Помогите гражданину, господин офицер

       Чонбэ вытер руки, бросил скомканную салфетку на поднос и сказал на весь зал:        – Самая лучшая жареная курица во всем Сеуле! – Дед, который второй день читал одну и ту же газету за столом у левой стены, покачался из стороны в сторону и надвинул кепку ниже на глаза, а Гаён, пыхтевшая над тетрадями за столиком у кухни, не обратила внимания. Чонбэ почмокал жирными губами, похлопал себя по животу. – Отличная курица, никогда таких не ел. Каждый день сюда хожу! Вот бы еще добрый хозяин принес добавки такому верному постоянному покупателю!        Гихун крикнул из кухни:        – Принесу, принесу, когда оставишь настоящий заказ! За деньги!        Чонбэ посмеялся. Дотянулся через узкий проход, помахал около деда.        – Это он шутит, дедуль, так-то я плачу за еду. За еду, если уж сидишь в кафе, надо платить. – Вскинул брови. – М?        Дед загородился от него газетой.        Гихун глядел на это из кухни. Вздохнул, одернул фартук, нахлобучил смешную, на западный манер, полосатую шапочку, и вышел зал. Сунулся к Гаён. Гаён показала ему пример. Гихун почесал поясницу под узлом фартучных завязок и сказал, что это уж слишком, вот если б тут спрашивали про жареную курицу!.. Он лучше пойдет протрет (в отсутствие клиентов довольно чистые) столы.        …Или если б в задании было про автомобильные детали. В них он понимает еще больше, чем в курице. На них он угробил шестнадцать лет жизни. Возможно, лучшие шестнадцать!..        Он обернулся на Гаён и подумал: нет, лучшие шестнадцать лет – это сейчас. После того, как она родилась. Как бы там ни было.        Просто было бы хорошо, если бы мне было куда ее взять, чтобы она сидела и делала уроки там. Своя комната в моей будущей большой квартире.        Гихун цыкнул зубом и обмахнул стол Чонбэ, согнав крошки ему на штаны. Сказал:        – Посуду за собой убираем.        – А я, может, еще и не ухожу.        – Тогда, может, что-нибудь все-таки возьмешь?        – Пожалел лучшему другу кусок какой-то курицы! А вспомни, кто тебя все время угощал, куда бы мы ни пошли, потому что ты «забыл кошелек дома». Как будто у тебя когда-нибудь вообще был кошелек!        – Да ты нажрал тут столько, сколько я бы никогда не выпил!        – Главный жмотяра Ссанмундона, – сказал Чонбэ довольно, – конечно, ты ведешь счет.        – Это ты! Ты запоминаешь, сколько я там выпил и съел! Никуда с тобой больше не пойду! Сам ты жмот!        Чонбэ выпрямился за столом, поманил Гихуна, и Гихун наклонился, хотя и горел возмущением. Чонбэ зашептал, показывая глазами на деда:        – Старикан у тебя вообще что-нибудь берет? Я не видел, чтобы он ел.        Дед приходил скоро после открытия, куда-то пропадал в обед и возвращался во второй половине дня, сидел до самого вечера. Иногда решал кроссворды в газетах, иногда просто читал. Брал суп с тофу. Гихун так и не уговорил его попробовать курицу. Дед хотя бы не вонял и выглядел для Ссанмундона нормально. Как еще могут выглядеть старики в Ссанмундоне?        – Пусть сидит, – сказал Гихун, – на улице жарко, тут тень.        – Ну-ну, – сказал Чонбэ, – давай еще бесплатно начни его кормить. Вот тут бизнес и попрет.        Иногда Гихун наливал деду чаю из личного чайника, так что это не считается «за счет заведения».        Кто бы говорил, вообще!..        – Ты столуешься бесплатно, большая от тебя помощь!        Чонбэ полез в карман и стал отсчитывать мятые купюры. Гихун хлопнул его тряпкой.        – Еще чего! Оставь. Эх, такой пустой день… Погоди, ладно.        Гихун вернулся на кухню и достал из морозильника порцию крылышек в острой панировке.        Гаён писала уже в другой тетради, страшные примеры исчезли. Если бы люди как-то узнали, что здесь самая вкусная жареная курица (на самом деле, точно такая же, как и везде, с того же завода полуфабрикатов), и бизнес задался, я б нанял ей репетиторов по всем предметам! Вечернюю школу!        