доза

      Окна плотно занавешены черными шторами, где-то далеко на улице слышен лай сторожевой собаки соседа. Единственный источник света в гостиной – маленькая полоска света из комнаты напротив, из спальни. Нам Гю курил вторую сигарету, огонек стал тоже своим родом освещения, пепел опадал на линолеум, оставляя следы грязи. Его мало волновала грязь, если только речь не о той, что сейчас закрыта на пару замков в соседней комнате.       – Нам Гю, – голос за дверью, затем стук костяшками пальцев по дереву. Он никак не реагирует, делает еще одну затяжку и тушит окурок в стеклянной грязной пепельнице.       – Нам Гю, пожалуйста, – голос повторяется, звуки и действия тоже. В этот раз немного горче и с напором. Юноша выпрямляет ноги в кресле, берет мобильный телефон в руки и листает ленту приложения. Ему бы сейчас хотелось слушать приятную музыку, а не дребезжания за стеной. Колонка в углу комнаты дает сигнал оповещения о подключении, и не слишком громкая мелодия разливается по дому. Знакомый голос, бит и ритм.       – Выключи, Нам Гю, – удар о деревянную дверь кулаком. Слышится скрежет цепи наручников о металлическую поверхность. – Блять, выключи это!              Нам Гю поднимается с кресла, делает еле слышимые шаги и подходит к двери, ладонь скользит по дереву, пальцы замирают на высоте ниже среднего, где предположительно находится голову Су Бона. Он играется – стучит пальцами и ударяет кулаком в дверь, но не слишком сильно. Всего лишь, чтобы напугать громким звуком.       – Слышишь того парня, который поет о жизни? – Нам Гю впервые улыбается, и Су Бон знает об этом только лишь по тону говора, – О тяги и любви к жизни. Может тебе взять с него пример, а, Танос?       – Выключи, блять, – парня с фиолетовыми волосами начинает трясти. Злость закипает внутри, вот-вот нравящаяся вырваться наружу. Он дергает правую руку, что прикована наручниками к трубе, он бьет ногами по полу и толкает кровать, как когда делал тоже самое, будучи маленьким, когда мать наказывала его за проступок. Правда, тогда мать не прибегала к изощрённым средства наказания в виде наручников. – Сука, – Су Бон громко вздыхает, опускает собственную голову на колени, и уже более спокойным и ровным тоном, насколько он вообще мог сделать его спокойнее, повторяет:       – Да, это пел я, но Нам Гю, выключи это сейчас. Выключи это, пожалуйста.       Молчание, но музыка перестает играть. Танос выдыхает.       Пальцы левой руки зарыты в собственные локоны волос, такие жесткие и сожжённые от краски, а еще грязные. Он сам этого не замечает, но его руки трясутся, а сам он достаточно сильно потеет. Очень тяжело успокоится и взять себя в руки в такие моменты.              В моменты ломки.       Ломка? Что известно Нам Гю о ломке?       Нам Гю знает о ломке достаточно, чтобы понимать, что это больно, грязно, отвратительно и унизительно. Об этом не принято рассказывать, поэтому мало кто знал о проблемах Таноса.       Он видел, как Су Бон из уверенного, дерзкого паренька, читаещего реп на сцене своих концертов, превращается в сломленного, дрожащего зверя, запертого в оболочке собственного тела. Видел, как его пальцы впиваются в кожу, как капли пота стекают по вискам, как зрачки сужаются или расширяются вопреки свету. Он слышал хриплые мольбы, проклятия, рычание, крики — будто в теле Су Бона живут два человека: один — тот самый Танос, что кропотливо работает над написанием текстов о боли, бунте, мечтах и надеждах, а другой — просто испуганный, отчаявшийся мальчишка, который умрет без дозы.       Нам Гю знает, что ломка — это когда Су Бон бьется в цепях, как дикий зверь в капкане, когда он кричит, кусает губы до крови, а глаза не видят ничего, кроме отчаянной нужды. Он знает, что в эти моменты Су Бон ненавидит весь мир — особенно его, Нам Гю, — но потом, когда волна отступает, цепляется за него, как за единственную опору. Знает и другое: ломка — это власть. Когда Су Бон слаб, Нам Гю может диктовать условия. Может заставить его умолять, может щелкнуть выключателем музыки — и насладиться тем, как тот затихает. Может напомнить ему стихи, которые тот писал в моменты ясности, и растереть соль в глубокой ране. Он устал помогать каждый гребаный раз ему, и теперь это исключительно издевательства, мелкие, но издевательства.       