порошок

Воздух пропитан запахом гари, дешевого фастфуда и чего-то химического, что въелось в стены этого района навсегда. Где-то за углом орут панки, из подворотни доносится хриплый смех, а в переулке за мусорными баками уже третий час торчит Стив — местный барыга с вечно недовольным лицом и сигаретой, прилипшей к губам. Он знает всех и вся в этом дерьмовом квартале. Знает, кому можно впарить разбавленную дрянь, а кто раскусит — и тогда придется либо отгребать, либо убегать. Но Стиву плевать. Он здесь, пусть и в окружении из пустых шприцов и смятых пачек Мальборо. И вот, как по расписанию, из темноты выныривает Джимм — тощий, с липкими от лака волосами и глазами, в которых уже наполовину стерта грань между "нормально" и "накроет через пять минут". — Стив… — его голос похож на скрип несмазанной шестеренки. — Опять без денег? — Стив даже не поворачивается, просто выпускает дым в промозглый воздух. Джимми нервно облизывает губы, пальцы теребят потертую куртку. Он знает, что сейчас будет, но ему уже все равно. — Ну… может, в долг? Стив наконец поворачивается, оглядывает его с ног до головы, и уголок рта дергается в усмешке. — Ты же знаешь правила. Денег нет — есть другие способы. Джимми закусывает губу, но кивает. Он уже проходил это. Много раз. Стив отбрасывает окурок, хватает его за руку и затягивает в подворотню. Где-то вдалеке воет сирена, но всем плевать. … Джимми чувствует, как ладонь Стива сжимает его запястье слишком крепко — так же, как в тот первый раз, когда он еще не знал, чем всё обернется. Где-то в глубине, под слоями химического тумана в голове, шевелится что-то теплое и липкое — страх. Он думал, что привык. Думал, что тело уже не его, что можно просто выключиться, пока Стив делает свое дело. Но нет — каждый раз как впервые. Каждый раз он боится. — Расслабься, — Стив дышит ему в шею, и от этого голоса по спине бегут мурашки. — Ты же сам пришел. Джимми сжимает зубы. Он не хочет. Но хочет то, что будет после. Ту пустоту, где нет ни страха, ни стыда, ни этого мерзкого ощущения, будто он продал кусок себя, которого уже не вернуть. — Может, в другой раз… — он пытается вывернуться, но Стив только смеется — хрипло, беззлобно, будто слышал это тысячу раз. — Нет у тебя "другого раза", — пальцы впиваются в бедро, и Джимми закрывает глаза. Джимми всегда плачет. Стив уже привык — он даже не обращает внимания на эти тихие всхлипы, на то, как Джимми кусает собственную руку, чтобы не ныть громче. Слезы капают на замызганный матрас, впитываются в ткань, будто их и не было. — Ты как девчонка, — бросает Стив, затягиваясь сигаретой. — Каждый раз одно и то же. Джимми не отвечает. Он ненавидит себя за эти слезы, за дрожь в коленях, за то, что не может просто заткнуться и терпеть. Но хуже всего — то, что он снова придет. Потому что скоро начнется ломка. Потому что через два дня он будет готов продать душу, лишь бы не чувствовать, как тело разрывают невидимые крюки. Потому что достоинство — это роскошь для тех, у кого нет зависимости. Стив встает, потягивается, бросает ему пакетик с порошком. Джимми хватает его дрожащими руками, и на секунду его лицо искажает не то благодарность, не то стыд. — До завтра, — говорит Стив у двери, когда Джим быстро уходит даже не оглядываясь.