Да даже если бы продолжал работать, как работал, на конвейере. Мы не просто так захотели рожать Гаён. Мы могли бы спокойно ее вырастить.        Гихун поставил небольшую выстланную бумагой корзинку крылышек перед дедом, а им с Чонбэ – поднос с настоящими мужскими порциями и двумя лимонадами. Чонбэ потер руки: вот это дело! Гихун стянул дурацкую шапку с макушки. Что-то не сработала идея делать вид, что это не очередная маленькая пенсионерская забегаловка, а часть франшизы, возможно, западной, возможно, с высокими санитарными стандартами, так что даже современные трудоустроенные люди, и не только местные, могли бы и заглянуть. Не стоило тогда называть это все «Жареная курочка от Гаён», надо было что-то вроде «Американская Калифорнийская Курица от Саманты», но рука не поднялась.        Гихун, жуя, пересказал это Чонбэ. Чонбэ страстно кивал. После увольнения, стачки и разгона дела у него шли ненамного лучше. Не убили – и хорошо, как он сам говорил.        Гихун нахмурился. Вот так нам и предлагается жить, да? «Не убили – спасибо».        – Если бы они хотя бы выплатили компенсацию, я бы не сидел в долгах, – сказал Гихун.        Чонбэ покивал и на это. Ему тоже, конечно, ничего не досталось – кроме как дубинкой по хребтине. Гихун сжал зубы. Чонбэ похлопал по столу, сказал:        – Да ладно, сейчас как пойдет! Никто еще не прогорал на жареной курице, все только ей сейчас и питаются. Скажи еще спасибо, что выбрались вообще… Нет, я с тобой до конца, так им, этим гадам, которые решили нас выбросить на улицу! – Он сделал «боевое» лицо, и Гихун тоже, и они выпили лимонада, будто вина. – Но лично мы с тобой еще вышли с малыми потерями. Помнишь Квон Донъиля? До сих пор лечится.        Квон Донъилю так дали дубинкой по голове, что он ослеп на один глаз. Жена теперь подшивает брюки и рукава на дому, чтобы раздать долги за лечение. А он сам уехал куда-то на заработки, но много ли он там такой поднимет… Гихун сжал кулаки. Прошипел:        – Свиньи. Если бы не они… они все… нам бы не пришлось этим заниматься! Бегать, побираться, потом придумывать что-то, чему мы не учились, чтоб только удержаться на плаву. Еще и полицию натравили! А им только того и надо!        – Да, им платят, что ли, за каждую резиновую пулю, которую они выпустят по мужикам, которые просто хотят свою зарплату? – подхватил Чонбэ.        – Да! Вот именно! Как будто только того и ждали, чтоб кого поколотить! Да в полицию идут одни отморозки, вот что. Ни одного нормального полицейского еще не встречал! Все либо взяточники, либо бесполезная трата канцелярии и стула, либо убийцы.        – Да, да, у меня до сих пор лопатка скрипит и шрам, – сказал Чонбэ и подвигал плечом, потом повернулся к Гихуну и задрал футболку.        Никакого шрама там не было, Гихун ему так и сказал, на что Чонбэ ответил, что он тоже не самый пострадавший тогда, тоже мне. Гихун привычно ткнул пальцем в синяк на руке, куда ему прилетела резиновая пуля. Синяк сошел, но было все равно как будто больно, и был он – во всю руку! Чонбэ на это показал ему шрам около локтя и живописал, как в результате дедовщины ему чуть не сломали руку.        Это уже не считалось, Гихун так ему и сказал, и они вернулись к полиции.        – Да я, если даже убивать меня будут, не обращусь! Они еще и меня обвинят в чем-нибудь. Как-то присесть не охота!        – Да нужен ты им, если тебя убивают. Вот если ты «нарушаешь общественный порядок» – тогда да, сразу имя-фамилию твои знают, следят за тобой, сто нарядов выпускают и танк.        – А че мелочиться, надо сразу танком граждан давить, пока они не стали нарушать порядок! Заранее по асфальту размазать в кровавую лужу – и в Сеуле все спокойно.        – Скоро так и начнут делать. Нас же щитами давили – но это вручную, а тут автоматизируют, на танке намного сподручнее!        