Подлость, как говорил потом в ясном уме Су Бон.       Но самое главное — Нам Гю знает, что ломка не убивает. Она унижает, калечит, но не убивает, и это удобно.       Дверь скрипит, открываясь медленно, будто давая Су Бону время осознать — сейчас что-то изменится. Нам Гю стоит в проеме, силуэт его четкий. Он не спешит. Су Бон поднимает голову. Его фиолетовые волосы слиплись от пота, глаза — слишком яркие, слишком широкие, будто он только что вынырнул из темноты. Он дергает наручниками, цепь брякает о трубу. Неприятный свет люстры раздражает сетчатку глаза, от чего он жмурится. Нам Гю обходит его и садится на корточки, напротив. Дверь закрывается за его спиной с глухим щелчком. В полной тишине слышно тяжелое дыхание старшего. Танос быстро моргает, пытается сфокусироваться на оппоненте.       — Чего? — почти шепотом отзывается Танос.       — Ты просил выключить музыку, — вопреки всему отвратительному состоянию Таноса, от его одежды все еще пахнет парфюмом, хоть он немного и смешался с потом. Это не мерзкий запах, по крайней мере, как бывало в прошлые разы. — И она выключена. Может быть, — Нам Гю делает паузу, тянется указательным пальцем к влажной щеке старшего, аккуратно проводит. — Ты хочешь что-то еще?       Танос выдыхает и пытается резко опустить голову вниз, но у него не получается – цепкая хватка Нам Гю не дает высвободится.       — Не хочу, — он пытается повертеть головой, но тщетно.       Глаза красные, при свете хорошо заметно, что мокрые, но это не слезы. Это боль, которая выворачивает его изнутри, которая ломает каждую кость постепенно.       — Кетамина нет, — констатирует факт Нам Гю. Зрачки увеличиваются максимально быстро. По каждому микродвижению младший понимал, что это отнюдь не хорошие новости для наркомана.       Пальцы крепко обхватывают подбородок Таноса и Нам Гю надвигается, словно волна. Их губы соприкасаются моментально, только один из них, тот, которому хуево во всех смыслах, не ожидал этого. Правая рука дергается, металл врезается в кожу до синяков, а вторая руку перехвачена младшим.       Дыхание обжигает кожу друг друга. Это легкое соприкосновение вытаскивает Таноса наружу, в частичную ясность ума. Его взгляд ошеломленный, он чувствует горечь на своих губах, как бывает обычно после крепкого кофе.       — Ты… — старший даже продолжить не в состоянии.       Он в настоящем ахуе.       Брюнет наклоняется ближе, и теперь его губы исследуют границы территории на шее. Он чувствует, как тело под ним дрожит, но уже не так как прежде. Это не ломка. Отметина красуется на ключице, пару следов зуб от ненасытности Нам Гю. Жар по шее поднимается выше, заливая румянцем все лицо. Су Бон не знает, как ему реагировать, поэтому продолжает молчать. Это единственное, что полностью вышибло из его сознания мысли о наркотике и боли. Нам Гю оттягивает резинку спортивных штанов вместе с боксерами старшего и наклоняется вниз.       — Подожди, — резко и громко говорит Танос. Вообще-то, его тело совсем уже не подчинялось голове, ведь младший бы остановился, увидев, что тот не хочет.       Но, кажись, сам того не понимая, Су Бон возбужден.       Су Бон откидывается назад, но дальше отодвинуться не может – холодный металл наручников впивается в запястья.       — Посмотри на меня, – Нам Гю произносит это мягко, почти ласково, но в голосе – сталь. Су Бон отворачивается, уставившись в стену. Его скулы горят, губы дрожат.       — Я не хочу это видеть...       Теплое дыхание обжигает кожу внутренней поверхности бедра.       — Но ты же чувствуешь?       Влажный и горячий язык проводит снизу-вверх. Су Бон вздрагивает всем телом, цепь звенит. Нам Гю ухмыляется, его губы растягиваются в улыбке, прежде чем снова коснуться кожи.       Медленно.       Намеренно.       Каждое прикосновение – пытка. Каждое движение – унижение. Су Бон сжимает веки, но не может заглушить хлюпающие звуки, горячее дыхание на самой чувствительной коже и предательскую волну удовольствия, поднимающуюся от низа живота.       Нам Гю продолжает до тех пор, пока Су Бон не вскрикнет, не поймет, что уже слишком поздно что-либо отрицать.