Жертва 41

      Когда выбирают следующую Жертву, которую отправят вниз, этому человеку дают с собой две вещи: фонарь и нож.       Жертва не должна быть полностью беззащитной. Не потому, что оружие увеличивает шансы спастись: все понимают, что шансов в любом случае нет. Полностью беззащитная Жертва неинтересна тому, кому её преподносят, и может быть воспринята как отсутствие вовремя преподнесённой Жертвы.       Нож, разумеется, дают не сразу. Он всегда лежит далеко впереди, в конце так называемого «промежуточного» зала — рядом с фонарём, на первой ступени.       Ступени широкие и высокие; каждая — монолитная каменная плита, вероятно, куда более древняя, чем сам монастырь. Первая ступень — это верхняя. Ниже можно различить вторую, третью и четвёртую. Очертания пятой уже почти не видны в сгущающемся полумраке.       Когда выбирают следующую Жертву, Жертва ничего не может сделать. Ей остаётся только смириться со своей незавидной участью и надеяться, что всё закончится быстро.       — Смириться?..       — Прости. Мы просто выполняем свой долг.

*

      Его бросили на пол в «промежуточном» зале.       Нарочно бросили так, чтобы он упал и не сразу смог подняться. Чтобы успеть выйти и запереть на засов тяжёлые железные двери. Впрочем, вряд ли кто-то всерьёз боялся щуплого двадцатилетнего мальчишку: это была скорее привычка.       Или традиция.       Или часть Ритуала.       Никто никогда не говорил о Ритуале прямо — по крайней мере, в присутствии воспитанника.       Никто никогда не рассказывал, как всё происходит.       Все, точно сговорившись, одинаковыми словами твердили: «Мы несём ношу, тяжкую ношу. Это наш долг». Но никто не объяснял, почему и зачем.       Он знал: это особенный монастырь. Не такой, как остальные.       Он знал: если в нужное время не будет новой Жертвы — что-то страшное случится с обитателями монастыря. Со всеми без исключения. Возможно, то же самое, что там, внизу, случается с одним.       Никто никогда не озвучивал вопрос, есть ли способ предотвратить «большее зло», не прибегая к «меньшему»: есть ли хоть какой-то способ избежать наказания за отсутствие Жертвы, помимо безропотного своевременного Жертвоприношения. Словно иного способа действительно не существовало.       Или — словно даже произнести это вслух означало подписать себе смертный приговор.       Иногда правила казались довольно странными, но за годы жизни в такой — с течением времени ничуть не меняющейся — обстановке он научился принимать все правила как данность. Как хорошо знакомую и более-менее понятную реальность, которой не было альтернативы.       Он знал: неподалёку есть деревня. Совсем маленькая деревушка, глухая, тёмная. И где-то — значительно дальше — есть город. Но его там не ждут и не примут, он там не нужен. Он прекрасно умел читать и писать, владел основами арифметики, разбирался в истории и немного — в живописи. Здесь, в монастыре и в деревне, это ценилось, и весьма высоко; в городе — не ценилось, поскольку там это не являлось редкостью. Там ценилось другое — деньги. У него всегда была крыша над головой, всегда была еда и одежда, но никогда не было собственных денег.       Он не знал ни своей матери, ни своего отца — и, по правде, не то чтобы чересчур огорчался, что их не знает. О матери ему было известно, что сначала она хотела избавиться от нежелательного ребёнка, тайком умертвив его сразу после родов, однако в последний момент всё-таки не решилась совершить настолько чудовищный поступок и, сжалившись, отдала безымянного младенца монахам.       Он привык считать монахов своей семьёй. Он готовился принести все необходимые обеты, чтобы стать одним из них. Чтобы заслужить право остаться с ними.       До сегодняшнего дня они были добры к нему, то есть терпимы и снисходительны. Они часто повторяли, что он, как и все безродные и бездомные, послан им свыше.       Но сегодня следующей Жертвой выбрали именно его.       И никто не заступился.       И никто даже не попытался вмешаться.       Никто не оказался против.       До сегодняшнего дня он не чувствовал себя бездомным. Он привык называть своим домом монастырь, в стенах которого вырос. Каждый уголок здешних комнат — тех, что находились над землёй, — за это время был изучен им настолько, что он смог бы ориентироваться в пространстве даже с закрытыми глазами. До сегодняшнего дня он искренне верил, что его место — здесь.       Да, несомненно, его место здесь. Теперь уж точно — навсегда. Хочет он того или нет.       — Он растерзает и обратит в прах земное тело, но не сможет забрать твою вечную душу. Если твоя душа чиста, верь: вопреки всему, она отправится на Небеса. Покойся с миром, дитя!..       Двери закрылись — с мерзким протяжным скрипом и с гулким грохотом. Ладони ощущали холод каменного пола. Это было начало Ритуала.       В отчаянно сопротивляющийся рассудок медленно просачивалось осознание.       Он — Жертва.       Теперь он даже знает свой номер. Жертва номер сорок один. Не первая и не последняя, просто очередная. Его смерть ничего не исправит, никак не изменит ход событий, она лишь даст оставшимся наверху ещё немного времени. Ровно полгода. Полгода, чтобы решить, кто станет сорок вторым.       