в этом, и даже не хотел быть уверен. Он просто знал, что эта ночь станет для них точкой невозврата. — Ну конечно, я всё вижу. Чан не мог произнести ни слова, и всё, что мог сделать — это закрыть глаза, когда Джисон опять потянул его за собой. Всё происходило слишком быстро, но в какой-то момент они оказались в ванной комнате, дверь была заперта, а шум снаружи всё утихал. Джисон не тратил время на разговоры. Он привёл всё в движение, злое и мучительное, словно пытаясь выжать из этой ситуации всё. Чан не мог сопротивляться. Слишком поздно было отказываться. Это было не о прощении, это было о силе, которая поглощала их. Они сталкивались лбами, их тела были тесно прижаты, и Чан не знал, где заканчивается его боль и начинается что-то другое. В его ушах стоял стук сердца, а грудь сжималась от ощущений. Но когда Джисон смотрел на него с этой насмешкой, пересекая ту границу, которую Чан выстраивал долгое время, он чувствовал всё — и стыд, и возбуждение, и бесконечную злость. Из гостиной доносились басы: глухие, вязкие, будто биение сердца у него в голове. Смех, хлопки дверей, приглушённые голоса — мир за дверью продолжал двигаться в привычном темпе, и никто не знал, что в ванной, за закрытой дверью, творилось что-то другое. Более дикое. Настоящее. Джисон опустился на корточки позади. Его ладони резко развели Чану ноги — без лишних вопросов, без намёка на нежность. Не спрашивал, удобно ли, всё решал сам. Чан даже не пытался сопротивляться. Просто уткнулся лбом в зеркало над раковиной, закусив губу до крови. Холод стекла пробирал до мурашек, но кожа и без того горела — от стыда, от алкоголя, от жара, который копился внутри с того самого момента, как он вновь увидел Джисона на вечеринке. Всё в нём сейчас было натянуто, как струна. Дыхание — тяжёлое, влажное. Воздух вокруг — будто приторный, густой, пахнущий потом, спиртным и чем-то ещё — чем-то, что Чан уже не мог выжечь из себя. Ему было жарко, липко, но отступить — немыслимо. Он чувствовал каждый дюйм пространства между ними, и этого уже было достаточно, чтобы низ живота сжался в предвкушении. И когда пальцы Джисона коснулись его — дразняще, но уверенно — Чан замер в предвкушении. — Уже готов, — хмыкнул тот, коротко, почти зло. — Вот ты, сука, нетерпеливый. Неужели дрочил на меня до сих пор? Или всё это для кого-то другого было? В груди что-то сжалось от унижения, от возбуждения, от того, как легко Джисон это прочитал. Ему не нужно было готовить его. Не нужно было ничего спрашивать. Он знал Чана, как облупленного. Резкий шлепок по бедру — звонкий, как пощёчина — заставил Чана дернуться. Тело откликнулось сразу, с предательской охотой, волна удовольствия вспыхнула внизу живота. Он застонал — приглушённо, растерянно. Он не хотел быть таким нуждающимся сейчас, но в этом было что-то правильное. Джисон встал, прижался всем телом и обхватил его за талию. Сильные пальцы вонзились в бока, и не было ни предупреждения, ни мягкости. Только толчок — глубокий, резкий. Чан зашипел сквозь зубы, невольно приподнялся на носках, и тут же — новый толчок. Сильный, как удар, так что раковина под ладонями скрипнула, а где-то в груди — лопнуло терпение. Из соседней комнаты донёсся чей-то смех, грохот, разбитое стекло — но всё это было не важно. Здесь, в тесной ванной, существовали только их тела, общий ритм и громкие стоны. — Потише, — рыкнул Джисон и без предупреждения прижал ладонь к пухлым губам Чана. Именно в этот момент всё стало невыносимым. Толчки — глубже, грубее. Он будто выжигал его изнутри, вбивался до предела. Чан мог лишь цепляться за край раковины, пытаясь уйти от чужих касаний, сдерживая сдавленный крик. Глаза защипало, и слёзы — крупные, горячие — покатились по щекам. Но не от боли. И не от стыда. От того, как это