Open The Door To Your Heart

Женя замечает его сразу. Этого парня не заметить невозможно: растрёпанные волосы, припухшие от алкоголя губы, взгляд в никуда. Похоже, день у него выдался адский. Сам Боков редко вставал за стойку — бумаги, отчёты. Бизнес, даже такой крошечный, делом был не простым. Посетителей сегодня немного, поэтому, закончив разливать заказы, он решает подойти к загадочному парню в растянутой толстовке, соблазнительно оголяющей прозрачные ключицы. Парня зовут Ваня, и это единственное, что узнает он от него за вечер. Тот просто посылает его. Женя не из тех, кто терпит отказы, но сейчас молчит. Потому отходит на час, а после возвращается к более расслабленному парню. Ваня становится разговорчивее от шести шотов и трёх стаканов виски: — От меня жена ушла, — пьяно подперев голову рукой, говорит без предисловий. Женя аккуратно отставляет сверкающий чистотой бокал и готовится слушать. И плевать, что время к закрытию, музыка тише, а из посетителей лишь пара алкашей в углу. Ваня рассказывает не жалуясь, с щемящей добротой и теплом. Не так, будто любит, а так, будто благодарен. Они прожили недолго, но почти счастливо. Жену он не любил, но был привязан; она его чувств не разделяла. Ругалась по каждой мелочи, била посуду и прогоняла по любому поводу. Поменялось всё внезапно, но будто как надо. Поначалу они просто спали в разных спальнях, позже перестали разговаривать, а потом и вовсе мирно поделили имущество и решили разойтись, пока возможно остаться друзьями. На вопрос, почему он тогда пьёт в одиночестве в захолустном баре, а не празднует с друзьями, тот отвечает просто и будто бы обыденно: — Тоскую, — проводит указательным пальцем по кромке бокала и осушает его залпом. — Она по девочкам, а я по мальчикам. Женя пытается осмыслить услышанное, но вместо логики ловит себя на том, что разглядывает подрагивающий кадык и длинные ресницы, обрамляющие бездонные глаза цвета белых ночей в летнем Питере. Он сглатывает наваждение и, принимаясь натирать и так блестящие стаканы, отводит взгляд на кирпичную стену с портретом Фредди Меркьюри, говорит сам не зная зачем: — А моя пять лет назад от рака сгорела. С тех пор ни мальчики, ни девочки меня не привлекают, – Впрочем, думает Женя, один мальчик вполне может привлечь его внимание. Но мысль настолько мимолётная, что Боков старается её не замечать. Не получается. — Могу исправить, — Ваня улыбается пьяно безобразно, видимо надеясь, что выглядит соблазняюще, но на деле он скорее похож на перекошенную проститутку, которой не даст даже заправский забулдыга. — В следующий раз обязательно, — губы Жени растягиваются в вежливой улыбке, и он готовится выпроводить парня из бара. Но тот, видимо поняв, что ляпнул лишнего, подбирается и спрашивает заплетающимся языком: — Где тут туалет? Пожалуй, мне нужно умыться. — И, подавив отрыжку, шепчет: — И проблеваться. Посетителей в баре вовсе не остаётся, потому Боков, оставив в покое стойку, которую успел натереть до блеска, сам не знает почему, подхватывает под локти шатающегося парня и ведёт его в сторону туалета. Дверь уборной захлопывается слишком громко. Женя нагибает Ваню слишком резко, удивляясь порыву, умывает жёстко, почти грубо. Не специально, просто тот слишком сильно брыкается, куда-то отчаянно торопясь. Напился парень, но душно почему-то Бокову. Не хватает воздуха, и увидев осмысленный взгляд Вани, легче не становится. Тот пару секунд стоит чуть шатаясь, а после выворачивает содержимое желудка на кафельный пол. Женя не успевает подумать о том, как жалко труд уборщицы, когда тот, спохватившись, быстро срывает бумажные полотенца, судорожно шепча извинения, слепо шарит руками по его ногам и бёдрам, пытаясь вытереть и так чистые брюки. Касания обжигают. Женя замирает, отчего-то желая прижаться ближе, чтобы парень напротив не отстранялся, чтобы трогал горячо, чтобы нырнул глубже, смотрел нежно. Залез под кожу жаркими пальцами, не отпускал и касался, касался, касался. Женя смахивает наваждение, поднимает его на уровень глаз и просит остановиться, пока не поздно. Ваня смотрит туманно, взглядом манит, вытирает тыльной стороной ладони губы, не отводя взгляд, наклоняется к раковине и, прополоскав рот, закрывает кран, возвращаясь в исходную. Они смотрят напряжённо и почти дико друг на друга пару секунд, а после срываются навстречу. Поцелуй надрывный, почти жестокий. В нём ни капли нежности — голая, бесстыжая страсть. Женя грубо кусает нижнюю губу Вани, зализывая ранку, чувствуя на языке металлический привкус чужой крови. Тот не отстаёт, выплетая языком такие узоры, будто не целуется, а завязывает вишнёвый хвостик. Жарко. Боже, как же чертовски жарко. Хочется поскорее избавиться от лишней одежды. Хочется, чтобы чужие руки сжимали крепче, чтобы бёдра прижались ближе, чтобы кожей к коже, языком к языку, сердцем к сердцу. Слышать чужие стоны в свои губы до боли сладко, чувствовать эти касания так приятно. Женя клялся, что после Маруси никогда ни с кем не переспит. Это надо срочно прекращать. Он отстраняется резко, отходит на целый метр, который позволяет уборная. Открывает дверь и шипит зло: — Выметайся. И чтобы я тебя здесь больше не видел. Ваня смотрит со смесью обиды и вины и, зыркнув на прощание, молча уходит. Жене не жаль, но в груди всё равно сидит зудящее чувство, что что-то он явно сделал не так. Он быстро приводит себя в порядок, закрывает кассу, моет и на протяжении десяти минут ожесточённо натирает бокалы, оставшиеся от последнего посетителя. Уже готовясь закрывать бар, он замечает сиротливо лежащий на барном стуле красный длинный шарф. Ваня забыл, отмечает про себя Боков и готовится отправить его в коробку для потеряшек, но в последний момент почему-то передумывает и забирает вещь с собой. Материал удобный, мягкий, как тонкая талия хозяина. Женя трясёт головой, пытаясь выбросить образ едва знакомого плавящегося под ним тела, и выходит из бара, закрывая за собой дверь окончательно. Следующую неделю он усиленно старается не думать о произошедшем и занимается обучением стажёрки, оставаясь с ней до закрытия, контролируя и направляя в работе. Приходит домой без сил, заваливается спать, чтобы утром пойти обратно и полдня сидеть за отчётами для налоговой, которые, кажется, скоро сведут его с ума — он так до сих пор не разобрался, что платить, куда и когда. Остальные полдня обучает Надю. Благо, живёт он в том же доме, потому особых затрат времени на дорогу не выходит. Хотя бы это ему не надо считать. Утро начинается не с кофе, а неожиданных, как приход санэпидстанции в субботу вечером, встреч. Он просыпается от настойчивого звонка в дверь и сонно шлёпает босиком, ёжась от утреннего дождливого ветерка из открытого окна. Не глядя, открывает дверь и мигом просыпается. В дверях стоит знакомец. Ваня. Растрёпанный, взъерошенный и мокрый. Он захлопывает дверь, надеясь, что это морок сна, галлюцинация от переработок или просто блики солнца. Но стук повторяется. Словно кто-то зло пинает ногой дверь. Женя открывает дверь, осторожно выглядывая в щёлочку. Ваня выглядит так, будто пришёл мстить. Беспощадно и кровожадно. Где адрес-то достал… — Закрой чёртову воду. Ты меня заливаешь, — без приветствий и предупреждений шипит на него парень. Понятно теперь, почему он пыхтит так натужно и выглядит, будто его крестил безалаберный священник. Только теперь Женя чувствует хлюпающую под ногами воду и журчание в ванной. Не позаботившись о