Они подняли по последнему крылышку, словно в салюте.               – Никаких игровых автоматов и прогулок, – сказала Кан Ынджи. – Гаён наказана. Уроки – и спать. И никакого телевизора.        У меня и нет телевизора, подумал Гихун, пока я его не починю.        Гаён с рюкзаком стояла на крыльце хмурая и не смотрела ни на него, ни на мать. Гихун взъерошил ей волосы. Спросил:        – Да что такое случилось? Схлопотала двойку?        – Повздорила с одноклассником и подралась.        – Не подралась, – сказала Гаён.        Кан Ынджи сказала ей подождать на улице, а сама затянула Гихуна в дом. Сказала:        – У одноклассника отец – полицейский, и когда Гаён начала говорить в классе, что полицейские – свиньи, он заступился за своего, и Гаён бросила в него книгой.        Гихун засмеялся. Кан Ынджи разочарованно вздохнула.        – Я так и знала, что это ты и твои дружки с завода вкладываешь ей в голову эти идеи.        – Не дружки, а бывшие коллеги, которые, между прочим, пострадали за правду!        – Я знаю, – сказала Кан Ынджи тихо. – Думаешь, я не пострадала вместе с тобой! Думаешь, мне не страшно было смотреть репортажи? Но Гаён этого не застала и не помнит, и лучше бы так и оставалось.        – Чем лучше?        – Тем, что ей надо устраивать жизнь, – сказала Кан Ынджи, – и она может вылететь из школы, если ей поставят клеймо проблемной. Из-за чего бы то ни было! Все равно из-за чего. У нее есть будущее, но ей нужно уметь себя вести. Это важнее всего. Прошлого. И вообще, перестань ее пугать. Если с ней что-то случится, когда меня… и тебя тоже не будет рядом – вдруг она не обратится в полицию, потому что ты настроил ее против? В жизни есть ситуации, когда… – Она вздохнула. – Ладно. Идите. Но Гаён все равно наказана, понял?        Гихун сделал крайне обеспокоенное отцовское лицо.        Они отошли достаточно далеко от дома, чтобы их было не видно и не слышно, и Гихун сказал:        – Молодец.        Гаён просияла, словно солнышко вышло из-за облаков.        – Я так и знала, папа, что ты не будешь ругаться!        – Не буду, но зачем ты обижаешь пацана? Он-то ни при чем.        – Он сказал, что если полиция кого-то арестовывает или бьет, то есть, за что. А это неправда! И если рабочих побили, то они были преступники.        Эх, подумал Гихун. Не жалко пацана, но жалко будущего Гаён. Запишут в файл, будут смотреть при поступлении…        – Я за тебя, – сказал он и потряс ее за плечо. – Но не делай так больше.        – Почему?        – Потому что ну его. Полицейские, конечно, враги, но ругаться на них лучше в компании, где нет полиции или родственников. Тебе самой проблемы не нужны ведь? Вон и мама рассердилась.        Гаён задрала голову. Понятно, подумал Гихун. Взял ее за руку, потому что они вышли к пешеходному переходу.        На похожем переходе недавно сбили девчонку старше Гаён, из другой школы. Полицейский приехал на место раньше скорой и делал ей массаж сердца, пока врачи не увезли. А потом он, а может, кто-то другой уже, нашел водителя. По тогда еще работающему телевизору было. Гихун сам лично сказал тогда Гаён ходить осторожнее, если куда-то намылилась одна, водители совсем голову потеряли.        – Полиция где-то бесполезная, – сказал он, – где-то даже вредная, но совсем без нее нельзя. Тогда везде было бы полно преступников! Нельзя было бы оставить ни вещи, ни машины, ни самому спокойно ходить по улицам. Если у тебя что-то украдут – ты все-таки скажи взрослым и полицейским. Или если кто-то тебя будет сильно обижать. А?        – Нет.        Гихун покачал ее руку. Гаён замотала головой.        …А они собрались с матерью и этим типчиком в Америку на полгода. Будет в чужой стране, потеряется – к кому подойдет? Или телефон посеет. Эти клоуны в форме хотя бы ребенка не обидят. Наверное. Гихун помял ее руку. Шел, оглядываясь.        