Шум, сперва совсем тихий, постепенно нарастал. Поначалу ему казалось, что это шумит у него в ушах: от волнения, от страха, от тупой ноющей боли после падения. Однако вскоре возникло впечатление, что звук всё же идёт снаружи. Сверху.       Он запрокинул голову и увидел ещё одну каменную плиту: её ширина совпадала с шириной потолка. Это и был потолок — или, во всяком случае, та его часть, которую он считал потолком, пока она была неподвижной.       Плита медленно опускалась: что-то воздействовало на неё, заставляя перемещаться всё ближе и ближе к полу, — должно быть, какой-то механизм. Он не сомневался, что это всё ещё делают люди. Он до сих пор не видел никого, кроме людей, и он знал: люди способны на многое из того, что они приписывают демонам. Люди тоже могут хладнокровно убить невиновного — и он понял это не сегодня, а существенно раньше.       Предыдущие Жертвы обычно не являлись давно проживающими здесь монахами или послушниками. Чаще всего юноша не узнавал их вовсе, не имел представления, кем они были прежде, в миру́. Он знал лишь одно: все они — люди. Обычные люди, состоящие из плоти и крови. Он знал: демону нравится мучить и убивать именно людей. Но все, кто совершал Ритуал, чтобы откупиться от злой силы чужой жизнью, тоже были людьми. Обычными. Такими же.       Он осознавал, что быть насмерть раздавленным огромной плитой — не худшее из всего, что с ним теперь может произойти.       Однако...       Когда смотришь на плиту, которая стремится превратить тебя в кровавое месиво, — не в теории, а здесь и сейчас, — оставаться на месте становится гораздо труднее.       Собравшись с силами, он кое-как заставил себя подняться и заковылял по направлению к единственному месту, где можно было спастись от этого вида казни, — по направлению к ступеням, ведущим в подземелья монастыря. Плита ползла неспешно, словно нарочно — а может, и впрямь нарочно — давая Жертве как можно больше времени; он понимал, что успеет, но всё равно невольно испытывал тот особый ужас, с которым раньше сталкивался только в ночных кошмарах — примитивный, инстинктивный, присущий моментам смертельной опасности.       Когда он шагнул на первую ступень, ничего не произошло; он отступил ещё дальше, на вторую, — и услышал что-то похожее на приглушённый металлический щелчок. Из малозаметных отверстий, расположенных по краям дверного проёма, в одно мгновение выдвинулись крупные стальные прутья. Он не успел и глазом моргнуть, как прутья сомкнулись.       Образовавшаяся перед лицом прочная решётка окончательно отрезала путь назад.       «Как будто дверей с засовом недостаточно...»       Плита на несколько секунд остановилась, а затем стала так же медленно двигаться обратно, вверх.       «Почему они не оставили меня здесь сразу? Этот зал, эта плита... Зачем?..»       Он поднял взгляд.       Высокие своды мрачного помещения тонули в темноте, но заранее зажжённый фонарь тускло освещал небольшой участок стен. Серый камень был испещрён вырезанными на нём странными символами, похожими на буквы какого-то неизвестного языка. Символы складывались в линии, идущие в разных направлениях — вверх, вниз, в стороны; линии вились и переплетались, образуя причудливые узоры. Юноша приблизился на пару шагов, протянул худую руку к ближайшей стене. Осторожно коснулся кончиками пальцев.       В момент прикосновения что-то произошло.       Будто бы что-то изменилось. В его зрении. В его восприятии. В его сознании.       Картинка перед глазами неуловимо, едва заметно качнулась. Ему вдруг показалось, что непонятные символы становятся объёмнее и чётче; что царапины на камне углубляются, необъяснимым образом уходят внутрь стены, превращаясь в узкие бездонные провалы. Он ощутил на коже что-то мокрое, липкое — и с отвращением отдёрнул руку. Пальцы были в чём-то багровом. Сначала он подумал, что поранился и просто не заметил этого, поскольку из-за затуманивающей разум паники не почувствовал боли. Потом понял, что кровь не его. Если это вообще кровь, а не что-то иное.       Вязкая багровая жидкость текла из символов — не из всех, лишь из определённых. Она стекала по стене, чертя другие линии, другие буквы — более знакомые. Надпись, которую он уже мог прочитать.

«ВОЗЬМИ НОЖ»

      Он отшатнулся.       Сердце заколотилось в груди так сильно, что на миг пульсация в висках заглушила все остальные звуки: его собственное сбившееся дыхание, тихий треск пламени в оловянном фонаре, смутное и прерывистое далёкое поскрипывание, доносящееся не то откуда-то сверху, не то откуда-то... снизу. Он заморгал, встряхнул головой, пытаясь прийти в себя, и ещё раз посмотрел на стену.       Надпись исчезла. Неизвестная субстанция тоже. Юноша внимательно, встревоженно пригляделся — нигде никаких следов. Символы снова были такими, как прежде: обычными царапинами на поверхности, достаточно глубокими, но отнюдь не бездонными.       Дрожащая рука была чистой, ничем не испачканной. Он судорожно сглотнул. Наклонился, неуверенно поднимая большой кухонный нож с наточенным лезвием — настолько острым, что становилось не по себе от одного его вида.       «Это ведь... всё ещё люди?»