А он… улыбался-улыбался-улыбался

      У Оливера очень холодные ладони. Когда он забирается ими под свитер, Флинт каждый раз на секунду покрывается мурашками, но каждый раз только сильнее прижимает его к себе.       Оливер любит подходить сзади, обнимать его и класть голову на плечо. Он тыкается подбородком чуть над ключицей, обозначая своё присутствие, а потом утыкается в его шею макушкой или лицом.       Маркус поворачивает к нему голову и целует чуть выше лба. Оливер напоминает ему кота — послушно выгибающегося под руками и жадного до прикосновений.       У Оливера — улыбки на миллионы различных ладов и оттенков. Флинт различает в них каждый полутон, каждую ноту. Ловит все и препарирует на микрочастицы, сохраняя каждую в глубине своей памяти. Он чувствует их уже на профессиональном уровне — даже если Олли — его Олли — улыбается ему в спину. Слишком счастливый и беззаботный, он будто заставляет Флинта выходить на свет и щуриться от него, как от июльского солнца, которое, Флинт уверен, светится в его глазах. Он закидывает Флинта ворохом улыбок, как шерстяным одеялом, но Маркус готов поклясться, что помнит каждую из них.       Осторожные, брошенные украдкой, полуулыбки одними кончиками губ — на спаренных уроках, пока их не видит Снейп или МакКошка.       Тёплые и широкие улыбки Олли дарит ему по утрам через весь Большой Зал, пока заспанные однокурсники не могут определить кому конкретно он улыбается — не своим ли каким-то тараканам в голове?       Смешливые улыбки бывают у Олли во время их странных диалогов. «Насколько сильно ты меня любишь?» — однажды спрашивает он. «Отсюда» — отвечает Флинт. Оливер не понимает его и только улыбается в ответ. Этой улыбке отведено отдельное место в личной Флинтовской иерархии его улыбок.       Немного смущённые улыбки бывают каждый раз, когда Маркус впервые — за день — ловит краешек его губ своими в лёгком поцелуе-прикосновении. Сколько бы раз они не целовались, вначале Олли всегда чуть отворачивается, смущённо и неуверенно.       А Флинт любит. Любит ловить его улыбки в прикосновениях, когда в толпе вокруг невозможно никого разглядеть и с ним остаётся только секундное касание чужой ладони. Любит, как о него греются чужие холодные руки. Любит, когда Оливер, весь из себя такой правильный и строгий, квиддичный игрок и неприступный капитан команды, под его руками становится мягким и податливым, будто сделанным из глины. Любит-любит-любит.       Флинту иногда даже жаль, что он сам — будто задеревеневший и не может подарить ему даже сотой доли от тех ощущений, что получает сам.       Оливера это, правда, нисколько не волнует. Оливер зацеловывает его лицо и улыбается-улыбается-улыбается. Улыбается ему. И Флинт впитывает эти улыбки, обхватывает его лицо своими неуклюжими пальцами и неловко зацеловывает в ответ. А Оливер улыбается. Флинту и только ему.       И хотя у него всегда холодные руки, которые он вечно греет о Флинта, Маркусу с ним до невозможного тепло так, что горят щёки. А губы на мгновение, будто сами собой, расплываются в ответной улыбке.       В такие моменты он обычно отворачивается, потому что прекрасно знает, как это выглядит в зеркале и со стороны.       Но Оливер — его Олли — поворачивает его лицо к себя и с жаром принимается убеждать, что никогда не видел такого прекрасного зрелища. Флинт отшучивается — очень тупо, потому что щёки всё ещё горят, а к голове приливает излишнее количество кислорода, а ещё потому что он в который раз не может понять, что Оливеру — Оливеру, который сейчас прижимается своим лбом к его и что-то ему втолковывает — Оливеру-идеальному-гриффиндорцу-игроку-в-квиддич-и-прочие-прочие, Оливеру, прекрасному, как этот, Мерлин, как его, Аполлон, Оливеру, у которого наверняка нет отбоя от девчонок и, возможно, парней, Оливеру, который… Который гораздо лучше Маркуса, что такому Оливеру понадобилось в нём.       И Флинт не понимает. Оливер смеётся и полушутливо ударяет по столу рядом с ним. Флинт не понимает, что всё-таки Оливер в нём такого нашёл, но обхватывает его ладонь и зацеловывает и его руки тоже, и больше не думает о том, какой он сам неидеальный, потому что его идеал сидит на его коленях, счастливо смеётся, запрокинув голову, и улыбается-улыбается-улыбается, той самой улыбкой, ради которой не страшно умереть. Улыбается.       Его Олли.       