marigolds' bounty

      Сонхва одёрнул коня на краю турнирного поля, тяжело дыша. Полуденное солнце палило, заставляя латы сиять невыразимо ослепительно. Под ними кожа горела пожарищем, а сердце рьяно стучало в груди. Руки ещё ощущали толчок сломавшегося копья, как и полученный удар. Соперник вразвалку поднимался на ноги, а вокруг уже гремели восторженные крики толпы.        Рыцарь медленно поднял забрало и направил взгляд к трибунам, пытаясь отыскать знакомую фигуру среди цветастых знамён и развевающихся флагов. Лорд Хонджун возвышался над толпой, его янтарно-золотистый дублет и бархатный плащ с цветочной вышивкой притягивали всякий взгляд. Бронзовый венец на его голове ловил солнечные лучи, изящно льстя хозяину турнира.        Их глаза встретились: лицо лорда выражало сдержанную гордость, но никаких особенных чувств Сонхва на нём не углядел. Лишь предписанная, пусть и тёплая, улыбка. Даже не улыбка — приподнятые уголки губ. Нутро рыцаря сжалось от разочарования. Ему нестерпимо хотелось хотя бы намёка на то, что его персона значит для лорда Кима нечто большее, чем очередной успех на турнире, которым он будет хвалиться в гостиной для господ.       «И вот снова победа», — безрадостно подумал он, сделав глубокий вдох и опустив забрало, чтобы скрыть своё расстройство, пока объезжает арену. Быть может, он бы был счастливее, если быть потерпел поражение.       Поле стихло. Пыль ещё не осела над местом, где пару минут назад оппонент Сонхва лежал на земле, сбитый из седла точным ударом. Аплодисменты гудели волнами, восхищённые и неутихающие. Все смотрели на него — но он смотрел поверх них, на трибуну.       На возвышении, под навесом бархатного балдахина, лорд Хонджун поднялся со своего кресла. Его позолоченный плащ трепетал на ветру, словно знамя, тяжёлая цепь с драгоценными камнями внушала почтение, сродни благоговейному. Лицо лорда твёрдое, благородно непоколебимое. Чуть позади, слуга в тёмно-охристой котте поверх чёрной рубахи что-то говорил лорду, и Хонджун слушал его вполуха, пока взгляд его проходился по ревущей толпе.       По приказу лорда, выраженного в коротком жесте, барабанщик отбил торжественную дробь. Все мигом затихли. Хонджун вышел на край трибуны.       — Сэр Сонхва, — произнёс он громко, голос его был словно разящий клинок, ясный и невозмутимый, — ваша победа безупречна. Ваша доблесть — вне всяческих сомнений. Ваша честь озарила этот турнир.       Сонхва подъехал ближе, остановил жеребца и спешился, чтобы поклониться. Он поднял лицо вверх, к звонкому голосу. Сердце билось, словно он был всё ещё в бою. Трепетно и нетерпеливо ждал признания своих заслуг.       Хонджун вынул из рукава багрово-золотой платок, вышитый бархатцами и тигровыми полосами, и без колебаний протянул его слуге.       — Передай, — кивнул он.       Мастер Сан шагнул вперёд, склонился к перилам трибуны и бросил платок вниз. Точно, чтобы тот упал к ногам рыцаря с пышным синим плюмажем.       Рыцарь не двинулся с места немедля, не поверив увиденному. Всё же выпутавшись из разочарованного оцепенения, он наклонился, поднял платок и сжал его в ладони. Глаза его вновь поднялись на трибуну. Лорд всё ещё стоял, взгляд равнодушно прямой.       — Носите его с достоинством, сэр Пак, — звонко молвил Хонджун, — вы это заслужили.       Ни тени улыбки. Ни кивка. Ни тёплого слова. Неукоснительно протокольно. И тошнотворно пусто.       Сонхва склонил голову и произнёс глухо:       — Это честь для меня. Милорд.       Не стал повязывать или прятать платок. Лишь сжал его в руке, словно напоминание. Или упрёк. Забравшись на коня, он браво развернулся в сторону грядущего праздника, где он снова будет наедине с мыслями о несбыточном.       Палатка подрагивала от поднявшегося ветра. Снаружи сошёл на нет шум турнира, только редкие шаги и приглушённый смех доносились издалека — оттуда, где начинался пир.       