том, чтобы закрыть дверь, он убегает в ванную, находит краны и спешно закрывает воду. Смотрит печально на медленно набухающий паркет, затем на прорванную трубу и обречённо вздыхает. Теперь ещё и считать, сколько уйдёт на ремонт себе и соседу. Морщит лицо в попытках заплакать от того, как заебался считать. Но мужчины не плачут. Вспоминает о Ване и думает, что надо бы извиниться: ведь мало того, что выгнал из заведения, в котором тот оставил деньги, нервы и шарф, так ещё и затопил. Идёт в коридор, надеясь застать того на месте, но дверь любезно закрыта, а парня и след простыл. Женя бьётся головой о стену и решает, что раз уже затопил, то если он уберёт бардак чуть позже, погоды это особо не сделает. В голове крутится образ взъерошенного, злого Вани, который так соблазнительно выглядел в мокрой футболке, подчёркивающей чуть угловатое, но рельефное тело. Вспоминается тот вечер, и Боков скорее по привычке корит себя за непотребные мысли — за неделю успел смириться. Всё ещё не понимая, правда, почему его так необъяснимо тянет к первому встречному. Пять лет без секса — долгий срок, обречённо думает Женя и принимает ответственное решение возобновить занятия спортом. Или подрочить вечером. Смотря на что останутся силы, учитывая, что помимо миниатюрного тихого океана в его квартире, нужно продлить лицензию на алкоголь, помыть машину и проконтролировать первый рабочий день Нади. День проходит без лишних мыслей. Разобравшись с делами, он заходит проверить Райкину, которая справляется не просто хорошо, а достаточно уверенно. У них много общего: оба бывшие сотрудники внутренних органов, одинаковое чувство юмора, любовь к дисциплине. Он садится за барную стойку, устало кладёт голову на сложенные руки и просит стопку виски со льдом. Июнь жарит нещадно. — Выглядишь неважно, — она ставит перед ним бокал, но в её словах ни капли флирта, скорее материнская забота, и это даже не злит. — Тяжёлый день, — вздыхает Женя и выпивает залпом. Надя ухмыляется, явно хочет поделиться наблюдениями, но лишь убирает пустой стакан и замечает мимоходом: — Отдохни. Мы знакомы ещё с универа, так что бар останется в целости и сохранности, благо связи есть. — И, чуть подумав, добавляет: — В отличие от твоей менталки. Женя огрызается: — Спасибо, мам. Может, я сам буду решать, что мне делать? Надя пожимает плечами, убирает руки Бокова с бара, мельком смотрит на настенные часы: — Как хочешь, но моя смена заканчивается через десять минут. Будь добр, съеби нахуй и дай нормально закрыться. Женя думает, что субординация для Нади — что-то из славянского фольклора, но послушно встаёт и молча уходит. Доверяет он ей, как самому себе. Дойдя до подъезда, встречается взглядом с курящим в драной толстовке Ваней, замирает на миг, думая извиниться, но тот опережает его. Встаёт, молча подходит и протягивает ему сигарету. Женя закуривает, выпуская облачко дыма в звёздное небо. Тишина между ними держится с минуту, но Ваня говорит первым. Тихо, словно боясь разрушить что-то невесомое, что неизбежно витает между ними. — Я переехал в город неделю назад. Даже вещи не успел разобрать, — хмыкает тихо. — Хотя, может, оно и к лучшему. Женя духом собирается и произносит на грани слышимости: — Я оплачу ремонт. Ваня смеётся натужно и говорит то, что Боков ожидает услышать меньше всего: — Не нужны мне твои деньги… — он собирается сказать что-то ещё, но Боков быстро перебивает: — Я всё сказал тогда: спать с тобой не буду. Ваня смотрит на него удивлённо, брови густые домиком встают, щурится забавно, будто пытаясь рассмотреть остатки здравомыслия: — Я не об этом, — отмахивается он, а после продолжает: — Как и говорил, в городе я недавно. В первый день напился, мужика едва знакомого чуть не трахнул. Женя собирается сказать что-то вроде «кто кого ещё чуть не отымел», но Ваня обрубает жёстко: — Заткнись и не перебивай. — Говорит уже спокойнее. — Перепил, с кем не бывает. Женя думает: «Со мной не бывает», но просьбу не перебивать выполняет. Ваня молчит пару секунд, о чём-то задумавшись, а после просит неожиданно: — Мне друг нужен, Жень… Не подруга, не любовница или любовник, друг. С которым пиво попить в растянутых майках, в стрелялки поиграть, просто поговорить. Понимаешь? Женя молчит секунд тридцать, переваривая услышанное, но всё равно не понимает: «Зачем?» — Хорошо, — Женя сжимает сигарету. — А мне какая выгода? Тот вздрагивает, будто его ударили. — Ты первый, кто не полез ко мне с расспросами о деньгах или связях. Даже когда мог. Может, действительно, он просто нуждается в общении, как когда-то нужно было ему. Он ведь тоже не местный, тоже строил здесь жизнь с нуля и всего каких-то пару лет назад позволил зажить себе так, чтобы не было стыдно перед людьми. Одежду нормальную стал покупать, паркет застелил, даже натяжные потолки приобрёл… Может, стоит дать шанс парню? — Если тебе так важно что-то получить взамен, то можешь не платить за ремонт, — зло выплёвывает Ваня. Женя умеет признавать вину. Раньше не умел, сейчас умеет. Потому говорит, тон смягчая: — Ну шо ты надулся, как шарик гелиевый. Я согласен, только не из-за ремонта, а так. Жалко больно. — Тут же выставляет руки в защитном жесте, когда Ваня смотрит, будто он съел все запасы его еды. — Шучу я. Давай сначала. Руку протягивает и улыбается солнечно: — Женя Боков. Тот смотрит пару секунд нерешительно на протянутую ладонь, а после возвращает улыбку и сжимает в ответ: — Ваня Злобин. Рукопожатие у него крепкое, сильное, мужское. Касание обжигает, а сердце заходится в бешеном ритме. Женя не даёт этому липкому чувству расползтись, обрубая его на корню. Они теперь друзья. Звучит так тупо, что хочется удариться головой о стену. Женя выпускает чужую ладонь, которая отпускает его будто бы также неохотно, как и он. — Злобин… Фамилия знакомая, — пытается сменить тему. Ваня охотно поддаётся: — Я художник. У вас в баре висит моя картина. Женя удивлённо вскидывает брови, тянет одобрительное: «Хорош». Злобин согласно кивает и интересуется, мол, можно ли теперь на правах его друга снова посещать бар. Смеётся: — Уж больно атмосферно у вас там, да и цены приятные. Женя подхватывает смех: — Посмотрим на твоё поведение. Ваня в ответ шутит, поигрывая бровями: — Обещаю быть хорошим мальчиком. Женя пихает его в бок и ничего не отвечает. В тот вечер Боков узнаёт Злобина не только как охуенно целующегося парня, но и как потрясающего человека. Он равняется на старшего брата, как и Боков обожает рок. Только Жене по душе русская классика, а Ване — зарубежная. Обожает читать, но смущённо признаётся, что среди всей прочитанной литературы тайно влюблён в бульварные романы. Пьёт чёрный кофе, без ума от кашемировых свитеров и хлопковых футболок. Ненавидит лицемеров, жару и песню «порушка-параня». Его под неё в школе в унитаз макали. Женя обещает петь её каждый раз, когда будет идти дождь. Ваня пытается пнуть его по ноге, но Боков отбегает и плескает в него водой из фонтана, мимо которого они проходили. Завязывается шуточная борьба: Женя запрыгивает Ване на спину, но тот не из робких, разворачивает его, щекочет бока, пихает в живот, сминает предплечья. Жене кажется невозможным быть настолько счастливым и свободным рядом с человеком, которого видит второй раз в жизни. Но он заливисто смеётся, так, как не смеялся, кажется, даже с женой, бесится как ребёнок, добравшийся до аттракционов, и чувствует себя впервые за много лет по-настоящему свободно. На миг