Оливер улыбается, когда проходит в Паддлмир — и Флинт, совсем чуть-чуть, улыбается вместе с ним. Оливер улыбается, когда Флинт отбирается в Соколов Сеннена. Оливер улыбается, когда они выигрывают матчи, и даже после проигрышей не сразу, но улыбается. Оливер улыбается утреннему кофе и кривой яичнице от Маркуса. Улыбается проведённому вместе времени, улыбается злой продавщице за стойкой, улыбается, когда получается полетать на метле в своё удовольствие. А Флинт его любит. Каждую секунду своего существования.       Любит его заспанное лицо и усталую утреннюю улыбку. Любит его педантичность по отношению к квиддичу и наплевательское отношение ко всему остальному. Любит, что его любят в ответ, что улыбаются ему, что свет солнца в его глазах, как и лёгкие прикосновения холодных рук, предназначается тоже ему.        Любит, когда Оливер улыбается. Не обязательно ему, а просто. Вообще. Оливер как будто только и делает, что улыбается.       Улыбается-улыбается-улыбается.       Оливер улыбается даже за минуту до объявления Тёмным Лордом войны. Он замирает, хмурится и оглядывается на Флинта. У Флинта получается только ободряюще сжать его руку — я рядом — и пожать плечами. Олли сжимает руку Маркуса в ответ, встряхивает головой, будто отгоняя ненужные мысли, и начинает улыбаться снова.       Уже не такой широкой и теплой улыбкой, к которой почти успел привыкнуть Маркус, но улыбается. Ни на секунду не перестаёт улыбаться. И он улыбается-улыбается-улыбается. Его улыбки кажутся Флинту до безумия хрупкими, но он всё также сохраняет их глубоко внутри себя, думая, как будет смеяться над этим в мирное время. Руки у Оливера всё также холодные, взгляд теперь тоже. Июльское солнце в его глазах, которое грело Флинта, ещё не заходит за горизонт, но начинает упорно клониться к закату. Оливер старается не показывать, но таких же согревающих улыбок, как на последнем курсе Хогвартса, у него больше не получается.       В первые месяцы войны Оливер пытается улыбаться всё также постоянно, но улыбки у него теперь другие, и лицо, и взгляд, и сам он сплошь другой, перекроенный-перерезанный-перешитый. И руки холоднее, и улыбается он с чётким оттенком горечи, и улыбки у него выходят болезненно стойкие. Оловянный солдатик — думается Флинту. Он крепче сжимает его руку — прорвёмся — и позволяет себя тяжёлый вздох. И всё также любит. Любит. Любит.       Флинт даже думает над тем, чтобы сделать ему предложение, и делится этими мыслями с Оливером. Тот жмёт плечами и чуть криво улыбается: «когда-нибудь потом». В мирное время. Маркус улыбается ему в ответ — у него почти получается — и сжимает его руки в своих, согревая. Для Оливера это «когда», а не «если». В лагере иногда проскальзывают мысли и мнения о «бесконечности» войны, о превосходстве сил противников и иногда даже о сомнительности идеалов Ордена — иногда даже от магглорождённых. Но каждый раз Флинт оглядывается на Оливера и каждый раз знает, что найдёт в его глазах неколебимую уверенность в победе. И каждый раз поворачивается вперёд с той же уверенностью внутри.       Но для победы одной уверенности недостаточно. Недостаточно бессонных ночей, недостаточно постоянных вылазок, разведок, столкновений с Пожирателями. Недостаточно собирать травы и изготовлять зелья, недостаточно перевязывать раненых и ставить охранные заклинания. Недостаточно отправлять информацию об убитых и всё ещё живых на их направлении. Иногда Флинту кажется, что всего, что они делают, недостаточно. Иногда рядом с ним нет Оливера, чтобы снова обрести уверенность в том, что они победят. Обязательно победят.       Иногда в такие моменты он сидит в их палатке, сидит и не может уснуть от тревоги. Иногда он снова пытается научиться улыбаться. В одиночестве, перед зеркалом, растягивает кончики губ и пытается показаться человеком самому себе. С начала войны Оливер больше никогда и не просит его делать это. На войне дела до своих и чужих холодных улыбок им нет. Нет и не должно быть. Но Флинт упрямо сидит, улыбаясь. У него получается криво и неумело, если это вообще можно назвать словом «получается». После этого ещё болит всё лицо с непривычки, и Флинт каждый раз думает забросить, но потом возвращается Оливер, выдохшийся после патруля, и у Флинта получается. Выходит бледная, робкая тень от настоящей — как у Оливера когда-то — улыбки, но Оливер, почти как раньше, улыбается в ответ и первым целует его в уголок губ прежде, чем завалиться спать. И Флинт, которому уже выходить патрулировать, тоже становится уверен в победе. Они просто не могут проиграть.       