Оруженосец Сонхва осторожно расстегнул ремни на нагруднике своего господина. Металл тёплый от тела, а кожа и волосы рыцаря пахли потом и солнцем. Он сидел неподвижно, позволяя разоружить себя. Устало склонил тяжёлую голову и замер, как статуя: прекрасная, гордая, молчаливая. Сегодняшний день начался ещё на рассвете, да и в ушах не прекращало звенеть от последнего заезда.       Юнхо осторожно снимал одну латную пластину за другой, внимательно осматривая каждую царапину и синяк на теле своего рыцаря. Юноша был одет скромно, в простую серую тунику, но его быстрые и уверенные движения выдавали умелого и надёжного оруженосца.       — Милорд, вы сегодня были неподражаемы, — тихо сказал Юнхо, осторожно убирая повреждённый доспех в сторону. Повезут его таким домой. Кузнецы здесь ни к чёрту.       Сонхва слабо усмехнулся:       — Можешь не льстить, Юно. У меня плечо знатно онемело от удара и не прошло до сих пор. Тот последний был слишком силён, чёрт бы его побрал. Медведь в латах. Такой и палкой уложит кого угодно.       — Но не вас.       — До чего же ты угодливый стал, — ворошит его чернявые волосы с выдохнутой улыбкой, шутливо оттянув его голову, — надо получше прятать тебя от света.        — Вы и слова не произнесли после победы, я думал… вы будете рады.       — Рад, — не скрывает горького ехидства, — я рад, что никто не вспорол мне грудину. Воистину недурно.       Юнхо усмехнулся, но тут же осёкся.       — Лорд… он ведь вас выбрал. Столько рыцарей, а платок достался вам. Вы — фаворит. Это…       — То был предписанный жест, без лишних слов, без искры взгляда. Он даже не подошёл к перилам. Просто… отправил слугу. Будто подать вино. Или отмахнуться от мухи.       Оруженосец замер, не понимая, что сказать в ответ.       — Но все смотрели, — наконец неуверенно произносит он, — все увидели, что это вы. Зал украсят вашими цветами. Разве этого мало?       Рыцарь опустил голову. На виске проступила тонкая жилка.       — Мало, — выдохнул он, — когда ты сражаешься не за награду и не за славу… а за то, чтобы один человек заметил тебя… тебя, не твою стойку, не точность удара, искусность доспеха или масть лошади… а он всё равно смотрит мимо — этого мало.       Юнхо смолчал. Он снова не знал, что сказать. Он гордился Сонхва. Видел его силу и редкую грацию, бесстрашие и решимость, и не понимал, почему всего этого было недостаточно для самого рыцаря. Преданному оруженосцу это виделось пределом мечтаний.       В тишине он стянул рубаху с усталого тела и склонился над господином, зачерпнув пальцами вязкую мазь.       — Я думал, — виновато говорит он, касаясь пунцового пятна на коже, — что быть замеченным — это когда смотрят все. А не один.       Сонхва поднял взгляд на него:       — Ты ещё юн, многого не понимаешь, — подставляет ноющий бок под его руки, — бывает, хочешь увидеть один-единственный взгляд, от которого кровь забурлит. Все остальные тогда — просто шум.       Юнхо хотел понять хозяйскую кручину, чтобы знать, как её унять. Но что-то в словах Сонхва казалось ему чересчур тяжёлым. Тем, что понимать было страшно. Тем, что способно было изменить известный ему мир, лишить его привычного уклада. Поэтому он не стал вдаваться в расспросы и просто продолжил натирать мазью плечо мессира. Впервые не зная, чувствует ли он гордость за своего рыцаря… или жалость.       Зал сиял огнями сотен свечей, факелы бросали трепещущие блики на высокие каменные стены, селили глубокие тени в сводах. Шум пира гудел в ушах, как после боя: весёлый, глоточный, густой от голосов и вина.        За длинными столами пировали знатные и не слишком гости, блюдо сменяло блюдо, пахло печёной дичью, жареной поросятиной, мёдом и специями. Менестрели перебирали струны, а слуги бесконечно сновали меж скамей, появляясь и отступая, как прилив подле скалистого берега.       