он забывает, что взрослый серьёзный мужчина с бизнесом, машиной и квартирой в новостройке. Щёки болят от смеха, но он будто чувствует себя на несколько лет моложе. Нет тех задушенных синиц в животе, как в первую их встречу, есть лишь буддийское спокойствие и розовые звёздочки вокруг головы. Будто он школьник, которого пригласила станцевать вальс девочка из параллельного. Наверное, именно это и чувствуют рядом с друзьями. Да, именно это, успокаивает себя Боков и улыбается притихшему на лавочке Злобину. Расходятся они к полуночи. Женя провожает его до подъезда, а сам идёт в свой бар. Надя болтает с посетительницей, в которой он с лёгкостью узнаёт давнюю знакомую — Наташу Добровольскую. Решает не мешать их беседе, заходит за барную стойку, быстро наливает себе пиво — ничего крепче не хочется, незачем портить и так прекрасный вечер. Он не замечает, как, вспоминая прогулку с Ваней, улыбается до безобразного глупо, но замечает затихшие голоса девушек, которые смотрят на него с ехидной улыбкой. Надя, будто, не обращая на него внимания, но прекрасно зная, что он всё слышит, заговорчески шепчет Наташе: — Мне кажется, он влюбился. Добровольская наклоняется ближе: — Не знаю, но у меня такая же улыбка была, когда я встретила Валеру, — поясняет на всякий случай: — мужа своего. Женя вмиг становится напыщенно серьёзным и бурчит, насупившись: — Хуюжа. Не влюбился я. Просто настроение хорошее. — Забирает бутылку с собой и ретируется из бара поскорее, лишь бы не слышать подколок девушек. Они смеются ему вслед. Жене кажется, рука его скоро срастётся с телефоном. Они переписываются каждый день, и боже, он будто подросток, не хочет пропустить и выдоха этого волшебного человека. Каждое его сообщение на грани флирта, каждый мем, каждый тикток с подписью «мы» он ловит с жадностью путника, увидевшего оазис в пустыне. Каждый перекур, каждый взгляд и лёгкий смешок кажутся ему золотом в водной долине. Жене так страшно не понимать, что с ним происходит рядом с этим невероятным человеком, и так желанно знать, что это чувство его не покинет. Так важно ощущать его присутствие рядом, но так пугающе признать, что он чувствует к нему нечто большее, чем просто привязанность. Бокову не хочется признавать, что каждый Ванин взгляд, задержанный на нём дольше положенного, каждое случайное касание задевает что-то давно забытое внутри, заставляет гусениц, доевших влюблённость к жене, сматываться в маленьких куколок, готовых выпорхнуть бабочками и заполонить всё его сердце, душу и голову. Он боится. Чёрт, как же он боится этого чувства, но оно сильнее его настолько, что подавить его кажется не столько нереальным, сколько бессмысленным. Конечно, он не собирается бежать и изливать душу объекту обожания, но и оттолкнуть его кажется выше его сил. Выше любых известных ему сил. Он не признаёт ничего из того, что чувствует. Ведь они лишь друзья. Ваня пишет ему в час ночи лаконичное: «Пойдём в бар». Женя пишет Наде, чтобы она закрыла бар позже. Через пять минут он ждёт его у подъезда, напоминая себе, что они друзья, и абсолютно нормально ждать встречи с другом. С Валерой Козыревым он тоже быстро собирается и приезжает к нему в час ночи. Только вот Валера не Ваня. Он трясёт головой и усмехается под нос, пытаясь почувствовать к Козыреву тоже, что чувствует к Злобину. Это звучит дико и смешно. В конце концов, у того жена. Нынешняя. Жаль, с Ваней этим наблюдением не поделиться. Тот как раз выходит из-за угла, на ходу жалуется, что допоздна просидел в мастерской и безумно устал. Уголки губ дёргаются в поддерживающей улыбке, и Ваня в ответ тянется в объятия. Кладет голову Жене на плечо, прижимается так близко, сжимает крепче, и Бокову кажется таким правильным положить руку на его голову и мягко провести по шёлковистым волосам, чуть их растрепав. Да и всё, что он чувствует, правильно. — Тяжёлый день? — шепчет в самое ухо. — Не представляешь насколько, — ответным шёпотом в ключицу. — Расскажешь? — Сначала выпить. Они стоят, обнявшись, ещё с минуту, цепляясь друг за друга, как зомби за последний день жизни, а после не сговариваясь идут в сторону бара. Надя при виде них подскакивает с места, убирая телефон в карман, радостно кричит: «Злобин, мать твою!» — но быстро обрывает речь, когда Ваня незаметно для Жени быстро качает головой. Женя удивлённо интересуется: — Вы знакомы? Надя напрягается лишь на мгновение, а после непринуждённо смеётся. — Евгений Афанасьевич, как вы могли умолчать, что знакомы с величайшим художником двадцать первого века? Женя оборачивается на Ваню, бьющего себя по лицу, и усиленно пытается понять, что тут вообще нахуй происходит. Злобин, красный как рак, зыркает на Надю исподлобья и с тихим «Надя, блять» натягивает невинную улыбку, обращаясь уже к Бокову: — Встречались когда-то. Женя напрягается весь, кулаки сжимает сильнее, цедит сквозь зубы: — Понятно. Райкина, которая, кажется, больше всех веселится от этой ситуации, подливает масла в огонь: — Не ревнуй, Женечка, у нас ничего не было. — И, выставляя руки в защитном жесте, добавляет: — Если не считать пьяного поцелуя и двух неудачных свиданий. — Смеясь, убегает в подсобку подальше от брошенной в неё салфетки. Ваня смотрит на него пронзительно и долго, а потом улыбается задумчиво: — Знаешь, в чём-то твоя Райкина права. — Интерес к тому, откуда Злобин знает фамилию Нади, уходит на задний план, когда тот улыбается широко и искренне, так, будто сложил впервые дважды два и получил верный ответ. — Ты действительно напрягся. Даже покраснел. Женя отворачивается почти театрально, бурчит обиженно: — Дохуя наблюдательный ты, Ваня. Злобин униматься не планирует. — Может, тебе в туалет? — бровями играет заманчиво. Слова вылетают быстрее, чем он успевает подумать: — Только если с тобой. Ваня в долгу не остаётся. — Я не против. Женя замирает, смотрит на Ваню, невинно хлопающего ресницами, шокированно: — Что? Ваня улыбается солнечно, смотрит ангельским взглядом, будто не сказал ему то, чего так отчаянно желал и боялся услышать. Произносит скорее утвердительно: — Что. Если бы не подошедший за заказом мужчина и вышедшая как по команде из подсобки Райкина, Женя бы точно не сдержался и повёл Злобина в кабинку. «Храни бог пива несвоевременные появления» Остаток вечера они втроём с Надей болтают о пустяках, а после расходятся спать. Впервые Боков оказывается в квартире Вани спустя два месяца их знакомства совершенно случайно и абсолютно по-дурацки. Из-за завала на работе и увлечённого общения со Злобиным он, как типичный холостяк, забивает на уборку, вследствие чего маленькие усатые друзья не заставляют долго себя ждать. Увидев первого таракана, он особо не переживает, надеясь, что они, не найдя у него ничего, кроме пустых контейнеров из доставки, капитулируют. Но когда он забывает на неделю недоеденный кусок мяса, насекомые чувствуют торжество крошечного желудка и устраивают бунт. Приходится не только вызывать людей травить тараканов, но и дополнительно клининг. Грустно наблюдая за грузчиками, которые выносят всё его годами нажитое добро на улицу, он обещает себе больше никогда не доводить до такого состояния квартиру. В третий раз за два года. Но в этот раз по крайней мере не надо делать ремонт, как когда он решил приготовить яичницу и чуть не спалил многоквартирный дом. Ваня появляется внезапно, как чёрт из таберки, подкрадывается со спины: — Переезжаешь? — напряжённо спрашивает он. — Тараканов