В Ромашковой долине многовато птиц

      По давней традиции, все самые важные вопросы в Ромашковой долине решались на общем совете, который, по той же самой традиции, всегда проходил в доме Копатыча. У него был самый светлый дом с самым большим столом, и сейчас за этим большим столом смешарики обсуждали отнюдь не светлые замыслы.       — Итак, — начал Крош, — я собрал здесь всех вас не просто языком почесать и чаек попить.       — Эт мы поняли, — Копатыч уже начинал нервничать.       — От принятого решения зависит будущее целой трети населения Ромашковой долины. Вопрос очень важный и не терпит отлагательства.       — Друг мой, давайте ближе к делу. У нас у всех полно забот, — Лосяш тоже уже был весьма раздражен.       — Короче. Как вы заметили, мы собрались здесь не в полном составе. Среди нас нет Карыча, Пина и Совуньи.       Все осмотрелись, переглянулись. И правда. Именно их и не было.       — Н-ну, и? — хрюкнула Нюша.       Крош привстал, оперся на стол, свел брови. И голос его стал мрачен, как проклятое кладбище.       — Интересно это получается, друзья: мы живем здесь уже долгие годы и никогда не задумывались, что в Ромашковой долине… Многовато птиц.       Минутка молчания, может, полторы, последовали за этими словами. Ерзанья и звон ложечки, которой Бараш мешал чай, добавляли еще больше напряжения. В конце концов тишину прервал Лосяш.       — Т-т-то есть как это? Многовато?       — Давайте вместе считать, — сказал Крош. — Нас всего девять. Из нас трое — это птицы! Треть! Тридцать три процента!       — Н-ну и что? — не согласился Ëжик. — Птиц — трое, а зверей целых шесть! Тут уже в нашу сторону, ха, перебор.       Крош сел и сложил на груди руки.       — Во-первых, зверей в природе гораздо больше, чем остальных типов животных, поэтому все логично. Во-вторых, среди нас нет ни одной рыбы, ни одного насекомого, ни одной рептилии и земноводного! А птиц целых три! А в-третьих, Нюша и Бараш, простите, это не звери. Это, простите, скот.       — Что ты сказал?! — всхрюкнула Нюша.       — Тише, друзья! — Лосяш встал и произнес это таким голосом, будто хотел сказать тост. — Давайте не будем ссориться! В любой ситуации можно найти решение, я вас уверяю, несговорчивые вы мои!       В принципе, все понимали, что Лосяш существо умное и явно будет говорить правильные мысли. Да и устали уже все, им не терпелось поскорее прийти к окончательному решению… птичьего вопроса.       — И шо ты предлагаешь, дружище?       — А я, друг мой, попросту предлагаю попытаться найти компромисс. Я так понимаю, большинство против того, чтобы избавиться от трех птиц?       — Ну да, — сказали все хором.       — Тогда что ты предлагаешь, Крош?       — А я, — Крош навис над столом, понизив голос, — и не предлагал избавляться от всех. Я всего лишь хотел предложить избавиться от двух из них. Ведь три птицы — это много, а одна — в самый раз. Ну, что скажете?       — А-а-а, ну раз так… — Ëжик чуть расслабился, откинувшись назад.       — Ну, даоэы, ыыэ, от двух… Вполне, — пробубнил Копатыч.       — Ну вот, нашли компромисс, а вы переживали! — Лосяш хлебнул чаю и сел, удовлетворенный.       — Я то-о-о-о-оже согла-а-а-асен, — произнес Бараш.       Нюша хрюкнула.       — Только вот, — Копатыч вскочил с места, — от кого избавляться-то будем? Ну, точнее, кого оставлять?       — Мда, этот вопрос тоже надо обсудить, — протянул Лосяш.       И в дело опять вступил Крош:       — А что тут решать-то? Смотрите, я все уже продумал. Так как мы, уважаемые друзья, все равно должны убить двоих, а одного оставить, с морально-этической точки зрения неважно, кого именно мы убьем. Мы ведь все равно должны кого-то выбрать! А раз так, то чисто с морально-этической точки зрения не будет плохо, если мы оставим того, кто нам полезнее! Нет, мы можем конечно его убить, но если любой выбор будет одинаково этичным, почему бы нам не извлечь выгоду для себя? На ровном месте? Бонусом?       Всем понадобилось пару минут, чтобы переварить этот философский высер. И никто не нашел, с чем поспорить.       — Дело говоришь, — сказал Копатыч.       — Тогда давайте обсуждать, — сказал Крош.       Они все придвинулись поближе к столу, наклонились над столешницей, чтобы лучше друг друга слышать. И Крош начал:       — Так, Совунья. Чем полезна для нас Совунья?       — Да всем! — чуть подумав, взревел Копатыч.       Крош поразмыслил и кивнул.       — Ну да, примерно всем. Она пироги печет, тортики. Соленья закатывает. Короче, кормит всех нас. А какая у нее выпечка! Нет, сову нельзя. Определенно.       — Да, сову нельзя, — согласились все.       — Тогда кто потом? Пин. Что для нас делает Пин?       — Тоже много всего, — сказал Лосяш. — У нас у всех куча бытовой техники и электроники, а кто ее чинит? Пин! Вот сломается у тебя, Крош, твоя приставка навороченная, и кто ее ремонтировать будет, а? Кроме того, Пин много всего сам мастерит, чтобы нас порадовать. Ну всякие вот эти роботы-автоматы-развлекаторы. Так что Пина тоже нельзя.       — Тогда… Кар-Карыч, — произнес Крош. — Давайте вспоминать, что для нас делает Карыч.       Прошла минута. Две. Десять. Над столом все так же висело молчание.       — Да он бесполезный! — вдруг заревел Копатыч. — Да, он бесполезный!       — Да, да! Бесполезный!       — Бесполезный!       — Он ничего толкового не делает!       — Тогда решено! — Крош поднялся на ноги. — Этой ночью Кар-Карыч умрет!       — Умрет!       — Умрет!       — Да, он умрет!       — Умрет!       Крош выпил чаю и поморщился, будто у него было сильно пересохшее горло, как на долгих, серьезных переговорах. Он сел обратно, и спустя пару минут, прокряхтев, сказал:       — Ну хорошо, с одним мы решили вопрос. Но кто будет вторым? Помните, мы решили избавиться от двух птиц.       — Ну да, конечно, — сказал Лосяш. — Надо решить: Пин или Совунья?       Они думали очень долго. С одной стороны всех так и подмывало сохранить жизнь Совунье, ведь слюнки текли от одной мысли о ее пирогах (возможно, у кого-то были и другие, еще более приземленные мотивы). Но, как ни крути, логика подсказывала, что без Пина им будет крайне тяжко. Быть может, они не сразу это ощутят, но потом поймут и прочувствуют сполна. Финальным аргументом стали слова Лосяша о том, что им, как высоко морально-этическим существам, не следует поддаваться низменному зову своих желудков. Так что у них не осталось иного выбора, кроме как оставить обоих: Пина и Совунью.       Что ж, по всеобщему согласию, для начала и от одной птицы избавиться будет достаточно.