Сонхва сидел ближе к центру зала, на почётном месте. Его кубок был полон, блюдо — тоже. Его имя бесперебойно звучало в тостах, его щит с высеченным цветком василька выставлен на самом видном месте — под ярким знаменем турнира.        Но в глубине зала, под куполом тканых подвесов, за высоким столом сидел лорд Ким — расслабленно властный, одетый ещё пышнее, чем днём. Он не смотрел на него. Даже случайного взгляда не оборонил ни разу. Будто прикладывал к этому усилие.       Рассеянно, но оттого не менее ослепительно, Сонхва улыбался в ответ на поздравления, а сам незаметно поглядывал в сторону лорда, пытаясь понять его мысли, надеясь уличить его в чем-то окромя равнодушия. Но тот был занят беседой с другими гостями, его лицо выражало неглубокое вежливое удовлетворение происходящим. Рыцарь надеялся, что хотя бы в этот вечер, после столь значимой и нелегко доставшейся победы, лорд наконец удостоит его личным вниманием. Но он ограничился лишь поздравлением, к которому его обязывали порядки:       — Сегодня мы чествуем сэра Сонхва, лучшего из рыцарей! — громко провозгласил лорд, поднимая золотой кубок. — За его мужество, честь и победу!       Зал разразился одобрительными возгласами. Сонхва сдержанно кивнул в знак благодарности, поднимая свой кубок и делая глоток терпкого вина. Но в глубине души его мучило ощущение зудящей пустоты: ему отчаянно хотелось признания, которое вышло бы за рамки сухой церемониальности. Самой крохи. Он служит его дому второй год, неизменно славит его имя, но, кажется, любой в этой зале получил к себе больше благосклонности от Хонджуна, чем рыцарь печального образа в дублете цвета полночного неба.       Юнхо стоял чуть позади и сбоку, как и подобает оруженосцу. Он наблюдал за тем, как взгляд Сонхва снова скользнул к лорду в пустой надежде, что он повернёт голову. Но тот лишь сказал что-то мастеру Сану, который наклонился к нему с кубком, и улыбнулся кому-то другому, хитро покачав пальцем, украшенным кольцами с крупными камнями.       Юноша не сдержался, не в силах молча наблюдать за мукой господина:       — Милорд, — прошептал он, склоняясь, — может, он просто… не хочет делать это на людях?       Рыцарь даже не повернулся.       — Что — это?       Он понятия не имел. Ляпнул первое, что в голову пришло, утешения ради. Всё-таки негоже победителю турнира сидеть выстывшим от печали.        — Не знаю, — оруженосец понизил голос, будто в том был какой-то стыд, — но, может, он и правда... не умеет смотреть прямо?       — Он смотрит прямо на всех, кроме меня, — тихо парировал Сонхва, отведя спину назад так, что их волосы соприкоснулись, — сам погляди.       Послушно подняв глаза, Юнхо увидел, как лорд наклоняется к молодому графу с противоположной стороны стола, что-то говорит, даже смеётся, и… на мгновение касается его руки. На то Сонхва усмехнулся беззвучно. А оруженосец почувствовал, как напряжение натягивает тело его рыцаря тетивой.       — И вот я снова гость, которого пригласили ради украшения. Ради доброй славы дома тигра и бархатцев и устрашения его недругов. Может, только что меня выторговали и скрепили сделку.       — Вы ведь всё равно победили всех, кто бросил вам вызов, — возразил Юнхо упрямо, — всё это… оно ведь того не умаляет.       — Не умаляет, просто делает пустым. Бессмысленным.       Пир шёл на убыль, но шум не стихал, просто стал вязким и прелым, как передержанное вино. На столах догорали свечи, аромат мяса сменился сластями, специями и дымом от очага.       Сонхва сидел, не двигаясь, будто всё происходившее его совсем не касалось. Молча следил за фигурой лорда — тот почти не менял выражения лица, говорил мало, но слушали его внимательно. Ни разу не поднял взгляд дальше своего стола, за которым сидел. Ни разу не посмотрел на своего победителя. Юнхо так и стоял подле, стараясь не шуметь, пока менял кувшин с вином или поправлял подушку за спиной рыцаря.       