травлю, — успокаивает Женя. Злобин думает пару секунд, а после совершенно закономерно спрашивает: — А жить тебе есть где? Боков понимает, к чему тот клонит, но не собирается принимать правила игры. — В отеле перекантуюсь, там то пару дней всего. Ваня улыбается хитро, вздыхает, так будто принимает поражение: — Ты можешь пожить у меня. Женя не поддастся на эти уловки. Точно нет. — Если ты не против. Ваня сияет как начищенный пятак, тянет его за руку, на ходу выбрасывая свою и женину сигарету. — Пойдём, не дело это в отеле жить, когда у меня есть винил, плестейшн и чипсы. Боков не сопротивляется. Квартира у Злобина обжитая не до конца, но чувствуется в ней флёр ценителя искусства. Бежевые нежные тона, приглушённый свет и картины — не причудливая абстракция, которую так любят скупать горе-дилетанты и псевдоискусствоведы. На стенах редкие поп-арты, репродукции картин зарубежных исполнителей и фото с множества мероприятий, где Ваня пожимает руки неизвестным Жене людям в возрасте. Злобин на них натянуто счастливый, но неизбежно довольный своими достижениями. Женя даже завидует немного. На одной из картин он замечает маленькую, с первого взгляда и незаметную гравировку: «Zlobin Gallery», но значения не придаёт. Может, ошибка. Ваня убирает лёгкий бардак из вещей и особенно тщательно скрывает наброски на столе подозрительно похожего на Бокова мужчины. Суетится, не знает за что взяться и как будто переживает, как выглядит его квартира в глазах того. Женя, замечая его нервозность, подходит ближе, кладёт свои руки на его, держащие скомканные листы, и шепчет доверительно: — У меня квартира сейчас выглядит значительно хуже. Ваня хочет возразить, но передумав, лишь смотрит своими ангельски большими глазами на парня напротив. Мир будто замирает, и хочется остаться в этом мгновении подольше. Где тепло прикосновения греет, но не обжигает, где теплый свет настольной лампы окутывает почти интимным чувством на двоих, где сердце забывает прошлое и даёт куколкам гусениц расцвести пылающими бабочками. Женя моргает пару раз, неохотно отпускает руки и тихо спрашивает: — Покажешь? — кивает на бумагу. — Как-нибудь в другой раз, — глаза в пол опускает, и Боков успевает надумать себе столько сценариев, где Ваня пинком выгоняет его из квартиры, что следующие его слова становятся приятной неожиданностью. — Могу показать тебе коллекцию винила. Там и русские и зарубежные пластинки есть. — И добавляет тише. — Если тебе интересно. Жене было бы интересно даже если бы Ваня показывал ему коллекцию использованных ватных палочек, но вслух он этого, конечно, не говорит. — Я не против. Следующий час он увлечённо рассказывает ему, откуда у него настолько обширная коллекция. И действительно, есть как ранние альбомы «Арии», детские сказки из советского союза, так и редкие пластинки зарубежных групп. Какие-то ему дарили друзья, какие-то достались от Нади, которая, когда ещё работала в органах, порой подворовывала с мест преступлений интересные экземпляры. Женя на это возмущённо смеётся: «Пиздец, клептоманка», Ваня толкает его в плечо: «Не обижай мою лучшую подругу». Какие-то ему достались от бывшей жены. Но в основном он покупал сам. Взгляд цепляется за жёлтую пластинку с большой жирной «А» на боку, и Боков аккуратно берёт её в руки, так бережно, будто держит бриллиант: — Я, конечно, не особо разбираюсь, но это вроде как семидюймовый сингл Даррелла Бэнкса? — кривым русским акцентом пытается прочитать. — Open The Door To Your Heart? Ваня смотрит на него озадаченно и кивает. — Есть у меня знакомый любитель пластинок, — намекая на Валеру, поясняет он. — Откуда она у тебя? Подарили? — Купил, — нехотя признаётся тот. — На одном из аукционов выхватил последнюю. Брови медленно поднимаются вверх, Боков, не скрывая удивления, восклицает: — Охуеть! Она же минимум пятнашку фунтов стоит! Признайся, ты по ночам грабишь галереи — Женя разглядывает то пластинку, то Ваню, пытаясь понять, что он упустил. Ваня мямлит что-то неразборчивое под нос, пожимает плечами и резко вскинувшись, забирает пластинку из рук, подходя к виниловому проигрывателю. Ставит пластинку, и движения как по команде становятся плавными и уверенными. Он разворачивается, медленно подходит к Жене, протягивая руку в приглашающем жесте. — Потанцуем? — Как-то это по-пидорски, не находишь? — против воли руку принимает и притягивает ближе, другую на талию кладёт. — А сосаться в облёванном туалете бара не по-пидорски? — Ваня руку на плечо закидывает, позволяя кружить себя в танце. — Резонно, — отходит дальше, чтобы затем притянуть вновь. Они двигаются в такт музыки, кружат поочерёдно друг друга в танце. Жене кажется, будто этот танец олицетворяет всё их короткое, но ёмкое знакомство. Женя притягивает ближе — Ваня отдаляется. Ваня тянется навстречу — Женя кружит вокруг. Они касаются друг друга почти интимно — нежно, но в этих едва уловимых касаниях столько страсти, словно танцоры танго со всего мира решили устроить флэш-моб в чём мать родила. Боков наклоняет Ваню ниже, придерживая за поясницу. Злобин закидывает ногу на его бедро. Женя наклоняется ниже. Рука поглаживает почти невесомо. Их носы почти соприкасаются, и увидь их кто со стороны, принял бы за пару. Но сейчас его не волнует, как они выглядят со стороны. Его волнует сбивчивое дыхание в шею, когда тот обнимает, прижимаясь всем телом. Ему важны невесомые касания щеки к щеке в очередном повороте. Он хочет чувствовать его ближе, искренней, чётче. Чтобы каждый вдох, каждый взгляд, каждое слово было лишь для него, чтобы он был весь его, без предисловий, без масок и принципов. Чтобы засыпать вместе и просыпаться от нежных поцелуев, чтобы жить до гроба, чтобы танец был началом, но не концом их истории. Последние аккорды песни перестают звучать, и они замирают друг напротив друга, пытаясь восстановить дыхание. Лоб касается лба, руки, обвитые вокруг шеи, покоятся так, будто им там самое место. Жене не хочется, чтобы этот момент таял, как снежинка в руке, и он почти готов коснуться губ напротив в невесомом поцелуе. Последний раз он чувствовал себя таким окрылённым рядом с женой. — Открой дверь в своё сердце, Жень? — шёпотом сбивчивым отрезвляет. Боже, что они делают. Они же друзья. Это даже звучит глупо после всего, что с ними было. Но нельзя. Женя не знает почему, Женя боится до чёртиков, Жене нужно быть начеку. Нельзя, нельзя, нельзя. Он отстраняется неохотно, прощается неловко, ботинки натягивает быстро и, кинув блеклое «прости, переночую в отеле», сбегает. Какой позор. Следующие недели он мастерски игнорирует его, избегая взглядов у подъезда, болезненно уходя от попыток Вани поговорить. Сердце сжимается от желания самому броситься в ноги, вернуть всё назад, поцеловать, обнять, сделать хоть что-нибудь. Что-нибудь, чтобы не быть таким идиотом. В баре Злобин перестаёт появляться, а Надя, словно зная всю ситуацию, косится зло на него и будто специально то пиво на новую рубашку прольёт, то отвлечется на клиента другого и так оставит его одного. В один из таких дней Боков не выдерживает. — Надь, шо происходит? — та, протирая бокалы, невинно пожимает плечами. — А что происходит? — Я как будто собаку твою убил и съел, признавайся давай. Надя молчит пару минут, отходя обслужить клиента, а после возвращается и, ни говоря ни слова, достаёт из-за барной стойки два билета. Женя вчитывается и даже перечитывает пару раз, пытаясь убедиться в правильности