Он ежедневно прокручивает это у себя в голове. Повторяет за завтраком, обедом и ужином. Когда чистит зубы и ложится спать, потому что стоит ему остановиться, как начинают одолевать сомнения, сковывает, мешая двигаться, страх, и мерзким слизнем расползается тревога. Они победят. Победят-победят-победят. С каждым днём верится в это всё меньше, но Флинт упорно продолжает твердить про себя, доводя эту мысль до автоматизма. Ну разве они могут проиграть?       Флинт уже не знает, что думает по этому поводу Оливер. У них на лицах — холодные застывшие маски, намертво прилипшие так, что не отодрать.       Улыбки у Оливера теперь — чуть жесткие. Он улыбается сильно реже, и солнце в его глазах всё также медленно катится к горизонту с каждым днём. Любой взгляд на него даётся Флинту тяжело, как ножом по сердцу, и, хотя он пытается не травить душу воспоминаниями, те улыбки — счастливые, оставляющие сладкое послевкусие на языке — приходят к нему смутными видениями во снах.       И тогда Флинт снова пытается. Снова сидит ночами перед зеркалом, с ещё большими усилиями выдавливая из себя улыбки. И хотя они получаются чуть более живыми, чем раньше, и хотя их теперь видит Оливер. И хотя Флинт всё ещё любит, любит постоянно, каждой клеточкой своего тела, и хотя он, кажется, и дышит лишь только потому, что любит. И хотя они не сдаются, и хотя они всё ещё пытаются, и хотя… Это не помогает.       Маски на лицах прикипели, глаза потухли, щёки ввалились, и почему они всё ещё не остановились, никто не знает. Они двигаются вперёд, но никто уже, похоже, не верит в победу, но просто не может отступить.       Иногда Оливер пересиливает нынешнего себя и снова улыбается. Флинта это пугает, но он не подаёт виду. Улыбки больше не греют, они обжигают, но Флинт упрямо тянет к ним руки, надеясь, что это ему просто показалось и вот сейчас, сейчас, совсем скоро сойдёт ожог, и ему снова станет тепло. Потому что он всё ещё любит. Любит-любит-любит.             Маркус дарит ему помолвочное кольцо, потому что: «Хрен знает, когда наступит это твоё потом, Олли. Но если я тебя спрошу, ты согласишься?». Оливер соглашается, и Маркус чувствует себя самым счастливым человеком на белом свете. Особенно, когда ему удаётся поймать улыбку Оливера — практически такую же, как и раньше. Флинт улыбается ему в ответ, улыбается, зная, что ещё немного и война закончится, они победят и устроят свадьбу. Самую настоящую.       И у них всё будет по-настоящему — совсем не так, как сейчас. Война кажется далёкой и иллюзорной, ненастоящей, в отличие от всего того, что ждёт их впереди.       Оливер теперь улыбается чаще и живее. Флинт улыбается в ответ и у него почти не болят щёки. Да и какая разница, если они победят? Оливер думает абсолютно тоже самое. Он улыбается, возвращаясь с ночных патрулей, улыбается, сидя в мокрой траве и выискивая какое-то, безусловно, очень важное, растение.       И Флинту плевать — на стычки, на холод, на почти полное отсутствие новостей. Они просто не могут проиграть, хотя бы потому что они так улыбаются.       Хотя бы потому, что Оливер — его Олли — улыбается и обхватывает его лицо своими ледяными ладонями, как будто больше никого вокруг не существует. Флинт его любит, любит до умопомрачения. И Оливер его любит тоже. Любит и улыбается. Улыбается-улыбается-улыбается.       Улыбается, даже когда проклятье попадает в его рабочую руку. Маска, которая почти слезла с его лица, на секунду дрожит и появляется снова. Губы раскрываются в болезненном крике, но потом снова смыкаются. В улыбке. Он улыбается. Маркуса начинает подташнивать. Он улыбается ради Флинта. А у Маркуса не хватает духа попросить его перестать.       Флинт отведёнными до автоматизма рутинными движениями отправляет несколько заклятий в Пожирателей рядом с ними, подхватывает Оливера под здоровое плечо и трансгрессирует к лагерю. Его немного трясёт, когда он передаёт Оливера колдомедикам. Оливер — его Олли — оглядывается на него и улыбается. От этой улыбки лицо обдаёт сильным жаром. Создаётся ощущение, что у него или слезает обгоревшая кожа, или пытается налезть старая, непривычная маска.       Он дрожащими губами улыбается в ответ.       Флинт ждёт у палатки колдомедиков, иногда забывая даже дышать. За почти восемь месяцев войны это первое действительно серьёзное повреждение, которое кто-то из них получил. У Флинта получается несколько раз рвано вдохнуть полной грудью, когда ему говорят о том, что Оливер — его Олли — останется в живых, просто пока потерял много крови и лежит без сознания. Флинт послушно возвращается в их палатку, но не может уснуть ещё несколько часов.       