Кавалер васильков медленно крутил в пальцах кубок и собирался сделать очередной бесцельный глоток, когда за ним возник мастер Сан. Как всегда, легко и бесшумно, даже ключи на его поясе каким-то чудом не звенели. Бережно держал в руках богато украшенный ларец.       — Милорд Сонхва, — мягко произнёс он, чуть склоняясь вперёд и ставя дар на стол перед рыцарем, — лорд Ким просил передать награду. В знак признания вашей победы и восхищения вашим мастерством.        Сонхва медленно поднял взгляд на слугу. Вежливая улыбка Сана была вполне искренней. Но он ни разу не видел, чтобы его лицо выражало что-то кроме благожелательности.       — Благодарю вас, мастер Сан. Как жаль, что восхищение было не настолько грандиозным, чтобы удостоить меня аудиенцией.       Тот ожидал подобных слов и, не потеряв и толики самообладания, улыбнулся, ответив вкрадчиво бархатно:       — Лорд Хонджун счёл, что моё присутствие будет менее навязчивым. Он очень ценит вас, милорд, но не хотел прерывать ваше общение с другими гостями.       Сонхва с досадой отвернулся, не скрывая задетых чувств. О, эта пустая болтовня высшего света… как мастеру Сану самому не тошно извергать её из своих уст.       — Очевидно, лорд не очень внимательно следит за моим вечером. Я ожидал другого. Но поблагодари его от моего имени, мастер Сан. Он воистину великодушен.       — Милорд, уверяю вас, в его поступке не было пренебрежения. Лорд глубоко уважает вас…       Сонхва поднял руку, останавливая дальнейшие слова Сана. Боль, выплывшая из-под повязки, догнала его позже.       — Довольно. Я не сомневаюсь в добрых намерениях лорда. Я лишь ошибся в своих ожиданиях. Передай лорду, что я признателен, — он взял ларец, но не заглянул внутрь, — и что я утомлён. Нет. Скажи, что я уже сыт.       С этими словами он резко поднялся, вызвав вопросительные взгляды у окружающих. Поклонился коротко и стремительно направился к выходу из зала. Сан в тревоге проводил его своими цепкими чёрными глазами, понимая, что попытка решить вопрос деликатно потерпела крах.       Юнхо, молчаливый свидетель сей сцены, бросил взгляд на мастера Сана, не зная: извиняться ли, догонять ли. И всё же поспешил за Сонхва, который быстро шёл к дверям, не оглядываясь.       — Милорд… — едва догнав, юноша попытался вразумить своего рыцаря. — Это же... знак неуважения. Он ведь не должен был вообще…       — Он не должен был прятаться за слугой, — остановившись, прошипел Сонхва, — я не мальчишка. Он — чёртов лорд. А я — чёртов рыцарь. И получил благодарность из чужих рук. Дважды. Будто я… зачем он это всё затеял, если сторонится фаворита своего же турнира?       Юнхо не знал, как спорить с этим, и спорить ли вообще. Они покинули пир, оставив позади музыку, свет и нескончаемую, удушающую вежливость лорда Хонджуна. Вышли из зала в прохладный коридор, где кожа остужалась немедленно, будто в воздухе здесь парили пылинки льда. Позади ещё звенели струны, галдели голоса, но они звучали как эхо празднества, принадлежность к которому ощутить так и не посчастливилось.       Сонхва шёл быстро, плащ колыхался за его плечами, васильки яростно трепетали вслед. Его лицо было напряжённым, но не злобным — скорее поверженным, стёкшим вниз. Посреди коридора, ведущего в жилое крыло, рыцарь остановился.       — Ты можешь вернуться, — сказал он, не оборачиваясь.       Оруженосец опешил.       — Куда, милорд?       — На пир. Ешь. Пей. Говори с другими оруженосцами. Это и твоя победа. Ты заслужил развлечься.       — Я не хочу оставлять вас одного, — ответил он честно, — вдруг вам что-то понадобится?       Сонхва повернулся. Его взгляд был уставшим, но в нём не было гнева.       — Сейчас мне нужно только одиночество, Юнхо. Я не стану звать. И не стану упрекать, если ты вольготно повеселишься. Это не изменит ни твоей службы, ни моего мнения о тебе.       Юнхо колебался, как будто боялся, что, уйдя, предаст своего рыцаря. Но потом всё же медленно кивнул.       — Тогда... если позволите, милорд, я вернусь ненадолго. Чтобы... не выглядеть невежливым.       — Оставайся, сколько захочешь, — сказал Сонхва и последовал дальше.       Высокий юноша вновь замешкался, но, не получив больше ни слова, повернулся и побрёл обратно по коридору. Шаркая, с опущенной головой.       Юнхо не знал, хорошей ли было мыслью возвращаться. Его рыцарь ушёл, а с ним ушло и оправдание пребывания на пиру. Отсутствия фаворита никак не ощущалось, хоть оно и вряд ли осталось незамеченным. Все вокруг были заняты: едой, сплетнями, игрой да песнями. Юноша стоял поодаль, слившийся с тенью. До его ушей доносились музыка и смех, но они звучали так глухо, будто были частью другого мира. Того, где всё было правильно и при этом не имело никакого действительного значения. К нему всё никак не мог приобщиться Сонхва, и ему самому, видимо, тоже не суждено.       — Нелегко служить тому, кто достаточно смел, чтобы уйти первым, — раздался голос из-за его плеча.        Оруженосец вздрогнул: рядом стоял мастер Сан, облокотившись на колонну. Держал в руке простой кубок, без спешки пил и будто бы не обращался ни к кому определённому. Так ведутся приватные беседы в не приватных пространствах. Свет от факела играл на острых чертах его лица, припадая то к точёным скулам, то к прямому носу. Выглядел он, как всегда, безупречно: дублет цвета расплавленного золота сидел прекрасно, на ногах облегающие, но не стесняющие движения штаны, как у танцора или фехтовальщика. Сам он донельзя внимательный, исполненный той вежливой отстранённости, которая не дозволялась ни одному другому слуге. Далеко не последний человек в замке, он умел быть рядом, не отягощая своим присутствием, и говорить, не говоря ни слова.       — Я… — Юнхо замялся и начал оправдываться. — Просто подумал, что не стоит мешать ему. Он…       — Рассержен? — подсказал Сан, чуть наклонив голову. — Разумеется. Он хотел большего, чем получил. Это нетрудно понять.       — Он выиграл. Сделал всё, что было в его силах.       — Именно, — спокойно ответил мастер, — и всё равно ушёл поверженным.       Сан шагнул ближе. Ненавязчиво, по-свойски поправил пояс из мягкой кожи, повязанный поверх сорочки Юнхо. Не с бесчестным намерением, а с будничностью взмаха опахала — услужливо, едва заметно и приятно. Провёл взглядом по окантовке ворота, скромно расшитой синими нитями.        — Ты ведь не из тех, кто сбегает, да? — спросил он чуть тише. — Я имею в виду, с пира. Или от разговоров.       — Я… наверное, нет, — пробормотал Юнхо смущённо, — я просто не привык к этому. К праздникам. Ко вниманию.       Мастер Сан прищурился. На его лице мелькнуло что-то мягкое, но оно тут же сделалось острым. Из непрошенного приятеля он в мгновение обратился в интригана.       — Тогда учись. Внимание — вещь полезная. Им можно и нужно пользоваться. Ты похож на того, у кого получится, — неудобный оценивающий взгляд. — Мы с тобой похожи: простые люди в услужении у сильных и гордых.       Он отступил, отняв свою руку от пояса юноши. Перстень с тигриной мордой сверкнул камнями в глазницах. Юнхо поймал себя на мысли, что касание мастера было таким мягким и лёгким, что он вовсе перестал его замечать. Сан повернулся, будто собрался уходить. Но остановился, передумав. Сделал ещё один глоток и добавил:       — У некоторых людей… слишком хороший слух. Они слышат даже то, чего им не говорят. И очень оскорбляются, когда тишина становится слишком громкой.       Юнхо нахмурился, не поняв, как Сан мог это знать.       — Вы говорите так, будто…       — Я не просто смотрю. Я вижу, — его тон стал строже и… печальнее? — Это часть моей работы. О которой не все помнят. К сожалению или к счастью.       Поставив кубок на подоконник, он слегка коснулся локтя Юнхо своим, будто случайно. Остался рядом, чуть ближе, чем дозволяла светская вежливость. Мастер смотрел на него, будто размышляя, стоит ли продолжить эту престранную беседу или раствориться в тени колоннады, как от него, пожалуй, ожидалось.       — Ты крепко держишь себя в руках, — прошептал Сан, ощутив, что Юнхо не отстраняется от него, — я замечаю.       — Это хорошо… разве нет?        — Не всегда. Иногда это лишь способ прятать себя. Или бояться без опаски быть пристыжённым за это.       Сан смотрел на него изучающе. Спокойно, но не отрешённо. А оруженосец думал о том, сколько жизней поменял этот слоистый шёпот и сколько тайн хранят эти глаза.       — Ты не боишься быть рядом с тем, кого не понимаешь?        — Я… — Юнхо замялся, не зная доподлинно, о ком идёт речь. — Я стараюсь просто быть рядом. Быть нужным.       — Ты и правда стараешься, — отозвался мастер. Не насмешкой, а сдержанной похвалой.       Он опустил глаза на руку юноши, на плечо, на его уши, чуть покрасневшие от недосказанного.        — Осторожно, Юнхо, — произнёс он еле слышно, — люди вроде тебя часто становятся чьей-то слабостью, и сами того не замечают.       Улыбка одними губами. Короткая, тайная и таинственная, и он исчез за углом.       Юнхо же остался стоять, не зная, почему вдруг стало так жарко в ушах. И почему ему стало казаться, что его только что пробудили ото сна, который он не ведал, что видит.       Тяжёлая дверь мягко закрылась за спиной рыцаря, и тишина осела, как недавно потревоженная пыль. Он сделал пару шагов и остановился посреди комнаты.       Покои был хороши: просторные, натопленные камином, с гобеленами на стенах, резной кроватью с балдахином. Всё подчёркнуто почётное. В гробу он это видал.       Сонхва выдохнул и провёл рукой по лицу, будто счищая с себя слои чужих взглядов и восторгов. Мышцы болели — от ударов, от рывков в седле, от того, как долго пришлось держать спину прямой перед тем, кто смотрел мимо.       Подошёл к дорожной сумке, оставленной Юнхо подле постели и, поворошив её содержимое, отыскал мех. Вино в нём тёплое от спёртого в камнях воздуха, но то не беда.       Уселся на ковёр у стены, опёрся спиной о камень и устало вытянул ноги. Откинул пробку и сделал первый глоток. Не вкуса ради, а чтобы прогнать день, который никак не хотел заканчиваться. Рыцарь пил медленно. Вино было терпким, тяжёлым. Как голос, которого он так и не услышал.       Взгляд его скользил по комнате: роскошный сундук, окно в ночной двор, щит у стены, на кровати покрывало, отстроченное серебром. Всё, как должно быть у фаворита турнира. Всё как в награду.       Он отложил мех и поднёс к свету свой приз — ларец, полученный из рук слуги, а не хозяина. Сонхва смотрел на него долго. Потом положил обратно на стол, так и не открыв.       Откинул голову, глядя в потолок. Тень от свечи качнулась, словно что-то колебалось в нём самом. Он не был уверен в том, чего хотел. Чтобы лорд подошёл? Сказал? Что сказал? Улыбнулся? Или… просто дал знать, что не чурается фаворита своего турнира?       Всё было невыносимо сложно, когда речь шла не о копьях и доспехах. Когда дело было не в правилах и предписаниях, а в молчании между непроизнесёнными словами.       Он снова сделал глоток, не замечая, как пальцы стали стискивать мех всё крепче. Вино стало горьким. Или язык притупился. В горле стояло чувство, будто он проглотил не питьё, а каменную крошку.       Сонхва закрыл глаза и пусто сглотнул. Он победил. Всё сделал правильно. Ни одного промаха. Ни малейшего пятна на чести. Всё выверено. Всё чисто. Безукоризненно. А он даже не посмотрел. Мерзавец.       Рыцарь резко встал. Метнулся к столу и с силой толкнул ларец. Тот упал на каменный пол с глухим стуком. Не разбился. Разумеется. Всё, что от лорда, сделано на совесть.       Сонхва порывисто прошёлся по комнате, как загнанный зверь по клетке.       — Лжец, — выдохнул он дрожащими губами, — надменный, фальшивый подонок. Горделивый коротышка.       