было правильно. Как он хотел этого, не признаваясь самому себе месяцами. А Джисон знал, ведь горячее тело в его руках буквально кричало об этом. Он знал, что Чан плачет не от обиды, а от переполняющего его наслаждения. От того, что его знают. — Вот так, — выдохнул он тяжело, на мгновение замирая внутри и сжимая бедра Чана до синяков. — Только попробуй коснуться себя. Чан, почти рефлекторно, опустил руку. Он был так близко, ему бы хватило одного прикосновения, стоило лишь раз толкнуться в собственную ладонь… И тут же — жёсткий захват, рука заломана, прижата к пояснице. — Я сказал, блять, чтобы ты себя не трогал. Новый удар обжёг ягодицу. И сразу за ним — толчок, особенно глубокий, от которого Чан захрипел. Мир на секунду снова наполнился звуками: музыкой, шагами, голосами. И только в промежутках между ними — тихие всхлипы, его собственное рваное дыхание. Запотевшее зеркало, тусклый свет, дыхание Джисона у шеи. Он двигался, не сбавляя темпа, глядя, как по спине Чана скатываются капли пота, как тело под ним выгибается, как дрожит каждый мускул, каждый нерв. Он знал, как доставить ему удовольствие. Помнил. Потому что только Джисон умел довести Чана до слёз — не болью, а наслаждением. И именно поэтому Чан терпел. Просил. Тянулся. Плакал. Чан не знал, где заканчивается тяжесть, и начинается облегчение. Всё смешалось — жар, пульс, звон в ушах от громкой музыки, и ощущение внутри, от которого дрожали ноги. Он сходил с ума от этого сладкого ощущения наполненности, которое тёплой пульсацией пробирало до костей. Словно они становились единым целым. Чан не двигался — не потому что не мог, а потому что боялся, что всё прервётся. Ему так нравилось быть полностью раскрытым для Джисона, только для него. — Сжимаешься, как в первый раз, — выдохнул Джисон, глухо, будто сам себе. В голосе — никакой нежности. — Ты ведь так это любишь, да? Чтобы тебе не оставляли выбора. Грубо брали, как шлюху. Давай, скажи, что тебе это нравится. Чан мотнул головой, стиснул зубы. Джисон не стал повторять. Просто схватил его за волосы и резко дёрнул назад, заставив запрокинуть голову. Их взгляды встретились в зеркале — и Чан впервые за долгое время был таким… Настоящим. Без маски безразличия, потерявший контроль. С влажными глазами, приоткрытым ртом, покусанными губами, и шеей, на которой не осталось живого места. — Скажи, — повторил Джисон тихо, почти ласково, и толкнулся снова, чтобы выбить воздух из лёгких. — Мне... — Чан закашлялся, проглотил всхлип. — Мне это нравится. — Ещё. — Мне это, блять, нравится, — выдохнул он наконец, сдавленно, с злым рыком, как будто сам себе не верил. — Пожалуйста… Джисон не ответил. Только поцеловал его в плечо и ускорился. Толчки стали рваными, с тем нарастающим безумием, которое приходит, когда уже не можешь остановиться. Ладонь снова зажала рот Чана, заглушая стоны, которые становились всё отчаяннее, всё ближе к крику. Тело наполнилось напряжением, которое начало расползаться от низа живота к конечностям, заставляя выгнуться и замереть на мгновение. Чан зажмурился, дрожь прошла по позвоночнику, и вдруг его накрыло волной — слишком неожиданно, без возможности хоть как-то подготовиться. Ладонь лишь слегка приглушила громкий стон, и слёзы покатились из глаз густо и бесстыдно. Джисон стиснул зубы, почти на автомате делая последние толчки. Убедился, что парень затих, и вернул руку на его бедро, оставляя на нежной коже отпечатки пальцев. Его стоны слились с басами вечеринки, которые будто стучали в стены — в такт, в унисон, в ритме одного безумного, безрассудного желания. Чан лишь тихо захныкал, чувствуя, как внутри него разливается тепло. *** Джисон уже стоял у двери, спиной к нему, будто бы хотел уйти — и не оборачиваться. Он медленно выдохнул, ладонью