В темноте

Женя в глаза людям не смотрит, но делает это так привычно и умело, что никто не замечает. Смотрит в переносицу, прямо, в сторону взгляд не уводит, всем кажется, что в глаза, а Боков смотрит насквозь. У Жени не то дар, не то проклятие, давно, с детства ещё такой, Женя будущее людей видит, проваливается в зрачки, как будто в калейдоскоп заглядывает, только в конце вместо блестящего стекла чужое горе. Может, и есть счастливые, а только Боков их не знает. Какое сейчас счастье, откуда ему взяться, время такое. Можно даже проще сказать: Женя видит смерть. Никаких кос и саванов, только клубы чёрного дыма, густого, плотного, и холод. Смерть у всех в конце, где-то далеко, но, когда она в лицо выдыхает смрадно, становится не по себе. Боков не боится её, не бегает, иначе бы выбрал другую работу. Иногда кажется — это работа его выбрала. Раз есть те, кто от вида смерти удовольствие получает, возбуждаются они там, хотят пережить это снова, то должны быть и те, кто её ненавидит, но не боится прямо на неё смотреть, взгляд не отводя. Женя не боится смерти, а чужих глаз вот боится, потому что он не ошибается, и не хочет знать о том, с кем за руку здоровается, что тот на краю уже, и сделать с этим ничего нельзя. Он пацаном совсем был, когда в первый раз прострелило, не знал теперь, это началось потому, что увидел, или увидел, потому что началось. Они бегали тогда по двору, весёлые, остроглазые, голоногие, шумные, стремительные, как стайка воробьёв, вспархивали, спугнутые с насиженного места, чирикали наперебой. Кому пришла в голову мысль лезть на стройку, кто уже вспомнит, но это не было чем-то необычным — все лазили, кто постарше искали чем разжиться, кто помладше просто осваивали новый большой мир. И все знали, что падение в шахту или с края плиты чревато смертью, но что такое смерть, когда тебе семь, выдумки взрослых, чтобы лишить веселья. Не взаправду, не по-настоящему. Жене это выдумкой казалось и когда сзади раздался короткий, тонкий вскрик, и когда по ступенькам бежали вниз, толкаясь в узких пролётах, он добежал первым, упал рядом на колени и замер от величия и непознанности того, что увидел в потухающих глазах. Был и нет, только что ещё вздымалась грудная клетка и кровавая пена пузырилась на губах, и вот холодное, безучастное ко всему, тело. Боков не помнил уже дальнейшей суеты, догадывался, что была там милиция, и похороны были, и наверняка посадили кого-нибудь, сторожа или прораба той стройки. Но вот то, что это был первый раз, когда он смерть в чужих глазах увидел, Женя запомнил твёрдо. Поначалу пугался, падал в это, всем подряд в глаза заглядывал. Родителям — со страхом и надеждой, случайным людям — с любопытством. Это интересно было, поначалу. Потом стало обыденным, неприятным знанием. Что к контрольной по биологии можно не готовиться, что вместо добродушной старушки-вахтёрши скоро появится неприветливый мужичок средних лет, что дворовый товарищ из деревни уже не вернётся. Женя об этом знании помалкивал, он знал, что отличаться не стоит, ничего хорошего в тех, кто отличается, всё равно под норму попытаются причесать. Пробалтывался иногда, так, по пьяни или от усталости, потом отшучивался, отмахивался. В армии, в ночном карауле, они как-то разговорились с таким же срочником, курили, прикрывая огоньки сигарет. Парень болтал про всякое, в какой-то момент прихвастнул, что бабка была ведьма, он, мол, унаследовал дар, умел по руке читать. Женя кривил губы, ему не нравилась вся эта болтовня, но в карауле было скучно, и он протянул ладонь. Парень долго шевелил губами и щупал его руку, так долго, что Женя уже хотел отнять, но потом сказал, что у Бокова жена будет красивая, а вот детей не видит. Женя только фыркнул зло, конечно, у него будет красавица-жена, а что не видит, пусть глаза протрёт. В ответ Боков сказал, что он тоже будущее видит. Парень заинтересовался, упрашивал посмотреть, совал свои руки. Раздосадованный, Женя запалил спичку, глянул в глаза и торопливо задул. Холодом обдало, он передёрнул плечами, закурил ещё. Он никогда не говорил людям о том, что их ждёт, как будто чувствовал, что от этого не сбежать. Но этому парню сказал, как есть, что