Он не кричал. Говорил тихо, будто удерживал ярость под кожей. Поднёс руку к груди, где должен был висеть знак покровительствующего дома, и сорвал воображаемую ленту, которую ему никто не повязывал. Схватил со стола кубок и метнул в стену. Тот ударился о камень и покатился к окну. Комната отозвалась глухим эхом, но гнев не утих.       — Я не нужен ему, если не ношу железа и не тешу его гордость.       Сонхва вдруг понял, что дышит тяжело, как после боя, только сердце не будоражит рёв арены, и нет никого, кто кричит его имя. Только он. И комната. И отброшенный кубок. И вина всё ещё недостаточно.       Он опустился обратно на ковёр, спрятал лицо в ладонях. И снова стало тихо.       Достал платок. Не хотел его поднимать с земли. И уж точно не думал, что достанет его сейчас. Но рука потянулась сама, будто желала коснуться того самого момента, с которого всё пошло не так.       Платок был сложен аккуратно — так, как это сделал бы мастер Сан. Слишком аккуратно. Он видит перед собой, как его пальцы скрупулезно проводят по краям, прежде чем вложить ткань в рукав лорда.       Сонхва развернул его. В центре — вышитые алым бархатцы, по краям золотые нити вплетены в форму тигровых полос. Тёмно-золотой, почти медный, с синим швом, который отчего-то резал глаз.       Провёл пальцами по дорогой, холёной ткани. Они знали металл клинка, звенья кольчуг, кожу жеребцов и сукно рубах, но не такие вещи. То был не его мир. Это было символом того, что делало его жизнь осмысленной. Или так должно было быть.       Вспышка пришла как короткий удар копья по щиту. Резкая, из ниоткуда.       Неправильное, злобное желание обуяло его и стало подстрекать сделать недостойное. Если всё, что у него есть от лорда, — это его надушенный платок, то он и пойдёт в ход. Он дотронется до него хотя бы в своих мыслях. Если Хонджун был безразличен к его исключительному благородству, то он покажет ему, что и на срам тоже способен.       Ложится на постель, приспуская брэ. Прислоняет платок к носу, жёсткие золотые нити цепляют кожу, норовя поцарапать. Рука касается уже возбуждённой плоти, и прикрывший глаза рыцарь будет думать, что это лорд оказывает ему свою небывалую милость.       За уймой завязок, под бархатом и дорогой тканью исподнего, лорд наверняка скрывает красивое тело. По-другому не может быть, Сонхва повидал много силачей и имел понимание, как выглядят тюфяки.        Он бы остался с ним наедине, попросил бы отозвать вездесущего слугу или… пусть смотрит на то, чего ему в жизни не заслужить. Пускай сведёт руки за спиной и будет завистливо сглатывать, видя, как лорд ублажает отмеченное сражениями тело.       Сонхва знает, как обращаться с мужским достоинством, лорд, наверняка, тоже, как бы праведен на вид ни был. Снимет перед ним перстни, и Сонхва станет целовать каждый его палец, прежде чем они коснутся его горячего естества. Пусть он знает, какие мысли пробуждает. Даже беспричинно и оскорбительно холодного, рыцарь всё равно пустил бы его к сокровенному. Потому что он победил для него. И для него только.        Бёдра шевелятся, подаваясь вперёд в ответ на ласку собственных пальцев, он испустил слюны и теперь вполне наслаждался своим неслыханным блудом. Платок, всё время соскакивавший с лица, он, недолго думав, прикусил, и оттого его выдохи сделались рычащими.       В дублете было тесно, хотелось лишиться враз всей одежды и коснуться своей пылающей груди, провести кромкой платка по средоточиям нежности и дрогнуть, перестать страшиться чужих каменных стен и стонать, как мальчишка на подстилке в доме утех.       Лёгкий цветочный аромат продолжал касаться его носа, а спине сделалось жарко. Он представлял себе, как отдаст себя под ласки лорда, как покорно будет сносить это сладострастное испытание и, стоит тому глянуть на него позволительно, он размочит его в нежности в ответ. Сонхва не слышал молвы о том, каков Хонджун как любовник, зато много слухов имел про себя.        