написанного. «Иван Злобин. Избранное» Боков просит объяснить. — Я всё знаю, Жень, — честно признаётся Райкина. — Просто сходи, поговорите нормально. Женя упирается, отнекивается, пытается объяснить, что им не о чем говорить и что он безнадёжный дурак, который заруинил всё до того, как это «всё» успело начаться. Надя припечатывает чётким. — Вам есть что друг другу сказать. — и добавляет чуть мягче. — Поверь, он думает также, если не загнался ещё больше. Приходит поставщик, и она уходит, улыбаясь напоследок: — Не дури, Боков. Женя мнёт и без того потрёпанные билеты в новом костюме. Чёрная рубашка расстёгнута на две пуговицы, но всё равно до одури душно и некомфортно. Он напряжённо думает о том, зачем идёт, чего он хочет этим добиться и зачем ему это надо. Нужно. Нужно, чтобы увидеть его хоть раз, чтобы почувствовать, как наваждение последних месяцев отступает, как дурацкие бабочки перестают душить его израненное сердце, как мысли об одном парне с профилем Эроса постепенно покидают его разум. Чтобы выбросить наконец чёртовы мысли о продолжении той ночи из головы. Наташа появляется внезапно. Машина Козырева останавливается у галереи с громким визгом. Валера выходит на миг, чтобы проводить жену. — Не забудь мою жену среди своих любовных страданий. — подмигивает он Бокову. Наташа пихает того и шепчет Жене на ухо: — Не слушай его. Жене кажется, что мир сговорился против него. Помещение выглядит помпезно, но на удивление уютно. Людей не так много — начало вечера. Это не похоже на простую выставку для всех желающих — люди одеты дорого, ходят важные и ведут до скучного светские беседы. Жене тошно, и абсолютно не хочется верить, что Ваня, его Ваня, любит весь этот лоск. Приглядевшись и обвыкнув, он замечает, что люди такие же, пусть чуть состоятельнее, но общаются легко и свободно; к нему по какой-то причине подходят пару человек, здороваются и общаются так, будто знают его как минимум всю жизнь. Он вежливо улыбается, поддерживает беседу, но, заметив в толпе убежавшую в начале приёма Наташу, обращается к ней. — А чего они все ко мне подходят? Добровольская улыбается загадочно и ведёт его к центральной картине, на которой в тени знакомого ему бара изображён человек. Лица увидеть невозможно, но в силуэте и профиле он с удивлением узнаёт себя. Он пару раз моргает и пытается осмыслить происходящее, когда Наташа добивает коротким рассказом. Ваня не просто художник, он владелец нескольких частных музеев и галерей по Москве и России. Начинал как независимый художник и писатель; на данный момент имеет успешный бизнес и несколько авторских курсов по копирайтингу и поп-арту. Довольно успешен и известен в узких кругах. В одно время с ним был небольшой скандал, когда один из его музеев ограбили, но Райкина, работающая над этим делом, отлично справилась, и ему удалось восстановить часть картин и вернуть большинство. А ещё он открытый бисексуал с начала своей карьеры, — как бы между прочим замечает та. Женю осеняет. Райкина действительно рассказывала ему, когда они ещё служили, что познакомилась с симпатичным пареньком, который ему точно понравится. Знакомства тогда не случилось — слишком был занят — отходил от смерти жены. Ну что ж, паренёк действительно понравился. Но злость всё равно берёт верх. Обидно, искренне обидно, что человек, которого… который был ему по-настоящему близок, утаивал от него настолько важную информацию. Женя оставляет Наташу, пробурчав короткое «я в туалет», и морщась от воспоминаний, уходит. Ему нужно с ним поговорить. Срочно. В уборной тише и спокойней, чем в основном зале. Женя подходит к раковине, умывается холодной водой, но жар так и не уходит. Он смотрит в вычищенное до блеска зеркало и пытается улыбнуться себе. Выходит натянуто, почти истерично. Зачем? Он крутит этот вопрос в голове без остановки и не приходит к однозначному выводу. Он нужен ему. Для того чтобы разобраться. В ситуации. В нём. В себе. Он выйдет и точно найдёт его. Но Ваня находится сам. Он, в дорогом, идеально сидящем костюме, в белой, расстёгнутой, как и у Жени на две пуговицы, рубашке, с кем-то громко ругаясь по телефону (Боков отчётливо слышит интонации Нади), заходит в туалет. Сбрасывает звонок. Поднимает глаза. И замирает. Кажется, история всё-таки циклична, — обречённо думает Женя. — Нам надо поговорить. — без предисловий выплёвывает Боков. — Не здесь. — шипит Ваня и, схватив за руку, быстро выходит. Они идут недолго, лавируя между служебных помещений, выходя на крышу здания. Женя выворачивается из захвата, отходит назад, едва задевая ногой кусок какой-то арматуры. Дышит часто, волосы, чуть отросшие, руками ерошит. — Что происходит, Вань? — почти отчаянно. — Я думал, ты безработный художник. — шутить пытается неуместно. Ваня смотрит зверем загнанным, подойти ближе не решается, лишь смеётся грустно. — А я думал, ты безработный алкаш. И Женя не выдерживает, взрывается как пороховая бочка. — У меня сраный бар под домом, а ты, сука, оказывается гребаный музейный магнат! — и не давая слова вставить, ближе подходит, слова выплёвывая как гадкий соус. — Я одного понять не могу. Зачем? Ваня смотрит так, будто жертва здесь он; взгляд с побитого на уверенный сменяется, и он сам напирает на него, с каждым шагом чеканя слова. — Потому что боялся, Жень. Боялся, что ты либо на бабки мои поведёшься. Женя перебивает: — Да пошёл ты. Ваня словами припечатывает: — Дай договорить. — отвлекается сбросить звонок от Нади, которая совсем не вовремя. — Я понял сразу, что ты не такой, но боялся уже другого. Ты ведь из тех, кто таких ублюдков — горько так произносит. — презирает, за людей не считает. Правда ведь? Женя не находится с ответом. Правда. — А я хотел показать тебе, что я тоже человек, что ты мне нравишься и быть я с тобой хочу не как с очередной игрушкой на ночь, а как с тем, с кем хочется по любви. Надолго. Чтоб вместе. Чтоб не только друг, но на жизнь. Понимаешь? — он замолкает и устало трёт лицо ладонями. Смотрит с тающей надеждой и будто уже знает, что, Женя его сейчас нахуй пошлёт и номер удалит навсегда. Только бьётся жилка на лбу, и он продолжает, нарочно себя закапывая: — А теперь ты ответь. Зачем? Зачем нужно было давать намёки, тянуть и тянуться, зачем эти взгляды дурацкие, эти прикосновения. Зачем это всё, Жень? Чтобы что? — руки опускает устало, к стене прижимаясь спиной, будто обессилев от монолога долгого. Капитулируя и сдаваясь. У Жени же словно шестерёнки на место встали. Словно воображаемая Надя дала пинка под дых. Словно бабочки перестали обсасывать унылый труп любви к жене и полетели навстречу новому. Женя впервые за долгое время не думает. Он просто делает шаг. Ещё один. И ещё. А после сам капитулирует и сдаётся. Когда расстояния между ними не остаётся, он шепчет ему в самые губы: — Чтобы любить. Взаимно. Слова срываются с губ Жени не шепотом, а выдохом, горячим и влажным, смешавшимся с Ваниным дыханием ещё до того, как расстояние между ними окончательно исчезло. Не было больше места сомнениям, страхам, этим дурацким играм в дружбу. Был только Ваня, его широко распахнутые глаза, в которых мелькнул шок, а затем — бездонное, всепоглощающее понимание, и его губы, чуть приоткрытые от невысказанного вопроса. Женя не стал ждать ответа. Он накрыл его рот своим, нежно, почти робко, испытывая на прочность эту новую, хрупкую реальность. Первое прикосновение было как удар током низкого напряжения — мурашки пробежали по спине, сердце