Беги, цепляйся, сдохни

      Новая игра в этом отвратительном месте. Вертя в руках нож, Намгю сидел на ступеньках, думая о том, как сейчас прекрасно будет проводить время. Вот только проблема была в том, что он не сможет этого сделать один. Парень ненавидел в себе это чувство: одиночество и потребность прицепиться к кому угодно, лишь бы не сдохнуть в этой мясорубке.       Отравляющая сладость таблеток из креста Таноса притупила страх, но ненадолго. Хотелось еще и еще, но крест не бесконечен. Сердце колотилось, руки дрожали мелкой дрожью. Он судорожно глотнул еще одну таблетку из креста, ощущая жгучую горечь на языке.       Убрав мешающую челку, сто двадцать четвёртый поднял голову и замер. Перед ним, в странной дымке, стоял Менги. Тот самый, из-за которого он сейчас в полном дерьме. Тот, кто прикончил Таноса. Лицо Менги было бледным, почти прозрачным, глаза смотрели сквозь него, пустые. Галлюцинация. Наваждение. Но Намгю схватился за этот образ, как утопающий за соломинку. Но сам он не понимал, что это лишь плод его больного воображения, хотя не сильно и задумывался над этим. Намгю хотелось выговорить хоть кому-нибудь все, что накипело у него за несколько недель: от начала знакомства с Таносом до самой его кончины.       Парень поднялся со ступеньки и чуть ближе подошел к триста тридцать третьему, кладя руку на его плечо. — Предатель, — усмехнулся Намгю прямо в изнеможденное лицо парня, было странно, что он молчал, но это было только на руку сто двадцать четвертому. — Я даже рад, что ты прикончил Таноса. Там, в туалете, — он вновь усмехнулся и продолжил свой монолог: — Знаешь… он… он меня Намсу звал. Постоянно. «Намсу, подай! Намсу, убери! Намсу, развесели гостей!» — Намгю скривился в гримасе, похожей на улыбку. — Как собаку. Я ему не собака! Я… Я ему лучшее бухло в клубе давал! Бесплатно! Думал… что? Что он звезда? Ха! Звезда, которая тексты на баттле забыла! Весь зал ржал! А я… я ему льстил. Лизал ботинки. Лишь бы… лишь бы он посмотрел.       Вспоминать все, что было до игр, было сложнее, чем ожидал сто двадцать четвертый. Нож в руке сжался сильнее, а зубы были готовы раскрошиться. Хотелось биться в истерике, но внутри него было пусто. Ни одной эмоции, кроме ненависти к своему ничтожному положению по жизни. — А здесь? Здесь я молчал. Кивал. «Да, Танос! Конечно, Танос! Отличный план, Танос!» Потому что… потому что без него… здесь… страшно, — говорил он, а внутри все сжималось от странного чувства беспомощности. Ненависти к самому себе. Ко всем. — Все смотрят. Все могут кинуть. А он… он был щитом. Тупым, самовлюбленным щитом, но моим! Тем, кто точно не кинет! Это была гарантия, которую я ненавидел! За то, что нуждался в нем! Как эта тряпка Минсу в этой сучке Семи! Ненавижу! — Скажешь, что я использовал его? — Намгю посмотрел на собственную галлюцинацию, которая просто молчала и смотрела сквозь него. — Да! Использовал! Как он меня! Мы друг друга использовали! Он — мою фальшивую преданность, я — его потухшую и дерьмовую славу. И что? Ничего! Пустота! Только этот крест… и страх… вечный страх… Страх за свою жизнь, — парень опустил глаза на окровавленный крест на груди.       Но затем Намгю вновь поднял глаза на триста тридцать третьего: — А ты… ты его убил. Спасибо? Нет. Теперь… теперь ты. Ты сильный. Хитрый. Выжил. Мне нужен… кто-то. Кто поведет. Как он. Но лучше. Ты будешь лучше, да, Мёнги? Или… или я тебя тоже зарежу? Как Семи? Вилкой? — истерический смех раздался по всему помещению, привлекая внимание «синих» и «красных».       Намгю попытался коснуться Менги еще раз, и тут же образ исчез, оставляя сто двадцать четвертого вновь в реальности. Рука схватила пустоту. Перед Намгю был только холодный, грязный бетон стены в нескольких метрах. Осознание ударило, как пощечина. Он разговаривал с воздухом. Стыд, злость и панический страх одиночества сжали горло. Он резко обернулся, дико озираясь по залу. Все странно глядели на сумасшедшего игрока, но Намгю было уже плевать.       И тут он увидел его. Настоящего Менги. Триста тридцать третьего. Тот стоял поодаль, напротив «квадрата», ожидая, когда «красных» впустят на арену. Настоящий. Плотный. Реальный. Единственная надежда не сгинуть в одиночку.       Адреналин и затуманенный кайфом мозг толкнули Нам Гю вперед. Он добежал до Менги, схватив его за рукав грубо, почти отчаянно. — Объединимся? — стараясь выглядеть спокойно, спросил сто двадцать четвёртый. — Думаешь, они так просто дадут себя резать? Если мы объединимся, то станем непобедимы, — Намгю стралася расписывать все плюсы этого альянса, ведь если он останется один, то его личности точно придет конец где-нибудь в лабиринте. — А ты… ты прикончил Таноса вилкой, а я Семи. Ты сильный. Выжил. Нам надо… вместе. В этой игре. Я… я могу быть полезен. Резать могу. Видел? — он махнул ножом перед лицом Менги, но это было больше похоже на нервный тик, чем на угрозу. — Один… один здесь сдохнешь быстро. Вместе… вместе шанс больше. Да?       В его голосе прозвучала не только агрессия, но и отчаянная, неприкрытая мольба. Он не мог остаться один. Даже с тем, кого только что называл предателем и виновником всех бед. Страх одиночества перевешивал ненависть. Он цеплялся за последний шанс к победе.       Намгю замер, тяжело дыша, уставившись на Менги, ожидая ответа, приговора, любого слова. Его рука, сжимавшая рукав, дрожала. Крест Таноса болтался у него на шее, почти пустой, символ прошлой зависимости, которую он так яростно отрицал и так отчаянно пытался заменить новой. Игра вот-вот должна была начаться. Считалочка почти закончилась. Им нужно было решать. Прямо сейчас.