Новая Испания

      Она обживалась в этом чужом мире — в деревне, которую местные называли городом. На весь «город» женщин насчитывалось не более пяти десятков (индианок она не считала). Мужчин же было много, но они приплывали и уплывали, уходили в джунгли и возвращались. Или не возвращались. Она не запоминала лиц, не знала имён. Полукровка ушел вместе с отрядом Хуана, и она наконец смогла вздохнуть с облегчением.       Ей выделили помощников — старых индейцев, говоривших на странной смеси языков. Она не понимала их даже тогда, когда те пытались говорить по-испански. Приходилось объясняться жестами или звать соседских слуг для перевода.       Стены уже перекрасили, камин вычистили. Но тяжёлый запах табака въелся намертво.       Джунгли — это смерть.       Когда принимаешь как неизбежность, что однажды они заберут тебя так же, как когда-то породили, становится легче их понять. Здесь нужна не осторожность — быстрота. Не усталость — внимание. Не чужие сны — забвение.       Он уходил в джунгли, будто возвращался к себе. К той половине, что молчала, пока терпела Испанию, плавание, город. Теперь, с каждым шагом, она высвобождалась.       Но сны не прекращались.       Что-то в доме не давало ей покоя.       Каждую ночь она искала. Ходила, принюхивалась, перекладывала вещи. Медленные метания между сном и явью, в темноте, среди четырёх стен.       Что-то здесь было лишним. И чего-то не хватало.       В джунглях листья — как стены. Воздух — пар. Где-то позади испуганно ржала лошадь. Чья — не важно. Важно было не останавливаться.       Рубаха прилипла к телу, грязь впиталась в пот. Пальцы сжимали мачете, и каждый удар по листве, по стеблям, по деревьям отдавался в руках болью и усталостью.       Лезвие соскользнуло, рассекло ладонь.       — Дерьмо!       Голос был не Хуана — другой, грубее, ближе.       Под ногами — скользкие корни, и вдруг среди них — змея, чешуя блеснула слишком близко.       Она вскрикнула — и вырвалась из сна, будто упала с высоты.       В комнате было тихо. Родриго посапывал рядом.       Сердце колотилось, как у загнанного зверя.       Она что-то видела.       Он почувствовал её ужас. Проклятье набирало силу.       Может, потому, что отряд двигался слишком медленно?       Он вызвался вперед, в разведку.       На берегу ручья поблёскивала галька.       Здесь было проще двигаться — ветки не хлестали по лицу, земля предательски не скользила под ногами.       Она бежала.       Нет, он.       Нет, она в нём.       Проснулась.       Пот покрывал всё тело. Спина ныла. Тошнило. Внутри всё ещё тряслось.       Инес села на кровати, сделала глоток воды. Долго вглядывалась в темноту.       — Хуан…       Прошептала имя, будто это могло вернуть всё на свои места.       Потом положила руку на живот. Там шевельнулось тёплое, живое.       Это просто тревога. Это жара. Это ребёнок.       Расстояние не помогало.       Он чувствовал её страхи, её беременность от другого, как она, засыпая, прижимала ладонь к животу.       Это наполняло его отчаянной злостью. Яростью, которую он ударами мачете вымещал на зарослях.       Иногда он смотрел на ее мужа, не умеющего слушать, не понимающего, но командующего…       Было бы достаточно просто дать ему ошибиться.       Прииски были конечной точкой для отряда.       Но не для него.       Он решил, что уйдет дальше, ещё когда отряд выходил из городских стен.       — Хоть обезьяну и одень в шёлк, она останется обезьяной, — процедил сквозь зубы капитан де Сильва.       И вернулся к игре в кости — на приисках это было основное развлечение охранников между сменами.       Инес взбиралась по скалистой тропе. На ней не было обуви, но ноги не болели.       Голос — тихий, мужской, казалось, шёл не снаружи, а изнутри.       — Вену.       Она обернулась. Никого.       — Вену.       Проснулась медленно, будто её вытягивали обратно.       Инес училась оставлять сны ночам.       Днём шила приданое для младенца. Потом разминала затекшую шею, чувствуя, как пот стекает по спине.       — Вену…       Прошептала, будто пробуя слово на вкус.       Что это? Имя? Угроза?       Наверное, что-то индейское. Может, кто-то крикнул это в бою, Хуан запомнил — и теперь ей снится его память.       Она отложила шитьё.       — Это не моё, — сказала себе. — Это всё от него.       Они сидели у огня. Вдвоем.       — Проклятие можно снять? — спросил он шамана. — Вену. Можно разорвать?       Шаман покачал головой. Взгляд стал тяжёлым.       — Ты сгоришь. Если уйдёшь — сгоришь.       — А если останусь?       — Тогда перестанет быть проклятьем.