смерть за ним идёт. Они все там были вечно под прицелом чужих автоматов, вечно на грани, так что это предсказание прозвучало скорей цинично, чем фатально. Жене было в самом деле интересно, можно ли от смерти убежать, если знать о ней. Утром парня нашли мёртвым, повесился на своём ремне. О прогнозах Бокова никто не знал, так что и спрашивать его не стали, но Женя тогда твёрдо утвердился в мысли — не нужно людям этого знать. И ему не нужно, не дар это никакой, а проклятье. Другое дело, если бы он лечить мог, вот это дар. Маруся могла. Он потом уже думал, что это правда так, что, наверное, она себя другим отдавала, пока не отдала совсем, а, если бы побереглась, то и никакой болезни бы не было. Он потом вообще много думал, а поначалу просто влюбился, голову потерял, и посмотрел, потому что страшно было, потому что что за любовь, когда не смотришь даже. Маруся тёплая была, в ней не было ни тени этой страшной черноты, он же всматривался, он в её глазах тонул, как вышло, что поменялось всё, кого спросить, с кого требовать ответа. Он пытался от врачей добиться, он бы и молиться стал, если бы толк был. Он бы себе забрал, если бы умел. Но его проклятие было в том, чтобы смотреть, и сражаться отчаянно, не опускать рук, хоть он и знал — смерть всегда выигрывает. Боков ненавидел её. Он охотился за теми, кто убивал других, он истреблял их, как охотник за головами, но не мог ни опередить, ни победить само зло. Маруся знала, что он видит. Он ей вообще всё про себя говорил, кроме того грязного, что снимал с рабочей одеждой и оставлял прогнившему внешнему миру. И она его принимала и любила таким, какой есть — усталым, озлобленным, вымотанным гонкой в попытке спасти хотя бы одного человека. Может, она не пациентам, может, она ему всю себя отдала. Может, это он смерть за собой нёс, а вовсе не угадывал её в чужих глазах. Если бы Женя поверил, что это Марусю спасёт, он бы смог, оставил её, руку себе отрубил, но оставил. Только всё это дыхание смерти было дурью, детской сказочкой, а рак был фактом, свершившимся, сухой строчкой в диагнозе. И Женя не позволял сдаться, ни себе, ни ей. Даже когда она сказала, тихо и устало: — Женя, я знаю, чем кончится. Он тоже знал. Но никогда ещё Евгений Боков не верил так истово и сильно. Ведь чудеса есть. Если в них верить, они же случаются. — Я тебя люблю, Жень, пока сердце бьётся, любить буду, — говорила Маруся серьёзно, будто не про чувства, будто рецепт ему диктовала, как варить борщ по её фирменному рецепту, — И потом ещё, сколько будет меня, я не знаю, что там, по ту сторону, но, если что-то есть, то и там тоже. И Боков улыбался, пробиваясь через ком в горле хриплыми, скомканными неловко словами: — Ты шо, всё хорошо. Я, наоборот, я знаешь шо увидел? — он дожидался взгляда, улыбался ей, оглаживал по бледной щеке своей грубой ладонью, — Как мы в Крым с тобой поехали, как ты танцуешь, и волосы так, знаешь… И кашку ты там уже готовила, пацану нашему, Маруська, кашку. — Правда? — спрашивала она беззвучно, доверчиво, и по щекам её текли слёзы. Женя в чём угодно готов был ей поклясться, лишь бы она верила вместе с ним. Ему даже казалось, что получилось. А потом понял, что просто давно не смотрел в Марусины глаза. И она, зная это, сама уводила взгляд, щадила, берегла. Любила его. Только это их не спасло. А дальше всё было только ради того, чтобы не дать смерти выиграть. Остальное смысл потеряло почти, Женя не то что глаза, он лица переставал различать. Только когда Головкина всё-таки поймали, Боков немного ожил. Ему в глаза он смотрел с наслаждением, не отводя взгляд, не моргая, впервые близкой смерти радовался, впервые испытывал удовольствие от того, что её в живом ещё человеке узнавал. И сам думал — всё, это уже край. Думал, что закончит это дело, доведёт до конца, выпросит, выкупит себе место в первом ряду на его казни, чтобы своими глазами увидеть… И дальше всё. Уедет подальше, к морю. Вместе с Шо, подальше от людей. В умных собачьих глазах не было ничего, кроме любви. Он не боялся смерти, потому что не знал о ней. Женя знал и о нём, как и обо всех остальных вокруг, и эта ноша была слишком тяжела. И, когда в Курортном он отдал мальчишке