Тогда он садится перед зеркалом и снова пытается. Получается из рук вон плохо, ему почти физически больно смотреть на себя — живого и здорового. У него так и не получается улыбнуться, и до рассвета он сидит перед зеркалом, скрестив ноги и не двигаясь.       Зато очнувшийся Оливер улыбается за них двоих. Флинта будто опаляет, но от него всё равно не скрываются ни почти закатившееся солнце в его глазах, ни ледяные пальцы, которые впиваются ему в предплечье. Но Оливер продолжает улыбаться, больно, долго и до тошноты горько.       Оливер улыбается, даже когда ему говорят, что руку, возможно, придётся ампутировать. Флинту страшно, но он не подаёт виду, пряча руки, покрытые волдырями от этих жестоких, жгучих улыбок.       А Оливеру больше ничего и не остаётся. Только улыбаться. Улыбаться с пониманием, что ни ему, ни Маркусу это не поможет. Маркус сидит с ним по несколько часов, пока Оливер наконец не говорит ему идти спать. Маркус каждый раз внимательно вглядывается в его лицо, будто надеясь найти что-то, чего там уже давно нет. Оливер отворачивается, на секунду прикрывая глаза и вынуждая Флинта отвернуться тоже. Тот кладёт свою руку — он настолько похудел или просто не хочет опираться на него слишком сильно? — на его плечо и чуть приподнимает уголки губ в улыбке. На эти несколько секунд лицо Марка волшебно преображается: разглаживаются морщины на лбу, щёки больше не кажутся такими впалыми, и в глазах появляется что-то неуловимо прекрасное, что Оливеру хочется сохранить навечно.       Но век человека, да и мага, недолог, а на войне становится ещё короче. «Навечно» для него — до самой смерти, которая обдаёт холодным дыханием его затылок. Он отчётливо чувствует, что ему скоро умирать. Он будто тает с каждым днём, ощущая, как проклятие подтачивает руку изнутри. Он улыбается вслед уходящему Маркусу и крутит на пальце массивное помолвочное кольцо. Такому кольцу больше подошло бы быть свадебным — фамильное, роскошное, вычурное, с витой “Ф” на обратной стороне, оно смотрится чужеродным на его тонкой и бледной руке. Их помолвка. Кажется, она была где-то в другой жизни.       Но Оливер знает, что никакой свадьбы у них не будет уже никогда, но ему не хватает сил сказать об этом Флинту.       А Маркус будто заражается его уверенностью в победе — той, которая была ещё вначале войны, у Оливера — ветреного и беспечного. Оливер не знает, откуда тот её берёт, но улыбается в пустоту Маркусу, находящемуся через несколько палаток от него. Улыбается, потому что любит. Любит безумно.       Флинт его тоже любит, поэтому ночами просиживает над теми несколькими медицинскими фолиантами, которые случайно оказались у них в лагере. Флинт его любит, любит безумно, Флинт варит ему зелье «Сна Без Сновидений», потому что ни одному из лагерных колдомедиков, а их всего двое, не до этого — к сожалению, у них не один пациент.       У Флинта один. С холодными руками и почти тёплой улыбкой. Утекающий сквозь пальцы с каждым днём. Истончающийся и истощающийся. Флинт бесится, ругается, клянёт Пожирателей на чём свет стоит, мечется и борется, но это… Это не помогает. Он по несколько часов сидит, обессиливший, около кровати Оливера — его Олли — переплетая свои пальцы с его ледяными, и молчит. Иногда Маркус смотрит ему в глаза, но от былого солнца находит только кровавые отблески в небе. Оливер обычно отворачивается, чуть сильнее сжимая в своей руке его руку, и Флинт отворачивается тоже. Отворачивается от чужого лица под холодной маской, отворачивается от впалых щёк, от бледных пальцев и фамильного кольца на них. Флинт отворачивается, но упрямо прокручивает про себя.       Они победят и сыграют настоящую свадьбу.       Маркус знает, что они победят. Они не могут проиграть, только хотя бы потому, что они должны снова научиться улыбаться. По-настоящему.       У Оливера сейчас, должно быть, очень холодные руки. И, наверное, губы и нос теперь тоже. И сам он, наверняка, уже холодный. Такой же холодный, как морозный воздух ранним мартовским утром, в которое его хоронили.       У Флинта не получается заставить себя подойти ближе к гробу, поэтому ему остаётся только догадываться, что его Олли также красиво и измученно улыбается, как и в последний раз, когда он видел его живым.       Он делает несколько неровных шагов вперёд. У Оливера улыбка, ради которой можно умереть.       А Флинт почему-то до сих пор живой.       «Досюда» — продолжает он давно забытый диалог, но Оливер не реагирует. Флинт вздыхает и улыбается. И почему-то у него получается.       И почему-то до сих пор верит в победу.