колотилось где-то в горле. Губы Вани оказались мягче, чем он помнил, и отзывчивее. Они дрогнули под его нажимом, затем ответили — сначала неуверенно, вопросительно, а потом с нарастающей жадностью. Это уже не было поцелуем в туалете бара — не было в нём той отчаянной, грязной ярости. Здесь, под холодным небом на крыше, среди городских огней и далекого гула, был голод, долго сдерживаемый и наконец вырвавшийся наружу, но голод, смешанный с невероятной, щемящей нежностью. Женя впустил его язык, ощутив знакомый, пьянящий вкус — кофе, сигареты и чего-то неуловимо Ваниного. Его руки, до этого висевшие как плети, нашли свое место — одна вцепилась в растрепанные волосы Злобина, мягкие и шелковистые под пальцами, вторая обвила его талию, притягивая плотнее, стирая последние миллиметры воздуха между их телами. Ваня ответил взаимностью — его ладони скользнули под пиджак Жени, под рубашку, прикосновение холодных пальцев к разгоряченной коже спины заставило Бокова вздрогнуть и глубже вжать губы в Ванины. Злобин стонал прямо ему в рот, низко, прерывисто, его бедра инстинктивно двигались навстречу, и Женя почувствовал твердый напор через тонкую ткань брюк. Желание, острое и всепоглощающее, ударило в пах волной жара. Он оторвался, чтобы перевести дух, лоб прижался к Ваниному, глаза искали ответ в его темных зрачках, расширенных до бездны. — Жень… — прохрипел Ваня, его дыхание сбивчиво и горячо обжигало кожу. — Ты… ты уверен? Здесь? Сейчас? — Заткнись, — прошептал Женя хрипло, не в силах выносить ни секунды промедления. Его руки соскользнули ниже, схватили Ваню за бедра и с силой, заставившей того ахнуть, приподняли. Ваня инстинктивно обвил его талию ногами, упершись пятками в поясницу. Женя развернулся, сделал два шага к невысокому бетонному парапету, ограждавшему крышу. Холод бетона сквозь тонкую ткань рубашки был резким контрастом пылающей коже. Он не стал церемониться — опустил Ваню спиной на плоскую, пыльную поверхность парапета. Тот упал на лопатки с легким стуком, его глаза сверкнули азартом и вызовом сквозь остатки растерянности. Женя навис над ним, зажав его бедра между своими, руки уперлись в холодный бетон по бокам от Ваниной головы. Весь мир сузился до этого пространства — до Вани, раскинувшегося под ним, с растрепанными волосами, рубашкой, выбившейся из-под ремня и обнажившей полоску живота, с вздувшейся шишкой на брюках, которая так нагло подчеркивала его желание. — Никуда не денешься, — пробормотал Женя, наклоняясь снова. На этот раз поцелуй был не вопросом, а утверждением. Глубоким, властным, лишающим дыхания. Его язык исследовал каждый уголок Ваниного рта, а руки, наконец, перешли к делу. Одной он расстегнул ворот рубашки, обнажая ключицу, и впился губами в нежную кожу у основания шеи, чувствуя, как под ней бешено стучит пульс. Вторая рука рванула ремень, расстегнула пуговицы брюк. Застежка-молния зазвенела в тишине крыши. Ваня выгнулся навстречу, его руки метались — одна вцепилась в волосы Жени, прижимая его губы к своей шее, вторая рванула на себя пиджак, пытаясь скинуть его с плеч. Женя помог, стянув пиджак одним резким движением, рубашка последовала за ним, пуговицы отлетели с легким треском. Ванина грудь, гладкая, чуть бледная в лунном свете, с темными сосками, уже набухшими от возбуждения, предстала перед ним. Он опустил голову, взял один сосок в рот, лаская языком, посасывая, чувствуя, как тот твердеет еще больше. Ваня застонал громко, запрокинув голову назад, его бедра поднялись навстречу, терлись о вздувшуюся шишку в Жениных брюках. Адское трение. Женя оторвался от груди, его рука скользнула вниз, под растянутый пояс брюк и трусов Вани. Его ладонь наконец обхватила горячую, твердую плоть, уже влажную на ощупь. Ваня взвыл, его тело напряглось как струна. — Жень… Боже… — он закусил губу, пытаясь сдержать крик. Женя работал рукой, медленно, оценивающе, изучая каждую прожилку, каждое изменение в Ванином дыхании, каждое подрагивание мышц живота. Его большой палец нашел чувствительную головку, смазанную каплей смазки, провел по ней круговым движением. Злобин дернулся всем телом, его ноги сжали Женину талию судорожно. Но Бокову нужно было больше. Он вытащил руку, заставив Ваню стоном выразить протест. Дрожащими пальцами (черт, когда он так волновался в последний раз?) Женя расстегнул свои собственные брюки, освобождая свой член, почти болезненно напряженный. Проблема презерватива и смазки на мгновение остудила пыл. Он замер, дыхание сбивчивое, лоб прижался к Ваниному плечу. — В кармане… пиджака… — прохрипел Ваня, словно читая его мысли, его рука бесцельно шаряще потянулась к сброшенной одежде. — Всегда… ношу… на случай… Женя фыркнул — смесь облегчения и дикой похоти. Он нащупал пиджак, в кармане — гладкий квадратик презерватива и маленький тюбик. Быстро, почти не глядя, натянул резину на себя, выдавил смазку на пальцы. Его взгляд встретился с Ваниным. В глазах Злобина не было ни страха, ни сомнения, только вызов и всепоглощающее желание. Женя наклонился, снова поймал его губы в поцелуй, одновременно подводя смазанные пальцы к Ваниному входу. Первое прикосновение заставило того напрячься. Женя замолчал, оторвавшись на миллиметр. — Расслабься, — прошептал он хрипло, ладонью поглаживая внутреннюю поверхность его бедра. — Дай… Ваня кивнул, коротко, резко, его дыхание стало глубже, нарочито ровным. Женя медленно, с неожиданной для самого себя нежностью, начал вводить один палец. Тепло, теснота, сопротивление. Он двигался осторожно, вкручивающими движениями, чувствуя, как мышцы под пальцем постепенно поддаются, расслабляются. Добавил второй. Ваня застонал, глубоко, из груди, его тело прогнулось, прижимаясь к пальцам. Женя искал, нашел то, что нужно — маленький бугорок внутри. Легкое нажатие — и Ваня вздрогнул всем телом, его стон перешел в высокий, сдавленный визг, который он тут же заглушил, впившись зубами Жене в плечо. Боль, острая и сладкая, только подстегнула. — Готов? — выдохнул Женя, едва выговаривая слова. Его собственное тело требовало немедленного удовлетворения, напряжение внизу живота было почти невыносимым. — Да! Да, Жень, давай… — Ваня рванул его на себя, ноги снова обвили бедра, пятки уперлись в ягодицы, подталкивая. Женя вытащил пальцы, взял себя в руку, направил. Головка уперлась в сопротивляющееся, но уже подготовленное отверстие. Он подался бедрами вперед, медленно, преодолевая плотное кольцо мышц. Ощущение невероятной тесноты, горячей, влажной, обжигающей. Ваня застонал долго, сквозь стиснутые зубы, его пальцы впились Жене в спину, ноги сжали его как тиски. Женя замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как под ним дрожит все тело, как бешено бьется сердце Вани, прижатое к его груди. Он наклонился, поймал его губы в поцелуй — уже не яростный, а успокаивающий, обещающий. — Хорошо? — прошептал он, отрываясь на сантиметр. Ваня кивнул, его глаза были влажными, но в них горел огонь. — Двигай… Пожалуйста… Это было все, что нужно было Жене. Он начал двигать бедрами. Сначала медленно, осторожно вынимая почти полностью и снова погружаясь в эту обжигающую тесноту. Каждое движение отдавалось эхом во всем его теле. Ваня стонал в такт, его дыхание прерывистое, горячее на шее Жени. Постепенно темп нарастал. Осторожность сменилась нарастающей яростью желания. Женя входил глубже, сильнее, чувствуя, как Ванино тело раскрывается ему, принимает его, отвечает встречными толчками