У обочины стояла полицейская машина, а на скамейке, где начинался сквер с детской площадкой, сидел полицейский и мешал лапшу в пластиковой миске из ближайшего рамённого автомата. Фуражка лежит рядом. Обеденный перерыв. Вот и хорошо. Гихун потянул Гаён к нему. Гаён увидела, куда, и уперлась кедами, но Гихун не сбавил шага. Наклонился к полицейскому, прикрылся от Гаён рукой и зашептал:        – Мистер, друг, будьте хорошим человеком, мне очень надо. Вот тут девочка, сделайте при ней вид, что полиции не нужно бояться, что вы – просто нормальный дружелюбный человек. Помогите как отец отцу.        – У меня нет детей, – сказал полицейский приятным голосом.        Таким же голосом, козлина, приказы отдавал нас бить и паковать, подумал Гихун. Сказал просящим голосом, растягивая слова:        – Помогите гражданину, господин офицер, вы ж должны общаться с публикой, пообщайтесь немного, что вам, сложно… я куплю вам второй рамён!        – Я наемся и первым, – сказал полицейский, гад такой, с улыбкой. Но добавил: – Что вы хотите, чтобы я сказал вашей девочке?        – Ну придумайте что-нибудь, – сказал Гихун и, чтобы Гаён не оторвала ему руку окончательно, притянул ее к себе и объявил уже громко: – Гаён, поздоровайся, это мой хороший друг, офицер… э-э…        – Хван Инхо, – сказал полицейский вежливо. – Очень приятно.        – Очень приятно, – сказала Гаён и поклонилась, – как поживаете?        – Вот мой хороший друг тут работает, – сказал Гихун, – вот его машина. Помогает, значит, району быть приличным местом, а не криминогенной помойкой.        Полицейский посмеялся и сказал:        – Да, примерно так и есть. Вот, например, только сегодня произошел еще один случай в серии краж…        Гаён стояла напряженная. Полицейской рассказывал про свою работу по опросу свидетелей и составлению протоколов, кому это может быть интересно, Гихун и сам едва не начал зевать. Гаён оживилась, только когда он рассказал, что в его отделении коллеги нашли пропавшего щенка, им принесли объявление, и на одном из патрулей этого самого щенка заметили у помойки. Хозяйка очень радовалась. У Гаён есть собака? А другие питомцы? А здесь в сквере стоит палатка с мороженым, может, кто-то хочет? Да, это настоящий пистолет. И дубинка. Гаён потянулась.        Гихун дернул ее к себе.        Щенков они ищут, конечно.        – Пойдем, – сказал он.        – Я хочу мороженого теперь.        – Идем. Я тебе куплю.        Гихун обернулся через плечо на полицейского с миской рамёна все еще в руках, будто только этим он и занимается, что жрет сидит. Гаён тоже обернулась и сказала: до свида… Но Гихун дернул ее за собой. Чем дальше, тем лучше. Им покажется, что ты тянешься к их оружию, и будут стрелять наповал. Не в конечности, в голову и корпус сразу. И посадят надолго, как одного из наших, который подобрал полицейский щит.        Гихун шагал широко, почти бежал. Гаён запыхалась и начала похныкивать.               Полицейский обнял свою едва начатую миску рамёна и отсел на другой конец скамейки. Гихун подвинулся к нему. Полицейский встал. Гихун встал тоже – между ним и машиной.        Выследить его было легко: он часто останавливался тут и покупал в автомате лапшу.        – Опять вы, – сказал полицейский. – Дайте же мне поесть.        – Ешьте, – разрешил Гихун. – А лучше – бросайте эту растворимую чушь и идите со мной.        – Чтобы выступить перед остальными вашими родственниками?        – Чтобы я извинился перед вами в присутствии дочери. – Гихун выдохнул, потому что у него вышло это сказать, и стало легче. Почесал в затылке, в просвете кепки. – Я убежал, это было некрасиво и все такое. Я хочу ей показать, что вас не надо бояться.        – А почему она вообще меня боится? Я первый раз вижу эту девочку.        – Потому что ее отца тащили за ноги и бросали, как куклу, и поливали из водометов, когда разгоняли стачку на автозаводе, – сказал Гихун сквозь вежливую улыбку. – Но прошлое в прошлом, правильно? Я почитал статью про травму поколений… начал читать…        – Я никого не разгонял, – сказал полицейский и поводил около своего значка. Хван Инхо, точно. – Этим занимаются отряды специального назначения.        – Коллеги, значит, ваши! С которыми вы в участке кофе пьете каждый день! – Гихун сжал кулаки.        – Отряд из нашего участка был в то время на учениях, – сказал Хван Инхо с серьезным выражением лица.        Зацепил лапши на палочки и всосал прямо так, стоя. Даже формы не забрызгал.        Какие молодцы, подумал Гихун.        Разжал и снова сжал кулаки. И опять разжал.        Сказал:        – Место оставьте под курицу.        – Какую курицу?        – Я – владелец ресторана жареной курицы «Курочка от Гаён» Сон Гихун! – сказал Гихун. Автоматически протянул руку, как всегда, когда представлялся. Полицейский зацепил палочки одним пальцем, установил миску на ладонь, а другой рукой пожал Гихуну руку. И весь стал какой-то другой. А может, это Гихун расслабил и опустил плечи, и мир стал насыщеннее. Гихун потряс полицейскую руку. – Я угощаю. За все неудобства.        – Мой перерыв, к сожалению, скоро закончится, – сказал полицейский мягким голосом.        – Тогда после службы! Или завтра, или когда… Сказать адрес?        – У вас есть визитка?        Гихун развел руками. Хван Инхо сказал, что запишет. Но Гихун должен дать ему доесть.        Они сели на скамейку рядом. Гихун подумал: Чонбэ там справится, все равно нет никого, а деду он как-нибудь чаю нальет. А я сейчас приду и покормлю Гаён.               Он и правда явился. В форме. Чонбэ уставился на него и так и таращился, пока Гихун не выбежал из кухни. И выкатил глаза совсем, когда Гихун, убедившись, что Гаён оторвалась от игрушки в телефоне и смотрит, поклонился. Сказал: проходите, дорогой гость. За счет заведения. И, подпихивая офицера Хван Инхо к лучшему (не шатающемуся и отчищенному от жвачек) столику под лопатки, расписывал, как у них в заведении уважают представителей власти – не всех, а которые не козлят. Не все козлят, слышишь, Гаён?        Полицейский в разговоре особенно не участвовал, только глядел на Гихуна, так что ему даже становилось неловко. Удивленно, словно никто его никогда называл добрым другом или не ловил и затаскивал в забегаловку, как любят делать владельцы понаглее. Гихун на всякий случай скрылся на кухне. Когда вернулся с подносом курицы в разных соусах, он так и сидел, чуть ли не руки на коленях. Слегка улыбнулся Гихуну. Гихун подумал: спасибо, мужик, хорошо подыгрывает. Сейчас буду с ним дружить, а Гаён смотреть и проникаться, какие полицейские бывают нормальные, как все люди. И Ынджи уже ничего не сможет сказать. И Чонбэ… куда, стоять!        Чонбэ был пойман у входа и усажен за тот же стол. Пожал, так и быть, руку, но смотрел при этом все равно будто на Гихуна.        Гихун подумал: может, и заведем первого настоящего клиента. Сейчас за мой счет, а потом вдруг ему понравится. Это бизнес, помимо прочего.               Офицер Хван Инхо ел обед в «Курочке от Гаён» каждую свою смену. А в выходные заходил пораньше.        Бизнес это не спасло. И, к сожалению, Гихун ничего не мог сказать на «кормил только своих», потому что Хван Инхо тоже скоро стал своим. Хотя и пытался заплатить, в отличие от прочих нахлебников.               – Ничего, – сказал Гихун, и голос предательски захрипел. Он откашлялся и повторил: – Ничего-ничего.        У ног стоял ящик с последними пожитками. Помещение, кухню, мебель и все, что оценили как ликвидное, забрал банк. В ящике – меню, посуда, которую Гихун принес из родительского дома, личный чайник с чашками. Сейчас откроется здесь что-нибудь другое, дед будет туда ходить. А пока придется потерпеть.        