Моя тишина

*Хэйди* 2007-й В гримёрке пахло пудрой, металлом и чем-то сладким —, вероятно, духами одной из стилисток. Том ворчал в коридоре: у него снова летела педаль. Билл напевал себе под нос что-то на французском. Я сидела в углу в своей любимой серой кофте. Один рукав был спущен, открывая плечо. Чёрные тонкие лямки майки под верхним слоем добавляли образу нотки гранжа. Я сжимала в кулаке таблетку. Белую. Безвкусную. Как и я. Пока никто не видел — глотнула, запивая водой. Уже не в первый раз за день. *** Когда-то я была просто шумом в их фоновом миксе. Без имени. Без света. Только руки. Только наушники. Только ночная правка звука, пока остальные спали. А потом — Durch den Monsun. И мы поплыли. Не как команда. Скорее, как корабль, который тонет, но все делают вид, будто это просто шторм. Промо. Тур. Контракты. "Улыбайся, Хэйди". "Ты всё-таки девочка. Не будь такой тенью". "Добавим блёсток на глаза — ты же понимаешь, имидж". Да, я понимала. Понимала всё. Даже то, что не должна была. Потом я начала терять сон. Это случилось зимой. Сначала казалось, будто мозг просто не может отпустить музыку. Потом — боль. В висках, в животе. А потом — пустота. Меня звали к завтраку, а я часами сидела в душе, пока кожа не становилась серой, как у мёртвых. Иногда хотелось разбить зеркало. Иногда — просто исчезнуть. Мама нашла таблетки. Психиатр — выписал сильнее. Он сказал: «Ты пропускаешь через себя всё. Это вегетативная система. Ты не слабая — ты без фильтров». Без фильтров. И это было страшнее всего. С Биллом я об этом не говорила. Но он иногда смотрел на меня так, будто знал. Особенно на записях второго альбома. Он часто садился рядом, даже если не нужно было ничего править. Иногда — просто молчал. — Ты никогда не хотел всё это... бросить? — как-то спросила я. Он долго молчал. — Хэйди… — Что? — Если я брошу — меня не станет. А если не брошу — сгорю. — Тогда лучше сгореть. Весна. Альбом Zimmer 483 уже вышел. Все говорили: успех, взрослее, глубже. Мы крутились в медиа, в турах, в номерах с одинаковыми шторами и разными ваннами. А я — всё глубже проваливалась в тишину. Ту, что не спасала. С утра меня шатало. Руки дрожали. В груди — будто ком. Глухой, щемящий. Как будто в меня кто-то засовывал чужую боль. Я всё ещё играла. Сводила звук. Работала по шестнадцать часов. Никто не знал, что иногда ночью я не могла заснуть даже под сильным снотворным. Что сердце билось, как пойманная птица. Что я, уставшая до состояния пустоты, не могла выключиться. *** Выпив таблетку, я вдохнула этот вечный запах гримёрки — пудра, металл, сладкое. — Ну давай хоть тушь нормальную, а не эту свою панковскую, — ворчала стилистка, крутя щёточку в руках. — Ну, давайте, — пробормотала я. Коричневая тушь мягко легла на ресницы, гармонируя с тёмно-серыми тенями, чёрными стрелками, выведенными нежным карандашом, и тонкими белыми блёстками. Перед выходом на сцену я не особо нервничала. После всех этих фортепианных конкурсов в детстве я начала спокойно относиться к выступлениям. Хотя… если бы мне сейчас предложили сыграть 17-ю Рапсодию Листа, я бы не на шутку разнервничалась. Конкурсы, особенно по фортепиано намного страшнее концертов. Том с кем-то спорил по телефону. Георг что-то записывал на диктофон. Билл носился в мандраже. Густав просто улыбался, наблюдая за всеми. Я стояла в стороне и спокойно настраивалась на выступление. В голове всплыли слова психиатра: «Вы перерабатываете. Вы слишком чувствительная. Вам нужно отдохнуть.» Отдохнуть? Где? Как? Я смотрела в зеркало — и не узнавала себя. Серое лицо. Глаза — серо-нейтральные, мутнеющие. Но меня это не волновало. На сцене всё было иначе. Там не было этой тишины, которая так убивала меня. Да, в начале фанаты не приняли меня. "Она девчонка", "Украдёт у нас наших парней", "Зачем она вообще в группе?" Но со временем — приняли. Мой стиль был между обычным и странным. На сцене Билл иногда давал мне слово. Я шутила на языке страны, улыбалась, говорила что-то лёгкое, стараясь быть светом. Дарить людям радость. Но что, если её — радости — не осталось?