провёл по лицу, словно стирая с себя весь этот момент. Но Чан всё ещё сидел, прислонившись к стене, полуголый, вонзающий взгляд в потолок, не в силах даже пошевелиться. Не от усталости — от этой беззвучной обиды внутри, той самой, что месяцами копилась на языке, но так и не вырвалась словами. — Гори в аду, — прохрипел он наконец. Джисон застыл. — Я и так тут, — коротко бросил он, наконец повернувшись лицом. И в этом была та самая усталая жестокость, которой они так долго друг друга мучили. — Не притворяйся, будто ты не хотел. Ты дрожал весь, Чан. Ты чуть не кончил, пока я только расстёгивал тебе джинсы. — Замолчи, — Чан резко встал, хватая его за ворот футболки. — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя… — Ненавидишь? — усмехнулся Джисон. — Не ври хотя бы себе. Ты так не умеешь. — Ты, сука, разрушил меня, — голос Чана надломился. — Раз за разом. И я всё равно... — Что? — прошептал Джисон, придвигаясь вплотную, так что его губы почти касались уха Чана. — Всё равно хочешь меня? Всё равно готов под меня лечь? Хоть сейчас? Чан отшатнулся, не желая лишних прикосновений. Он выглядел так же, как чувствовал себя: разъебанным. В прямом и переносном смысле. — Прекрати. Ты думал, я всё ещё буду лежать в ногах, как раньше? — он шагнул ближе, держась за раковину, чтобы не выдать дрожь. — Что ты можешь просто вломиться в мою жизнь, в моё тело, и ничего? Разве ты не слышал, что я говорил? Что я устал, Джисон? — Ты говорил много чего, — ответил Джисон тихо, — Но я видел, как ты уходил от меня каждый раз, когда я пытался быть рядом. Ты боялся, что я изменюсь, что перестану быть тем, кто тебе нужен. — Я боялся... — Чан глухо прошептал. — Боялся, что ты оставишь меня, потеряешь интерес. Что ты уйдёшь, потому что захочешь другого. И... Наверное, я сам решил уйти первым, чтобы не дать тебе такой возможности. — А я не хотел никого другого, Чан. — Джисон шагнул вперёд, глаза горели. — Ты, блять, просто отвернулся. Собрал свои вещи и ушёл от меня. Я думал, ты забыл обо мне. Что я для тебя просто прошлое… — Я не забыл. И никогда не забуду. Но мне было больно увидеть, что ты двигаешься дальше, а я стою на месте, разрываюсь между тем, чтобы забыть тебя, и желанием вернуть всё обратно. Джисон медленно поднял руку и провёл пальцами по щеке Чана, будто проверяя, реален ли этот момент, не сон ли это. Его взгляд смягчился. — Я устал от этого дерьма, — прошептал он. — От постоянных пряток и отговорок. От того, что мы оба боимся… Всё испортить. И делаем этим только хуже. Но… Если ты хочешь, мы могли бы… Чан глубоко вдохнул, чувствуя, как сердце начинает успокаиваться. Он взглянул прямо в глаза Джисона — те самые глаза, которые так много значили, которые заставляли его гореть и рушить собственные стены. — Может, ты и прав, — сказал он мягко. — И да, мы можем, эм… Попробовать. Но только если ты будешь рядом, даже когда станет страшно. Джисон замер. Он смотрел на Чана с такой надеждой, словно впервые за долгое время действительно поверил, что ещё есть шанс. Боялся двинуться, боялся разбить это хрупкое чудо, но сердце громко требовало верить. — Ты правда хочешь? Джисон? — Хочу, — ответил тот, улыбнувшись горько. — Но только если ты не будешь прятаться. — Не буду. Ноги Чана вдруг подкосились — усталость, напряжение и, наконец, облегчение брали своё. Он не удержался и едва не рухнул, но Джисон мгновенно подхватил его, крепко прижимая к себе. Парень расплавился в тепле сильных и надёжных рук и обнял Джисона в ответ, словно боясь отпустить. Они замерли в этой тишине, прерываемой лишь их сердцебиениями. Грохот вечеринки за стеной превратился в далёкий, незначительный шум — здесь, в этом уединении, существовали лишь они и хрупкая надежда на то, что теперь всё будет в порядке.