О кавалере васильков говаривали всякое, примечали на пирах его тонкие манеры и красивое лицо. Гадали, с кем он делит ложе и так же ли он стремителен в нём, как на поле боя, или ленен в противовес. Уже после своей первой победы, которая случилась на заре его службы, за его с Юнхо тренировками, когда они оставались в тонких, мгновенно промокавших от пота рубахах, непременно собирались посмотреть зеваки или не такие уж случайные соглядатаи. Сонхва чрезвычайно любил, когда на него смотрели. Он знал, что был хорош, тратил всякую минуту своей жизни, чтобы стать ещё лучше, и желал, чтобы это не оставалось незамеченным.       Но лорд посмел задеть его за живое, и теперь он делает гнусности с его именем на губах. Раньше ему бы с лихвой хватило поданной руки, но теперь он воображал себе милость намного более личную. Он бы целовал эти полные, вечно сжатые губы, вился бы змеёй вокруг него, ловил зародыши стонов и забрался бы под его исподнее, чтобы сделать их громче.        Нет причин полагать, что лорд обделён природой хоть где-то, и, поэтому близясь к разрешению своей проказы, рыцарь решился представить себя на коленях перед лордом, с мокрыми глазами, задыхающимся от попыток ублажить его мужество. Обычно он скидывал соперников ударами копья, но этому копью он бы позволил разить себя снова и снова. Лорд повелевающе бы водрузил свою руку поверх вороных локонов и…       Его сладкие срамные мысли прерывает стук в дверь. Настойчивый, громкий.       Рыцарь многим рискует, продолжая двигать своей рукой и не выпуская из зубов платок, но он должен был это завершить. Осталось всего ничего, и он уже не в состоянии мыслить трезво.        — Милорд, прошу прощения, что тревожу вас в столь поздний час, но это крайне важно.       Сонхва полагал, что к нему явился Юнхо, но певчий голос мастера Сана невозможно было перепутать с кем-то другим.       Сжав ладонь сильнее, он уже не мечтает ни о чём, а просто хочет это закончить.       Под непрекращающиеся стуки в дверь его стан содрогается сначала ярко, единожды, а потом эхо этого наслаждения проходит по его чреслам. Он выдыхает с облегчением, но с новым вдохом к голове приливают мысли обо всём происходящем.       Отбросив в сторону платок, он вскакивает с постели, спешно водит липкими ладонями по ткани покрывала и, натянув брэ обратно, быстрыми шагами направляется к двери, отворив её узко. Встречается взглядом с мастером Саном. Увидев, как опрятно приглажены его волосы, понимает, что его кудри сейчас беспорядочно растрёпаны.       — Простите за поздний визит, милорд. Лорд Ким хочет вас видеть. Сейчас.       Сонхва наклонил голову, настороженно всматриваясь в лицо слуги.       — Стряслось что? — в опустошённой голове не рождается достойных причин, почему камердинер явился к нему посреди ночи. Любое дело, по которому он отлучился от лорда, действительно важно.       — Нет, милорд, всё в порядке. Но он просил передать, что был бы крайне признателен, если бы вы приняли его приглашение. Мне велено вас сопроводить.       — А если я откажусь?        — Разве вы не этого добивались?        — У меня переменчивый нрав.       — У лорда — тоже.        Света свечи в руках слуги недостаточно, чтобы заметить, как зарделись щёки рыцаря, но мастер Сан умел видеть сквозь тени. Живот скрутило едким стыдом. Если он всё поймёт, в жизни не подаст виду. Такие, как он, чрезвычайно редко говорят, что у них на уме, молчаливо хранят тайны годами. Сонхва остаётся лишь верить в снисходительность Сана, либо в то, что проступивший мускус его тела не выдаст его.       — Мне понадобится минута.       — Не торопитесь.        Прикрыв дверь, Сонхва подносит подсвечник к камину и ставит его подле постели. Тёплый свет обвинительно подчёркивает свидетельства его проступка.        Чёртов лорд с его чёртовыми полосатыми котами и чёртовыми бархатцами.