закутанного в свою куртку ребёнка, уже зная наверняка, что ребёнок никогда не проснётся — хватило одного взгляда под тусклым фонарём — Боков, закуривая, думал, что переберётся в городишко вроде такого. Где все друг друга знают, и он всегда будет чужаком. Ему нравилась эта мысль, потому что от чужаков многого не ждут и не требуют, древний инстинкт подсказывает держаться подальше. И там невелика вероятность оказаться тем единственным, кому не всё равно. Держа в своих руках бьющегося в истерике мальчишку, Боков передумал. Отвратительный город. А парень юный совсем. И никак не успокаивался, поэтому его пришлось держать, его пришлось прижимать к багажнику, и пришлось, против воли, взглядом скользнуть по его глазам. Чистые. Глаза как глаза, испуганные, большие, живые. Такие живые. Боков знает — это ненадолго. Боков на следующий день спрашивает вскользь — сколько ему. Женя уже обманулся раз, поверил, что не ждёт ничего плохого, больше не позволит себе. А мальчишка тёплый. Такой, позабытой теплотой, Женя слишком привык всех от себя отталкивать, чтобы принять, что к нему тянутся. Что с ним быть хотят. Что он нравится, не как охотник за головами. Ваня же не знал, что он, Женя, сам мёртвый, что он слышал, как комья земли на крышку его гроба падали. Что он там, на два метра вниз, с Марусей, и любить, и отдавать он уже ничего не может, и не хочет, и прежде бы не стал, а теперь и подавно. В Курортном холодно. В Курортном смертью пахнет везде. Она плечи обнимает саваном, она забивается в ноздри, и в глаза не надо смотреть. Липкая, костлявая, страшная. А Ваня тёплый. Ваня мёдом пахнет. Женя принюхивается, случайно почти, в машине, и Ваня робко счастливо улыбается. Мальчишка совсем. На разбитой в драке губе ссадинка. Губы, как у пацана, пухлые, и чуть оттопыренная нижняя. Женя думает, что после этого дела больше не будет ничего, потому что его самого не осталось, закончился. А Ваня отогревал как живого, руки брал в свои, дышал, растирал, как будто чувствовал внутри Бокова жизнь. И Боков целовал ссадинку, и оттопыренную губу, и метку на груди, и ямочку между ключиц. Ваня вздыхал прерывисто, как вздыхают дети от большого счастья, и сцеплялся с ним пальцами, ногами сплетался, держал, грел, не пускал. Тёплый. Был бы Женя живой, он бы раньше почувствовал. Но ему так нужно было напоследок урвать, впитать на место густых, скользких будто, будто ощутимых, поглощающих его чёрных клубов, немного Ваниного тепла. В упор ничего не видел, только чувствовал, говорил Райкиной — мне кажется, вокруг меня смерть одна, ничего живого нет. Только было. Ваня был. Такой живой, что перебивал собой и холод, и гнилостный запах, который лёгкие заполнял. Пока Женя его над распотрошённой девчонкой не увидел, всё не мог понять, как Ваня в этом царстве мёртвых себя сохранил. А увидел и понял сразу. У Вани в глазах смерти быть не могло, Ваня был смертью. Ваня Злобин, фамилия для детского спектакля, чтобы детишки не пропустили, кто тут плохой. А глупый Женя Боков пропустил. А наивный Женя Боков поверил. Сейчас вскинет свои ясные глаза. И скажет, что Женя не так понял. И снова победит. Красивый такой мальчишка. Тёплый. Руки ещё по-детски мягкие, не для оружия. Не для крови, в которой он по локоть перепачкался. — Я знал, что ты поймёшь, — говорит Ваня, заметив его, и улыбается, большеротый, как птенец, встрёпанный, счастливый, — Я тебя сам сюда позвал. Увидел тебя и понял — ты увидишь. Ты понять сможешь, как это красиво. Тянет к нему ладони, как будто не кровью, а земляничным соком вымазанные. Женя всаживает в него всю обойму. За пацана со стройки. За сослуживца своего. За сраную Наташу Добровольскую. За Лаваля. За Марусю. Он держит голову Вани на своих коленях и гладит его щёки, пальцами зарывается в густые волосы. В какой-то момент он становится теплее, чем Ваня. Приехавшая Райкина устало и зло матерится. — Я победил, Надь, — говорит Боков. Она сама тоже примороженная, как Боков, мертвая, она должна понять. Райкина тяжело вздыхает и приближается, опускает пистолет, Боков утыкается лбом в её бедро, и она гладит его по стриженому затылку. — Победил, Жень. Только вот он совсем не чувствует себя победителем.