***

      Когда наступили сумерки, Нюша сослалась на срочные дела, а Бараш ужасно захандрил на почве отсутствия вдохновения. Остальные не стали их уговаривать — хватит и четверых. И вот, с приходом темноты они уже добрались до дома Кар-Карыча. Никто из них не волновался — что там, плëвое дело. Быть может, кроме одного…       Ëжик вооружился кухонным ножом, но человек он был предусмотрительный, поэтому взял с собой как можно больше острого, прочного и опасного: за поясом у него висела пара десятков гвоздей, в карманах — швейные иголки, шурупы, камни, на спине — молоток, отвертка и тяжелая толстая книга про личностное развитие. А еще, на случай, если этого будет мало, он взял с собой кактус. Но Ëжик вдруг поймал себя на том, что втайне желает, чтобы ничего из этого не пригодилось. Да, он понимал, что они совершают благое дело, что руководствуются благородными целями, ради Ромашковой долины и ее процветания. Но почему-то на душе было паршиво, казалось, что все равно это как-то неправильно.       Копатыч хлопнул его по плечу.       — Да не переживай, дружище. Он все равно старый уже…       Ëжик посмотрел на него, но Копатыч уже шагнул дальше, осматривая свой Агрегат. Так он окрестил оружие, которое создал специально для этой операции. К самому длинному черенку, который нашелся в хозяйстве, сверху было приделано режущее полотно ножовки, чуть ниже, со всех четырех сторон крепились железные части четырех инструментов: граблей, тяпки, лопаты и вил. А с другого конца торчал ужасный металлический штырь, на который было страшно даже смотреть.       — Ну шо, рогатый, нравится тебе мой Агрегат? — хохотнул Копатыч.       — Да что ты, друг мой, разумеется! А посмотри, что я принес!       Лосяш достал из-под плаща некий объект, по форме похожий на маленький пулемет. Там было шесть стволов, и у основания каждого была приделана емкость с боезапасом. Лосяш начал вертеть пулемет, рассказывая:       — Этот стреляет цианидом калия, ха-ха. Вот этот — бактериями, которые вызывают гниение всех тканей. Этот распыляет бубонную чуму.       — Ух ты, недурно! — Копатыч был искренне поражен.       — Ага. Это — ствол-огнемет. Вот этот стреляет фугасными бомбочками. А этот, — Лосяш показал последний, ухмыляясь, — конфетти!       — Ну даешь! — к нему подскочил Крош с бензопилой, топором и кастетом. — Да мы его…       Крош включил бензопилу на минимальную скорость, чтоб сильно не шуметь, и отработал по воздуху несколько ударов. Ëжик видел по его глазам, что ему прямо не терпится. Копатыч тоже нервно перехватывал свой Агрегат, желая поскорее пустить его в дело. Неужели они так этому рады? — подумал Ëжик. Мы же пришли сделать неприятное, необходимое дело ради общего будущего, так почему они так взбудоражены? Они что, воспринимают это как игру, как развлечение?       Ему не хотелось об этом думать, поэтому он решил, что просто накручивает себя. Он тешил себя тем, что, наверное, они очень сильно волнуются, и их задор это не более, чем психологическая защита от негативных эмоций. Так или иначе, он не мог влиять на других, поэтому отпустил эти мысли.       Копытыч аккуратно, тихо выломал дверь. Четверо вошли в темную прихожую, и Лосяш зажег фонарик, которым был снабжен один из стволов, в дополнение, как приятный бонус. Сразу во мраке прояснились многочисленные скульптуры, антикварные вазы, индейские маски, оригиналы известных картин и многие другие вещи, указывающие на богатство дома. Это было только начало, а дальше, когда они двинулись по коридору, их встречала настоящая роскошь: древнегреческие амфоры, посуда из чистого золота, музыкальные инструменты ручной работы, редчайшие книги, лепнина… В одной из маленьких комнаток Лосяш нашел обитое шелком кресло, под которым стоял ящик с пятидесятилетним французским коньяком.       — Ха-ха, ну че, лось, дерябнем? — у Копатыча от перевозбуждения задрожал голос.       — А как же? — произнес Лосяш. — Можно по чуть-чуть, для храбрости, ха-ха.       — Да, да, мы для храбрости, — сказал Копатыч и схватил одну из бутылок.       Он сбил пробку и присосался к горлышку, да так, что не отрывал губ секунд тридцать. Когда наконец закончил, в бутылке осталось меньше половины. Копатыч размашисто вытер рот и покачнулся.       — А хорош коньячок-то, хорош!       — Вы совершенно правы, — Лосяш каким-то образом умудрился уже выпить треть бутылки. — Неплохой.       Крош, тоже не отказавший себе в бутылочке, осушил ее залпом. Ëжику стало дурно: такое вообще возможно? Крош тут же присел за новой бутылкой, но Лосяш положил руку ему на плечо:       — Друг мой, может, не надо? Все-таки это не наше…       — Да ладно тебе, — сказал Копатыч, наклоняясь над ящиком. Когда он выпрямился, в каждой руке у него было по бутылке. — Старому уже без надобности, верно говорю, Крошик?       — Верно, — Крош уже бросил на пол еще одну пустую бутылку и взялся за третью. — Не гони, лось.       — И правда, че это я? Коньяк-то уже, по сути, ха, ничейный, — Лосяш с ухмылкой сел рядом и взял еще бутылку.       — А стало быть, наш! — хохотнул Копатыч, и все трое залились диким смехом, начав безудержную попойку.       Ëжик смотрел на эти безумные лица, на эти сумасшедшие глаза, блестящие от алкоголя и возбуждения. Как они могут так себя вести? У них что, праздник? Ëжик хотел было вежливо им напомнить, что сейчас не время и не место для веселья, но побоялся. Он вышел в коридор и остановился у золотого сосуда, завороженный его красотой.       — А шо ты тут скучаешь, дружище? — к нему сзади подскочил Копатыч, заставив вздрогнуть. — Ааа… Любуешься. Да, красиво.       — Это искусс…       — А дай-ка я это заберу, — Копатыч оттолкнул его, схватил сосуд и побежал в комнатку.       — Смотрите, что я нашел! — кричал он. — Да это же можно продать за миллион рублей!       — Да тут, друг, миллиона полтора, — Лосяш смерил сосуд ученым взглядом.       — Полтора?! Да я, мать его, богатый!       — Где взял? — спросил Крош.       — Да тут весь дом драгоценностями обставлен, хватит на всех!       — Ну что, друзья мои богатеющие, время поживиться? — Лосяш потер ладони друг о друга, в глазах у него блеснули алчные искры.       — Да!       Они втроем ринулись по коридору, чуть не сбив Ëжика с ног. Ему ничего не оставалось, кроме как осторожно двинуться вслед, с ужасом наблюдая, как их благородная миссия превращается в безумие. Копатыч, Крош и Лосяш хватали золотую посуду, сгребали в мешки серебро, открывали сундуки и ящики, загребали все, что блестело и казалось ценным. Вместе с жадностью в них разгорался вандализм: Копатыч, ведомый единственной целью — получить удовольствие, разбил ногой горшок с цветами, Лосяш выбил окно, а Крош сорвал одну из картин и разрезал ее бензопилой, гогоча, как лошадь. Трое побежали дальше, ворвавшись в очередную комнату и превратив ее в скопище пыли, досок и штукатурки. Ëжик думал, что очутился во сне.       Когда все четверо встретились в одном из коридоров, Ëжик увидел, что у каждого из компаньонов было в руках по здоровому мешку с разнообразным добром. Больше они просто не могли унести. Тогда Крош сказал:       — Ну что, ребята? За дело?       — За дело! — заревел Копатыч, взявшись за Агрегат.       Крош ударил ногой в стену, отчего с нее посыпалась краска. Лосяш отхаркнулся и сплюнул на пол. Они втроем направились к покоям Кар-Карыча, а Ëжик пошел следом, молясь, чтобы друзья протрезвели и образумились.       