Не для чужих ушей.

Она не знала, с чего началось. Может, с его руки, скользнувшей по голой спине, когда она потянулась за чашкой. Может, с того, как он посмотрел: лениво, хищно, будто знал, что она сдастся. — Ты думаешь, если я заболела — у тебя больше прав? — пробормотала Се Ми, не глядя на него, пока доставала хлеб из пакета. — Нет, — он шагнул ближе, почти не касаясь. — Но ты в моей футболке. На моей кухне. И пахнешь мной. Это вообще законно? Она резко обернулась, прищурилась. — Звучишь как маньяк. — А ты как та, кто всё равно останется. — Кто сказал? Он молча обнял её за талию, подтянул ближе, к краю стола. Прикосновения были неторопливыми, тёплыми, как будто он запоминал. Как будто некуда спешить, кроме как к ней. Се Ми вдохнула, не отводя взгляда. Лицо близко, нос к носу, губы почти касаются. — Ты всё ещё хочешь кофе? — прошептала она. Он провёл пальцем по её щеке, по контуру губ. — Уже нет. Она не ответила. Только пальцы сжались на его руке, голова чуть наклонилась — и всё закружилось. Тишина в квартире стала напряжённой. Воздух тёплый, руки жадные, движения — будто они танцуют вслепую. Всё замедлилось: их дыхание, её лёгкий смешок, когда он поднял её чуть выше, и как затрепетали пальцы у неё на шее. Никаких слов. Только тепло. Только нужность. Только то, как он смотрит в глаза, даже когда целует, будто говорит ей что-то важное. А потом… Пик. Она замерла. Глянув через плечо, заметила экран телефона — тот, что лежал рядом на столе. Моргнул. Зависла надпись: Голосовое сообщение отправлено… Се Ми медленно подняла взгляд. — Ты... случайно задел? — голос хриплый. — Я думал, это ты… — Нам Гю отстранился на секунду. Посмотрел на экран. — Кому?.. Она уже знала. Уже чувствовала. Там было написано: 엄마. Мама. Пауза. — Ну, — выдохнул он. — Приятного ей... прослушивания? Се Ми посмотрела на него. Несколько секунд — молчание. Потом вдруг фыркнула. Губы дёрнулись, потом ещё. И она рассмеялась. Хрипло, зло, растерянно. Он подхватил. — Вот это, — сказала она, смеясь, — это будет в топ-3 самых неловких моментов в моей жизни. — Надеюсь, секс хотя бы войдёт в топ-1? — Надеюсь, мама нас из семьи не вычеркнет. — А если вычеркнет… ну что ж. Я твоя новая семья. Безумная. Горячая. Не умеющая обращаться с телефоном. Она всё ещё смеялась, запрокинув голову ему на плечо. Он гладил её по спине. Телефон молчал. Пока. Прошло почти полчаса. Кофе давно остыл, как и чайник, забытый на плите. Они сидели молча — Нам Гю на стуле, растрёпанный, в футболке наизнанку, а Се Ми, уже натянувшая шорты и закутавшаяся в плед, уткнулась в телефон. На лице у неё не было ни злости, ни страха — только это отвратительное, медленно нарастающее чувство. Стыд. Молчаливый, въедливый, настоящий. Она, наконец, открыла диалог. Долгое, тяжёлое касание по экрану — удалить для всех. Мгновение — и сообщение исчезло. Но не прошло и минуты, как экран снова мигнул. 엄마: “Мне теперь глаза святой водой поливать или радоваться, что ты, наконец, не одна?” Се Ми тупо уставилась в экран. Потом — короткий стон. Потом — подушка в лицо. Нам Гю с ленивым интересом взглянул на неё из-за стола, всё ещё жуя холодный тост. — Она ответила? — голос у него был почти невинный. — Ты не хочешь знать. Он облокотился локтями о стол, подбородок на кулаке. — А знаешь… — начал он, с тем самым выражением лица, от которого у Се Ми каждый раз начиналась нервная дрожь, — надо было ей видео прислать. — Что? — она вынырнула из подушки. — Ну, серьёзно. Информативнее было бы. Сразу видно: эмоции, техника, вовлечённость. Прямое доказательство, что ты счастлива. Она уставилась на него с таким лицом, будто сейчас метнёт в него кружку. Он поднял руки: — Ну да ладно. Возможно, и правда травма на всю жизнь. Хотя, по реакции, она вроде как гордится? Се Ми прикрыла лицо ладонями. — Я не знаю, что хуже. То, что она услышала, или то, что ты это так легко обсуждаешь. — Слушай, ты заорала моё имя с таким чувством, будто мы Нобелевку получали. Я вообще-то горжусь. — Замолчи. Просто… замолчи. Он подошёл, сел рядом, притянул её за плечо. Она пыталась сопротивляться — как обычно, слабо, без злости. — Ты понимаешь, что она мне это потом припомнит? На ужине. При отце. При бабушке. При собаке. — Тогда и собака будет в курсе, что у тебя всё хорошо. Что тебе любят. И делают это качественно. — Нам Гю… — Всё. Всё-всё, — он обнял её крепче, пряча улыбку в её волосах. — Молчу. Правда. Но я всё равно сохраню это в памяти.  Телефон снова завибрировал. Се Ми закрыла глаза. — Боже, нет. Только не снова. 엄마: “Убедительно, конечно. Но в следующий раз поставь телефон подальше. Микрофон захлёбывался.” Она застыла. Нам Гю, заглянув в экран, чуть не подавился чаем. — Она это сказала?! — Замолчи. Просто… удуши меня подушкой. — Я… я не могу... — Нам Гю сполз на пол, задыхаясь от смеха. — Твоя мама жёстче, чем я думал. Её надо в армию. Се Ми прикусила губу. У неё горели уши, щёки, и где-то в глубине души — она боролась между унижением и… признанием: это было чертовски смешно. — Если она когда-нибудь скажет об этом при моих друзьях — я откажусь от фамилии. — Тогда бери мою, — ухмыльнулся он, всё ещё лёжа на полу. — Я официально беру тебя на поруки. Как человека, способного за минуту записать аудиопорно родне. Она швырнула в него подушкой. Он поймал. — Спасибо, любимая. Я как раз хотел лечь обратно на пол и вспомнить те утренние звуки. — Охренеть ты романтик. Она встала, закрутилась в плед, как в кокон, прошлась по кухне и сказала через плечо: — Если она завтра пришлёт мне эмодзи с аплодисментами, я подам в суд. На тебя. — За что? — За моральную травму. И за то, что ты такой… самоуверенный придурок.