Икар

Икар

Он был достаточно безумен, чтобы взлететь,

но достаточно умен, чтобы избегать солнца.

      Хонджун приоткрывает рот, не в силах ничего сказать, закрывает. Пустыня в его горле осаждает связки тысячами песчинок. Колет и чешет — скажи это, скажи это, скажи это. Что это? Он даже не знает. Смотрит беспомощно в слепые глаза Сонхва — белые. Золотые дорожки слез на его щеках мерцают как жидкое солнце и чешуя морских рыб, как снег в горах и звездная пыль в глубине титанических турбин. Они высекают искры, способные прожечь планету на сквозь, слёзы Сонхва прожигают насквозь всего лишь Хонджуна.       Золото на щеках Сонхва застывает и движется в едином моменте. Переливается и манит окунуть хотя бы кончик пальца, собрать губами, если бы ему было позволено, испить.       На губах теплая улыбка узнавания, Сонхва не видит, но всегда слышит Хонджуна. В его храме солнца мало посетителей, всего один.       — Получилось? — мурашки на коже Хонджуна, как рябь на воде от мелкого дождя в середине жаркого дня. Темные пыльные одежды Сонхва треплет ветер. Не имеет права — думает Хонджун. Как смеет касаться его кожи так легко?       Всё в Сонхва запретно, скрытно и отчужденно — от Хонджуна. Может поэтому он и решил улететь, когда все стремятся зарыться вниз. Под жирной, плодородной землей пески и глина, воды и минералы, но они ищут золото, жидкое золото, которое совсем не замечают на щеках Сонхва. Это хорошо. Им нельзя поднимать глаз.       — Нет.       Хонджун садится на нагретый солнцем камень, устилающий пол храма, и смотрит наверх, где вместо купола только идеальная сфера стекла. Горячее солнце раскаляет и выжигает камень — протяни руки и сгоришь. Хонджуну можно только сидеть на этой последней ступени — дальше ослепительно белый камень и дрожащий от жара воздух, дальше только Сонхва, жара и вовсе не чувствующий. Золото тает на его щеках, дрожит, но не проливается. Слепые белые глаза такие от горя, от знания или от солнца?       — Как жаль.       Сонхва едва ли движется, но горячий воздух поднимает пыль под его ногами (о, Хонджуну страшно даже представлять, как выглядят его ноги под всеми этими слоями пропыленной многослойной одежды), клубы танцуют в сухом воздухе, пахнущем металлом и горячим солнцем.       Звучишь так, словно и правда жаль — думает Хонджун. И стыдится. Люди лгут направо и налево, Сонхва — никогда. Уличать его во лжи, значит снять с себя кожу и нырнуть в солевой карьер.       Ты просто хочешь, чтобы это жаль было ложью, идиот, — Хонджун кривит лицо от досады, — заткнись, заткнись глупый голос.       Если взлечу, уже никогда не вернусь — говорят глаза Хонджуна, но Сонхва слеп. Всегда был, даже когда людей не было.       Выше всегда небо. Глубокое, дна у небес не было, конца или хотя бы резкого поворота — не было. Только вперед, насколько хватит взмахов крыльев и закалки перьев.       — Ещё один полёт на потеху, — говорит Хонджун, песок на его связках дрожит и кусается — всё не то. Буквы те, слова нет, смысл осел обратно в легкие, как осадок в стеклянной банке, если слишком резко её взболтать и оставить на солнце — опадать. Хонджун жмурится небесам, глубоким, тянет руки дрожащие вверх. Мозоли и ожоги, как вспухшие на морозе ягоды рябины. В трещинах грубой кожи — реки из остатков черного топлива. Хонджун слишком покрыт трещинами, грязи в них ещё больше. Он не тронул бы Сонхва даже будь у него шанс, единственный за всю жизнь.       Остатки мазута на руках — ядовитый запах и мерцающая пыль в сухих складках. Под кожаной курткой, накинутой наспех на мокрую от пота грудь — рубцы от механических крыльев. Следы шестеренок — следы поцелуев. Ожоги от ремней не так болят, как ожоги от солнца. Как жаль из его уст.       — Когда-нибудь, — Сонхва обходит закалённый до бела круг, плывёт, как мираж в пустыне. Хонджун ловит его движения только краем взгляда, глаза в глаза — и мираж исчезнет.       — Ммм, — Хонджуну сказать нечего, только смотреть. Сколько бы не приходил, сколько бы не обгорали края одежды по краю сферы — Сонхва всегда там, бродит, поднимая пыль в горле Хонджуна.       — Что же было не так? — светлое любопытство. Тон как золото, не то, из которого Хонджун кует свои крылья, а как то мягкое и теплое — на смуглых щеках и в белизне глаз. Да, думает Хонджун, оборачиваясь и обжигая глаза, да, из его слёз крыльев бы не вышло. Поднять в небеса они не способны.       Что не так? Хонджун выдыхает песок и пыль — шестеренки и расчеты, масса тела (ты слишком худой. выше взлечу.) и количество топлива. Физика и математика для Сонхва, под одеждами которого два обугленных крыла и почерневшие кости. Толщина пера не должна быть такой, ты знаешь, Сонхва, маховые не справляются. Хонджун не справляется.       В шахтах темно и сыро. Звёздно и пахнет рудой и калёным железом. Хонджун обнимает землю руками — теплую и мерцающую фиолетовыми искрами, прижимает к щеке и слушает. Ревут турбины у ядра планеты, выводят на мощности машины, загребающие ртами золото и пускающие вихры пара под базальтовые своды. Хонджуну там тесно и громко, он снимает очки и маску, вдыхает яд и стремится к солнцу. Пока, к тому что в храме на горе.       — …грань лопнула. Пришлось перековать несколько перьев, еле пронёс ещё 14грамм золота. Я не вор, но лимоны в саду были близки к совершенству, ещё немного и будет уродство. Мягкие, серо-желтые внутри. Гнильё, — Хонджун фыркает, в глазах печёт, а пустыня волнами расходится в уголках глаз. Скользит по розовому, заставляет моргать чаще, — я принёс.       Лимоны в его сумке лежат на поломанных перьях, чертежах в кляксах мазута и массивной маске с дыхательными трубками. Ударь и мутно-желтоватая кровь окропит все его чаяния.       Соломинка в руке роняет пшеничные слёзы, не мука и не пыль. То, что осталось в зародыше и погибло. В груди Хонджуна влажная земля и осколки разбитого хрусталя, а он мастерит крылья, без степени и знания. Без веры в законы и физику, потому что ветер обнажает кости на спине Сонхва и несчастную кожу с пустыми перьевыми сумками. У людей две руки и две ноги, у Сонхва обломки крыльев и пустые глаза, увидевшие солнце.       — Ты мог погибнуть, — без осуждения, подернутое вуалью нечто, рожденное в глубине чужой груди. Ещё, о, заткнись чертов голос, говори так ещё.       — Я не дурак, к солнцу не полечу, — руки без хозяина по самому краю скользят — жар как в кузне на 3 грамма топлива. Когда сгореть не даст только броня, сбрасывающая пар кучевыми облаками.       Сонхва не отвечает. Он полетел.       Хонджун в наказание себе, кому он лжёт, поднимает глаза. Щеку обжигает, песок роняет его легкие в самое нутро темного живота. Глаза Сонхва как раскалённые звезды — белые. За невесомостью — тяжесть съедающая миры.       — Верно, — улыбка легка, как росчерк настоящего пера — из пуха и предназначения. Лететь его удел.       Сонхва ходит по краю, вдруг, совершенно беспечно. Его одежды скользят по полу, сметают вековую храмовую пыль из молитв и ладана и обнажают рисунки на костях. Расчёты. Расчёты под босыми ступнями его ног, он попирает так любимую Хонджуном физику, и уходит гасить свечи.       Хонджун не смотрит.       Скажи это. Скажи это. Скажи.       Чего ты хочешь - Хонджун режет пальцы, пока достает лимоны из сумки. Сшить кожу не трудно, когда она из каучука и золота. Разбиваться было делом привычным, быть посмешищем и того легче. Положить лимон, темное пятно на ярко-желтом боку - не успел, в сто крат тяжелее.       Когда Хонджун видит Сонхва, то видит солнце. Боль сильна, она уже проникла в его глаза, иссушила и стерла нутро до песка, наделила его голосом, что только требует - скажи. Хонджун говорить не хочет.       Что видишь ты?       Тебя.       У Хонджуна два крыла за спиной из стали, меди и золота. Полная сумка инструментов, лимона и лавра. У Хонджун одна мечта - улететь - и два механических сердца.       Хонджун достаточно безумен, чтобы взлететь, но достаточно умен, чтобы избегать солнца.       Как жаль, что он забыл какого.