Высокая дверь со скрипом открылась, и они зашли в огромную спальню Кар-Карыча. Тут был очень высокий, куполообразный потолок, на полу — широкий ковер, и по всем углам расставлены вазы, арфы, индейские чучела, шкафы и зеркала. В дальнем углу стояла кровать Карыча с высоким бархатным балдахином. Приближаясь, они заметили, что ворон уже не спит — жмется к спинке, завернутый в одеяло, и дрожит от страха. Конечно, он давно уже проснулся — разве можно спать при таком шуме, который создали эти разбойники? Карыч смотрел на них глазами, полными ужаса и непонимания. Крош, шагая к нему, включил бензопилу, и его лицо сверкнуло пьяным азартом.       — Ну что, старый пердун? Боишься?       — Д-д-друзья… — выдавил Карыч, едва дыша. — Ч-ч-что происходит? Как это по…       — А ну заткнись! — Копатыч рванул к кровати, взмахнув Агрегатом.       Карыч заорал и закрыл лицо подушкой, но Копатыча остановил Лосяш. Когда медведь посмотрел ему в глаза, он увидел в них странный огонек, как будто Лосяшу пришла какая-то пикантная, необычная идея.       — Шо?       Лосяш ничего не сказал. Он лишь повел глазами на Карыча, потом опять взглянул на Копатыча, два раза приподняв брови, на что-то намекая. Улыбнулся, снова повел взглядом на ворона. Копатыч все понял.       — Ааа, вот что ты задумал, шалунишка!       — Угу. Да, я такой, ха-ха.       — Я тоже не прочь порезвиться! — Крош выключил бензопилу и подскочил к друзьям.       Втроем они подошли к кровати и стянули Карыча за лапы на пол. Они отволокли его в центр комнаты и боросили на живот. Копатыч сел на него сзади, но тут же его оттолкнул Лосяш, заняв его место.       — Моя идея, так что я первый!       Ëжик не совсем понимал, что происходит. Они хотят его побить или поиздеваться? Аа, наверное, это такой жест унижения, типо он оседлал его, как ездовое животное, подумал Ëжик, глядя, как Лосяш, сидя на Карыче, двигает бедрами, а тот кряхтит и стонет, видимо, от болей в спине.       — Это возмутительно! — хотел закричать Карыч, но Копатыч подошел к нему спереди и чем-то заткнул ему клюв.       В темноте Ëжик не разглядел, чем именно, однако сейчас он видел, что Копатыч ничего не держит в руках — медведь, прижавшись тазом к голове Карыча, толкался взад-вперед и, кажется, испытывал удовольствие. Крош тем временем стоял рядом и быстро водил рукой по части тела, которую в его присутствии всегда называл писей. Что происходит? — недоумевал Ëжик.       Первым застонал Лосяш. На подрагивающих ногах он поднялся над Карычем и отошел, Ëжик заметил, как вниз капнуло что-то белое. Через пару минут заревел Копатыч, отстранился, и Кар-Карыч начал что-то кричать так, будто рот был полон жидкости. Только Карыч хотел повернуться, как на него вскочил Крош и так же, как остальные, закричал и отошел спустя всего пару движений. Карыч лежал на полу, а троица уселась в кресла, взяв из найденной в шкафу коробки по сигаре.       В доме стояла тишина.       — Как хорошо… — блаженно выдохнул Копатыч.       — И впрямь — хорошо, — согласился Лосяш.       — Да уж… Порезвились на славу, — Крош выпустил кольцо дыма и прищурил глаза.       — По… по… помогите, — еле слышно прохрипел Карыч.       Ëжик бросился к нему, перевернул, попытался помочь встать. Но его остановил голос Копатыча:       — Эй, погоди, ëж! Не убивай пока.       — Да я и не со…       — Ааа-хыть! — Копатыч, опираясь на ручки кресла, неохотно поднялся и медленно зашагал к Карычу. — Давай его на ноги поставим.       Они вдвоем помогли ворону подняться, и Копатыч, положив лапу ему на плечо, заботливо спросил:       — Ну, как ты? Все хорошо?       — Агх… кх-кх… Д-да, — прохрипел Карыч, кивая.       И тут Копатыч ударил его в живот, заставив согнуться и дико закашляться.       — Га, гага, гагага! Видал?! — медведь смотрел на Ëжика, тыча пальцем в бедного Карыча. — Видал его лицо, гагага!       Тут к ним подскочил Крош.       — Ну че, начинаем? — спросил он, потирая руки.       — Ну дыть, — буднично сказал Копатыч. — Лосяш! Двигай к нам.       Лось подошел, дожевывая краденое печенье, крошки падали с его рта, а лапы он вытер о свои бока. Копатыч тем временем принес Агрегат, бензопилу и пулемет.       — Ааа! Не надо!       Карыч отступил назад, но Копатыч и Крош пошли на него, в то время как Лосяш остался в тылу, на подстраховке.       — Молю!       Крош ощерился так, что потекла слюна. Он махнул бензопилой, заставив Карыча споткнуться и чуть не упасть. Чуя, что стена все ближе, тот кинулся в сторону, но Копатыч не дал убежать, нанеся удар Агрегатом. Ножовка прошла низко, старый ворон едва успел подпрыгнуть, чтоб не лишиться лап. Он подался в другую сторону, но там уже Крош преградил ему путь. Карыч заметался, замотал головой, его глаза панически бегали туда-сюда, он не знал, что делать. Однако за миг до того, как он смирился бы со смертью, Копатыч схватил его за крыло и дернул, толкнув себе за спину. Карыч, едва сохраняя равновесие, очутился позади них, на свободном пространстве. Крош с Копатычем снова пошли на него, стали теснить прямо под дуло Лосяша. Очевидно, они хотели по максимуму растянуть удовольствие, поиграть с ним перед расправой. Медведь ударил Агрегатом, и зубья граблей чуть не продырявили ему лапу. Крош срезал бензопилой пару перьев. Карыч оглянулся и увидел лоснящееся, засаленное рыло Лосяша, который послал ему воздушный чмок, держа его на прицеле.       Осознав, что у него не будет другого шанса, Карыч бросился к двери, широко разведя крылья и как бы толкая ими воздух, чтобы добавить скорости. Но старые ноги подвели — да, он упал. Упал на живот, лицом в пол, фиасково, судьбоносно. И заплакал.       На какое-то время воцарилась молчание. Ëжик уж было подумал, что эти уроды образумились, сжалились, осознали, насколько были неправы. Но он ошибся.       Изверги начали дико гоготать. Копатыч хватался за живот, Крош брызгал слюной и протирал глаза, Лосяш, закрывая рот платочком, пискляво хихикал. Карыч от их веселья стал громко рыдать, но они уже не слышали этого. Они заливались смехом, самым злым и безумным, какой Ëжик когда-либо слышал. Копатыч тыкал пальцем в Карыча, пытался что-то сказать, но приступы смеха обрывали его слова, заставляя все тело сотрясаться. У Кроша глаза раскраснелись от слез, а губы искривились в маньяческой, наркоманской ухмылке, обнажая блестящие от слюны десны. Ëжик не мог поверить, что когда-то считал этих людей своими друзьями.       Наконец унявшись, Копатыч взял Карыча за шкирку и поднял с пола, а затем подкинул вверх. Тот приземлился на зад и сморщился от боли. Медведь схватил его за грудки и подбросил еще выше, почти до потолка. Времени хватило, чтобы взять Агрегат и сделать замах. Карыч падал спиной вниз, и после удара лезвие ножовки оторвало ему небольшую часть попы.       Не успела еще прийти боль от раны, как Карыч хряснулся об пол своим старым, уже лет двадцать как больным позвоночником. У него не было сил даже закричать. Его просто всего перекосило, изогнуло как-то, лицо свело ужасной судорогой, а правая лапа задралась вверх и немного в сторону. Крош подошел и спилил с нее два пальца. Карыч издал сдавленный стон.       — Ну все, теперь моя очередь! — закричал Лосяш.       