бедер. Бетон парапета был холоден под Ваниной спиной, но их тела пылали. Женя одной рукой приподнял Ванино бедро выше, меняя угол, ищущий, целящийся прямо в тот чувствительный узел внутри. И попал. Ваня вскрикнул, его тело выгнулось дугой, ноги судорожно сжали Женю. — Там! Да, вот так! Жень! — его крик был чистым, лишенным стыда, полным неистового наслаждения. Это подстегнуло Женю до предела. Он вгонял себя в Ванино тело с силой, от которой тот елозил спиной по пыльному бетону, с короткими, резкими толчками, выбивающими из груди Злобина прерывистые стоны и проклятья. Его руки скользили по Ваниному телу — сжимали ягодицы, впивались пальцами в мясистые бедра, скользили по вспотевшей груди, щипали соски. Он чувствовал каждую дрожь, каждое напряжение мышц под собой, каждое сокращение Ваниного внутреннего канала вокруг своего члена. Это было слияние не только тел, но и ярости, и нежности, и долгого ожидания, и страха, который наконец растворился в этом животном экстазе. Мир сузился до стука их тел, до хриплого дыхания, до Ваниных стонов, сливающихся в сплошной, прерывистый поток звуков, до жгучего трения и невероятного давления, нарастающего в самом низу его живота. Ваня первым достиг края. Его стон перешел в высокий, протяжный крик, тело напряглось как струна, а затем затряслось в серии мощных спазмов. Горячая струя брызнула между их тел, обжигая кожу Жени на животе. Ощущение Вани, сжимающегося в пике наслаждения вокруг него, стало последней каплей. Женя вогнал себя в него еще дважды, глубоко, до упора, и его собственное тело накрыло волной слепого, белого экстаза. Он вскрикнул, приглушенно, зарываясь лицом в Ванину шею, чувствуя, как пульсирует в его глубине, отдавая все, что в нем было, в теплую, принимающую плоть. Спазмы наслаждения прокатились по нему, заставляя слабо дергаться каждую мышцу. Они замерли, слипшиеся потом, спермой, дыханием. Женя, тяжело опираясь на руки, все еще погруженный в Ванино тело, чувствовал, как под ним дрожит изможденное тело Злобина. Его собственные ноги дрожали от напряжения и адреналина. Тишину крыши нарушал только их прерывистый, хриплый лай — попытки вдохнуть воздух, которого все еще не хватало. Запах секса, пота и пыли висел в холодном воздухе густым, животным облаком. Женя осторожно выскользнул, почувствовав, как Ваня слабо вздрогнул. Он отступил на шаг, оперся руками о колени, пытаясь отдышаться. Его взгляд упал на Ваню, все еще лежащего на парапете. Рубашка съехала набок, брюки спущены до колен, обнажая сильные бедра и живот, испачканный его же семенем. Глаза были закрыты, губы приоткрыты, на щеках — два ярких пятна румянца. Он выглядел разбитым, использованным и невероятно красивым. Женя почувствовал новый, странный толчок в груди — не похоти, а чего-то более глубокого, щемящего. Он наклонился, осторожно поднял Ваню, помог ему сползти с парапета на ноги. Тот шатался, едва держась, инстинктивно оперся на Женю. — Ты… ты в порядке? — спросил Женя хрипло, поправляя свои брюки, чувствуя липкость на животе и смущение от собственного вопроса. Ваня открыл глаза. В них не было ни стыда, ни сожаления, только усталость и какая-то глубокая, теплая ясность. Он слабо улыбнулся, уголки губ задрожали. — Лучше некуда, — прошептал он. Потом его взгляд скользнул по разорванной рубашке, смятым брюкам, спущенным до колен. — Выгляжу… как после оргии на помойке. Женя фыркнул, неожиданный смешок вырвался наружу, снимая остатки напряжения. Он наклонился, поднял свой пиджак, нашел Ванины брюки и трусы, помог ему натянуть их, стараясь не смотреть на липкие следы на его животе. Потом поднял свой пиджак и Ванину рубашку, превратившуюся в лохмотья. — Не оргия, — пробормотал он, набрасывая свой пиджак на Ванины плечи, чтобы хоть как-то прикрыть его. — Дуэт. На бис. Ваня слабо хмыкнул, уткнувшись носом в воротник пиджака, пахнущего Женей — табаком, дорогим одеколоном и теперь еще — ими обоими. — Бис… обещает быть интересным. Но только не здесь. Холодно, и бетон… негостеприимен. Мысль о том, чтобы остаться здесь, на холодной крыше, после такого, казалась Жене абсурдной. Адреналин отходил, оставляя приятную истому в мышцах и осознание дикой наглости произошедшего. И еще — жгучую потребность в продолжении. Не здесь. В тепле. В безопасности. Где можно дотронуться без оглядки, изучить, почувствовать без этой дурацкой спешки. — Моя квартира, — сказал Женя решительно, подхватывая Ваню под локоть, чувствуя, как тот все еще слабо опирается на него. — Там… чисто. И кровать есть. И душ. — Он встретился с Ваниным взглядом. — Если… хочешь. Ваня посмотрел на него, потом на открытую дверь, ведущую с крыши обратно в здание. Уголки его губ поползли вверх в той самой, солнечной улыбке, которая когда-то свела Женю с ума. — Хочу, — сказал он просто. И в этом слове было все: и обещание продолжения, и доверие, и та самая, только что обретенная взаимность. — Увези меня, Жень. Сейчас же. Их уход с крыши был стремительным и немного нелепым. Женя, полуодетый, в расстегнутой рубашке, с пиджаком на Ване, который ковылял рядом, стараясь не обращать внимания на липкость внутри брюк и холодный ветерок на голой коже под чужим пиджаком. Они проскочили через служебные помещения, стараясь избегать людных залов, Женя вел уверенно, помня путь. На лестнице Ваня споткнулся, и Женя подхватил его, почти понеся. Их смех, приглушенный и нервный, эхом отдавался в бетонных стенах. Они не говорили ни слова, только дыхание все еще было неровным, а взгляды, которые они бросали друг на друга, говорили больше любых слов — оставшаяся страсть, облегчение, удивление и та самая, новая, трепетная близость. Дверь в квартиру Жени захлопнулась за их спинами, отрезав мир галерей, статусов и прошлых обид. Прихожая погрузилась в тишину, нарушаемую только их тяжелым дыханием. Запах свежести и легкой химии (последствия травли тараканов) смешался с принесенными ими запахами пота, секса и городской ночи. Женя щелкнул выключателем, мягкий свет люстры озарил знакомую обстановку. Он повернулся к Ване, все еще кутавшемуся в его пиджак, выглядевшему потерянным и невероятно желанным. — Душ? — предложил Женя, его голос звучал хрипло, но уже без прежней ярости. Ваня посмотрел на свои руки, испачканные пылью с парапета, потом на Женю, на его растрепанную рубашку, расцарапанное плечо (след его зубов), на явную выпуклость в брюках, которая, вопреки недавней разрядке, уже начинала обозначаться снова. В его глазах вспыхнул знакомый огонек — смесь шалости и голода. — Душ, — согласился он, шагнув ближе. Его пальцы нашли пуговицы на Жениной рубашке. — Но только… вместе. Чтобы начисто. Перед… бисом. Их второй раунд начался ещё до того, как вода в душе успела нагреться. Под ледяными струями, скользя по мокрому кафелю, цепляясь за хромированные ручки, они исследовали друг друга уже без спешки, без ярости крыши. Женя узнавал вкус Ваниной кожи без слоя пота и городской пыли — чистый, слегка солоноватый. Его руки скользили по Ваниной спине, ягодицам, бедрам, изучая каждую впадину, каждый изгиб, каждую родинку. Ваня отвечал взаимностью, его губы и язык выписывали сложные узоры на Жениной груди, животе; его пальцы исследовали напряженный член с почти научным интересом, вызывая долгие, глубокие стоны. Они не говорили, только стонали, шептали нечленораздельные слова, смеялись, когда поскальзывались. Это было не соитие, а медленное, взаимное поглощение, исследование границ и