Накрапывало. Темная витрина отражала окна через дорогу. Гихун тронул ящик носком кеда. Пощелкал зажигалкой.        Гаён сказала, что все в порядке, ведь следующий бизнес папа тоже назовет в ее честь, а значит, ничего не кончилось, просто поменялось. «Шашлычки от Гаён»? «Токпокки от Гаён»? И маскота, веселую рожицу с бантиком. Даже если это будет просто ларек.        Гихун ушел от капель под навес над дверью, присел спиной к запертой створке. Редкие прохожие спешили мимо, маневрируя зонтами. Гихун почесал щеку мизинцем. Ничего-ничего.        – Мне очень жаль.        Гихун поднял голову. Офицер Хван Инхо в гражданском, но в по-служебному блестящих ботинках держал черный зонт впереди себя, словно над обоими. Гихун, покряхтывая, встал. Протянул сигарету. Офицер Хван Инхо, который никогда не курил на службе, при коллегах и при маме, оглянулся и коротко затянулся. Вернул сигарету. Гихун тихо вздохнул. Подумал: мне тоже очень жаль.        Улыбнулся, запрокинул голову.        – Это только временная остановка на пути к успеху!        – Конечно, – сказал Инхо.        – Следующий бизнес обязательно выгорит.        – Следующий?..        – Как ты относишься к токпокки?        – Э-э, опять еда?        – А что?        – Что угодно еще.        – Нет, в смысле, что ты имеешь против еды. У меня уже есть опыт ресторатора, какой-то там ларек – вообще для меня плевое дело.        Инхо промолчал, но шагнул ближе и повесил зонт больше над Гихуном.        – Знаешь, что, – сказал Гихун и ткнул пальцем ему в рубашку, – если ты хочешь услышать, что ты и твой брат были правы, и я слишком много раздавал всего бесплатно, и так дела не делаются – то ладно, так и быть, забирай, «ты же говорил», и Джунхо передай, что вы были правы.        – Мне все равно жаль, – сказал Инхо.        – Понял. Оценил. Я неправильно подходил к бизнесу. Но теперь-то!.. – Гихун согнул руку и похлопал себя по бицепсу. Полетел янтарный пепел. – У меня есть опыт, сейчас все будет по-другому. Уж я возьмусь! Уж никто у меня не будет побираться бесплатными порциями!        – Может быть, дело не только в этом? – спросил Инхо.        Гихун махнул рукой. Что он, государственный служащий, вообще понимает в бизнесе? Он положил руку на плечо Инхо, сжал и встряхнул. Сказал уверенно, глядя в глаза:        – Сейчас возьму кредит, куплю хорошее проходное место и продукты… ну еще те кредиты отдам, но это быстро, как попрет прибыль… и заживем!        – Нет, – сказал Инхо, глядя ему в глаза тоже.        Гихун подался назад.        – Что «нет»?        – Никаких кредитов.        – Ха! Кто это говорит?        – Я это говорю, – сказал Инхо как-то так, что Гихун даже не нашел слов спорить.        Кто он такой? Видимо, кто-то. Тот, кто разрешил приводить Гаён в свою квартиру, чтобы ей было, где отдохнуть и сделать уроки, и чтобы Гихун не потерял право на долгие встречи.        – Гихун, – сказал Инхо бархатистым голосом, – еще один бизнес в долг тебя погубит. Есть другие способы заработка. Мы что-нибудь придумаем. Нужно просто быть аккуратнее с деньгами.        Гихун вздохнул. Как называется человек, который запрещает следовать за предпринимательской мечтой? Сварливая жена, вот как.        – А если совсем маленький кредит?..        – Нет.        Гихун картинно повесил голову.        Дождь теперь барабанил, из ближайшей водосточной трубы лилось. Прохожие разбежались совсем. Нужно было брать ящик и идти.        Инхо стал совсем близко, чтобы укрывать зонтом обоих, и как-то так вышло, что ладонь коснулась ладони. А потом Инхо взял Гихуна за руку. Гихун поднял глаза. Инхо глядел на темную витрину и отразившихся в ней двоих под зонтом. А Гихун глядел на Инхо.        Подумал: все как-нибудь образуется.        – Идем, – сказал Инхо.        Гихун подхватил ящик. Инхо нес над ним зонт, как телохранитель над очень важной персоной.