Крош и Копатыч отошли в сторонку. Лосяш прицелился прям в оттопыренную ногу, нажал на курок, и из одного ствола повалил какой-то зеленый прозрачный дым. Облако быстро рассеялось, но после этого нога Карыча сгнила на глазах. Запах был отвратительный.       Крош зажал нос.       — Фу, что это?       — Я распылил бактерии, хо-хо. Дальше — больше!       — Погоди, моя очередь! — вскричал Копатыч.       Он кольнул Карыча в ребра вилами Агрегата, кольнул глубоко, да еще и пошевелил внутри. Бедняга скрючился, и тут к нему подошел Крош, ударив в челюсть кастетом. Если Карыч до этого и сохранял способность что-то говорить, то теперь уже точно мог воспроизводить лишь нечленораздельные звуки. Лосяш, предупредив компаньонов, выстрелил из другого ствола. Маленькая бомбочка покатилась по полу и остановилась прямо под здоровым боком Карыча. Рвануло, бахнуло, пошел дым, и теперь ребра его были сломаны. Карыч захрипел и перекатился на другой бок, но взвыл от дикой боли, и так и ложился с бока на бок, крича и стоная, до тех пор, пока остатки рассудка не подсказали ему лечь на спину. Так как его хребет был сломан после падения, по всей спине пошел паралич, и Карыч, лежа на ней, мог чуть-чуть уменьшить количество очагов боли.       — Мбгмэ… Богмы! Бобло… Онболбмо бобб!       Кажется, Карыч хотел сказать что-то вроде «мне больно».       Копатыч, наступил ему на крыло и продырявил его железным штырем. Карыч издал долгий, бурлящий, хрипящий звук. Крош снял со спины топор и отрубил ему вторую лапу, словно веточку. Лосяш тем временем нацелил новый ствол и пустил струю огня во второе крыло, спалив его дотла.       Карыч потерял сознание от болевого шока. Копатыч тяпкой оттяпал ему полклюва, граблями сломал ключицу, а лопатой просто взял и вскопнул его, вырвав из плеча кусок мяса. Крош бензопилой отпилил ему крыло, ранее проткнутое штырем, а топором разрубил другое плечо, да так, что брызги крови долетели до Лосяша.       Его это не смутило, напротив — раззадорило. Он попросил товарищей посадить Карыча на попу, что они с любопытством выполнили. Лосяш подошел и засунул в обрубок клюва ствол пулемета, накачав бубонной чумой, а затем вставил другой ствол ему в задний проход и выстрелил цианидом калия. Спустя минуту Карыч испустил последний вздох.       Это событие было отмечено громогласным воплем восторга, поднятым вверх оружием и чередой хлопков, когда изуверы давали друг другу краба. Ëжик наконец выдохнул, чувствуя облегчение на душе. Наконец страдания Карыча закончены. Он хотел как можно скорее покинуть этот дом.       Ëжик ждал у двери, когда троица медленно зашагала к выходу из комнаты.       — Это надо отметить, — размеренно, чуть устало проговорил Копатыч.       — Я прихвачу коньяк, — сказал Крош, получив всеобщее одобрение.       Они шли, тихо переговариваясь, и вдруг Лосяш резко остановился. Крош и Копатыч обернулись, посмотрев на друга. Тот, ничего не сказав, лишь улыбнулся, повел взглядом на тело Карыча, поднял два раза брови, на что-то намекая. И друзья все поняли — иначе какие они тогда друзья?       Больше Ëжик не мог этого вынести. Он бросил все вещи и выбежал из спальни, ринулся по коридору, свернул в другой, третий. Чуть не разбив лоб и не переломав ноги, наконец вынесся наружу, и помчался что было сил к себе домой, дав зарок никогда больше не посещать советы в доме Копатыча и не пересекаться с этими отморозками. Сегодня он уснет лишь под утро, и никогда не узнает, что в завершение всего три мерзавца насадили тело Карыча на кактус, Лосяш выстрелил в него конфетти, а потом, уходя, они сожгли его дом из огнемета, использовав книгу о личностном развитии в качестве растопки. Впрочем, Ëжику вряд ли теперь понадобятся такие книги — он получил жизненного опыта на долгие годы вперед.