Часть 2.
16 июля 2025 г., 23:58
Фуго никогда не умел говорить. Не в том плане, что он был больной на голову, просто каждый раз, когда он хотел что-то сказать, изо рта выходила какая-то белиберда. Джорно давно свыкся с этой мыслью, даже научился расшифровывать все его послания, за что Фуго был ему премного благодарен.
Джорно любил подарки, причём не принимать, а дарить.
Иногда Фуго находил записки с милыми пожеланиями и признаниями в самых неожиданных местах дома, и каждый раз эти милые открытки рассыпались в лепестки роз у него в руках. Фуго, чтобы в очередной раз не наговорить ерунды, писал ответные открытки. В лепестки они, конечно, не превращалась, но из запрятанных мест пропадали.
Фуго любил касаться Джорно. Он любил обнять его, словно коалла или ленивец, когда они сидели или лежали вместе в конце рабочего дня. Джорно всегда обнимал его в ответ, позволяя их ногам переплетаться, словно стебли лианы.
Фуго любил ругаться. Он кричал по любому неустроившему его поводу, бил посуду и все вокруг, возраст не смог исправить эту его дурную черту.
Джорно любил целоваться, но не больше. Он всегда оставлял ласковые, мягкие, пахнущие цветами поцелуи на теле Фуго, пока эти мягкие касания не переростали в агрессивные и страстные поцелуи, а после убегал, оставляя Фуго в растерянных чувствах и с каменным стояком.
Фуго любил читать на ночь. Хоть с речью в общем у него не складывалось, но вот читать с выражением он очень любил. Каждый раз Джорно просил почитать ему перед вечером, божился, что не уснет, но засыпал, убаюканный этим бархатным и спокойным голосом. Но Фуго не обижался. Когда дыхание Джорно выравнивалось, Паннакотта мягко проводил по чужим золотым волосам и целовал Джорно в лоб.
Фуго любил Джорно.
Джорно любил Фуго.
И казалось, что этому прекрасному времени не будет конца и края.
Так было до тех пор, пока их команда была цела, пока душу Фуго не испещерили глубокие шрамы сожаления и вины, пока он не закрылся в себе, обложив душу словно каменной стеной.
Пока Джорно не умолк, лелея воспоминания и замусоленную фотографию, лежащую в потайном кармане пиджака.
Фуго все еще любил Джорно.
Джорно все еще любил Фуго.
Но теперь они не лежали в обнимку, нежась под утренними, ещё не жгучими лучами неапольского солнца.
Теперь они молча курили на балконе резиденции дона, а после возвращались в дом, так и не обронив ни слова.
Джорно больше не оставлял записок. Фуго, на удивление, больше не бил посуду. В доме поселилась зловещая тишина.
Джорно думал, что возвращение Фуго из самоизгнания разбавит атмосферу дома, но, по ощущениям стало еще хуже. Теперь помимо молчаливого сожаления, в воздухе витало тяжкое, практически ощутимое чувство вины, словно тягучий дёготь заполняющий лёгкие с каждым вдохом.
Выход из этой плачевной ситуации, как ни странно, нашел Фуго. То ли его мучила совесть за спасение, то ли кто-то дал идею, но ровно в тот момент, когда Джорно начал соблазнять пистолет Мисты, Паннакотта будто… Поменялся.
Сначала в доме запахло выпечкой. Бруно был единственным, кто занимался готовкой, поэтому после того, как он ушел, никто не решался подойти к печке.
Пусть по началу дело не шло, но с каждым днём становилось всё лучше, а Джованна отметил, что пить кофе со свежим круассаном очень даже поднимает настрой.
Затем Джорно с удивлением обнаружил записку с пожеланием хорошего дня и корявым рисунком в папке с финансовым отчётом, который намедни приносил Фуго. На открытке были изображены веточка розы и клубника, бумага была затёрта, автор явно перерисовывал много раз, пока не добился результата. Джорно целый час смотрел на открытку, широко распахнув глаза и неосознанно поглаживая большим пальцем шершавую бумагу.
С тех пор все поменялось, а может поменялся взгляд Джорно на жизнь.
Миста снова выдавал идиотские шутки, над которыми Фуго сначала ржал, а потом отвешивал Гвидо смачный подзатыльник. Они снова разговаривали с Паннакоттой, обсуждали грядущие дела без налёта сожаления о прошлом.
Фотография переместилась из кармана пиджака в рамку и теперь гордо висела посреди гостиной.
Когда Джорно открыл впервые за долгое время книгу, которую Фуго читал ему по ночам, из страниц вместе с закладкой вывалилась очередная записка.
На записке было всего три слова.
«Я тебя люблю».