возможностей, отдача и принятие без остатка. Они добрались до кровати, всё ещё мокрые, и Женя, прижав Ваню к прохладным простыням, вошёл в него снова, уже без сопротивления, плавно, глубоко, и начал двигаться в неторопливом, почти ленивом ритме, который растягивал удовольствие в бесконечную, сияющую нить. Они смотрели друг другу в глаза, и в Ванином взгляде Женя наконец увидел то, чего так боялся и так жаждал — не просто страсть, а отражение своей собственной, новой, неистовой реальности. Они двигались в унисон, как в том танце под винил, находили свои ритмы, ускорялись, замедлялись, пока волна наслаждения не накрыла их снова, тише, глубже, чем на крыше, но не менее всепоглощающе. На этот раз они уснули, сплетясь конечностями, почти сразу, едва успев перевести дух, утонув в теплой, липкой, абсолютной удовлетворённости. Серое, дождливое утро пробивалось сквозь щель в шторах, вытягивая из темноты контуры знакомой спальни. Женя проснулся от привычного чувства — острого укола пустоты под ребрами, мгновенного, как удар током. Пять лет этого было достаточно, чтобы реакция стала рефлексом. Он потянулся рукой через постель, инстинктивно ища тепло, твердость, подтверждение того, что вчерашний вечер, крыша, шёпот «взаимно» и долгая, тихая ночь здесь, в его постели, не были галлюцинацией от усталости. Пространство рядом было пустым. Простыни холодные на ощупь там, где должно было лежать другое тело. Ушёл. Мысль ударила, тупая и тяжёлая. Как всегда. Как все. Старое, знакомое отчаяние, холодное и липкое, начало подниматься из глубины. Он зажмурился, пытаясь вдохнуть, но в лёгких будто не хватало воздуха. Весь вчерашний катарсис — ярость на крыше, обжигающее признание, нежность под душем, долгие разговоры в темноте, когда они наконец просто говорили, касаясь друг друга не для страсти, а для подтверждения присутствия — всё это казалось теперь призрачным, нереальным, как яркий, но быстро гаснущий сон. Он обречённо открыл глаза, готовый встретить привычную пустоту и тишину своего одиночества. И замер. На стуле у окна, куда падал скудный утренний свет, был наброшен тот самый, давно знакомый красный длинный шарф. Тот самый, что Ваня забыл в баре в их первую встречу. Тот самый, что Женя забрал тогда себе, как немой укор или абсурдный талисман несостоявшегося. Шарф лежал небрежно, одной полой свисая на пол. Рядом, на спинке стула, висела мятая, но узнаваемая белая рубашка Вани — та самая, из-под которой так соблазнительно выглядывали ключицы в ту самую ночь. А на полу, аккуратными параллельными линиями, стояли Ванины дорогие кеды, свидетели его прихода накануне. Они не ушли. Они были здесь. Просто не в постели. Пустота в груди схлопнулась, уступив место тёплому, незнакомому, почти болезненному сжатию. Не тоске. Чему-то другому. Чему-то новому и хрупкому. Он откинул одеяло, чувствуя, как ноющая приятная усталость разливается по мышцам — напоминание о вчерашней близости, физической и душевной. На его теле, особенно на бёдрах и спине, проступали тёмные пятна синяков — следы Ваниных пальцев, которые в пылу страсти или отчаяния впивались в него. Женя тронул одно из них на бедре — чувствительно, но уже не больно. Физическое доказательство реальности. Доказательство того, что Ваня был здесь, что он остался. Он встал, натянул первые попавшиеся спортивные штаны. Шагнул к двери спальни, приоткрыл её. В крошечной кухне, спиной к нему, стоял Ваня. В одних джинсах, застёгнутых небрежно. Его спина, гибкая, с рельефом мышц под гладкой кожей, была освещена тусклым утренним светом. Он помешивал что-то в кастрюльке на плите, лёгкий парок поднимался над ней. Кофеварка добросовестно булькала рядом. В воздухе пахло кофе, чем-то молочным (овсянкой?), чистотой после долгого дождя. И Ваней. Теми самыми неуловимыми нотками его кожи, смешанными с запахом свежего хлеба, который уже лежал на столе разрезанный. Женя прислонился к косяку, наблюдая. Это было так обыденно. Так невероятно после всей круговерти эмоций, статусов, страхов и признаний. После адреналина крыши и откровений ночи — этот мирный, почти бытовой утренний момент. Ваня Злобин, чьи картины висят в галереях, чьё имя может значить что-то в определённых кругах, стоял на его кухне в его старых джинсах и, судя по всему, варил кашу. Или овсянку. Свист смолк. Ваня потянулся к верхней полке за кружками, и Женя не удержался. Он подошёл бесшумно, обвил Ванину талию руками, прижался голой грудью к его тёплой спине, почувствовав, как тот слегка вздрогнул от неожиданности, а затем расслабился, всем телом откинувшись назад, на Женино плечо. Голова Вани нашла удобное место в углу между шеей и ключицей. — Морозно, — пробормотал Ваня, его голос был хрипловатым от утра, но тёплым, спокойным. — Проснулся? Я тут… овсянку затеял. И кофе. — Он повернул голову, его губы нашли Женину щеку в лёгком, сонном поцелуе. Не страстном. Домашнем. — Голодный? Женя не ответил сразу. Он прижался носом к Ваниной шее, вдохнул его запах, смешанный с ароматом кофе и овсянки. Руки на Ванином животе сжались чуть сильнее, просто чувствуя под пальцами тёплую, живую плоть, ритм дыхания. Синяки на его собственном теле слабо ныли, как затихающее эхо вчерашней бури. Шарф на стуле. Рубашка. Кеды. Овсянка на плите. Этот простой вопрос: «Голодный?» Это ощущение чужого, но уже такого своего тела, доверчиво отдавшегося ему в объятиях. Он видел картину в галерее. Слышал рассказ Наташи. Знает вес его имени. Но здесь, на этой кухне, пахнущей кофе и дешёвым мылом, все эти ярлыки растворились. Остался просто Ваня. Человек, который тосковал, который боялся, который пришёл за дружбой и нашёл нечто большее. Который стоял сейчас у его плиты, доверяя ему свою спину, свою уязвимость утра после. — Да, — наконец выдохнул Женя, его голос прозвучал непривычно тихо, почти срываясь. Он прижал губы к Ваниному виску. — Голодный. И… — Он искал слова, не пафосные, не громкие, а настоящие, такие же простые, как эта овсянка. — Рад, что ты здесь. Ваня замер на мгновение, затем тихо засмеялся, звук вибрировал у Жениного плеча. Его рука накрыла другую на своём животе, пальцы сцепились с его пальцами в немом пожатии. — Я тоже рад, — прошептал он в ответ, поворачиваясь в его объятиях уже полностью. Их взгляды встретились. В Ваниных глазах не было вчерашнего вызова или страха, только усталость, глубокая ясность и что-то неуловимо тёплое, спокойное. Как море после шторма. — Кофе будет крепким. Как ты любишь. — Он слегка наклонился, их лбы коснулись. Не поцелуй. Просто касание. Точка опоры. Подтверждение. Я здесь. Ты здесь. Мы — здесь. Женя кивнул, не отрываясь от его взгляда. Пустота под рёбрами заполнялась не овсянкой, а этим тихим, пронзительным ощущением ценности. Ценности этого утра. Ценности человека перед ним. Ценности того хрупкого, невероятного «взаимно», которое они, два сломанных, колючих идиота, сумели нащупать сквозь боль, ложь и страх. Они ещё не знали, что будет дальше. Не знали, как совместить миры, статусы, старые раны. Но они знали главное: они выбрали быть здесь. Сейчас. Вместе. И это утро, пахнущее кофе и мокрым асфальтом за окном, было их первой, настоящей, ненадуманной победой. Началом. Он отпустил его лишь настолько, чтобы Ваня мог налить кофе. Их пальцы снова встретились на ручках кружек. Молча. Говорить было не нужно. Всё важное уже случилось. Осталось просто жить. Дышать. И пить этот чертовски крепкий, горячий, невероятно вкусный кофе. Вместе.