Где рука — там и плечо

      Вечерний дождь стучал по крыше домов мелкой дробью, когда ветер гнал серые тучи над Бряхимовом. А в обеденной комнате дома Карандышевых, освещенной лишь одной керосиновой лампой, разыгрывалась привычная сцена семейного быта. Юлий Капитонович сидел на жестком, положив правую руку на блёклый обеденный стол. Белая рубашка была расстегнута у запястья, рукав закатан до локтя, обнажая покрасневшую, опухшую кисть. Рука болела — отдача от выстрела оказалась сильнее, чем он ожидал (учитывая, что он вообще ее не ожидал). Евфросинья Потаповна стояла рядом с ним, сжимая в руках моток одинаково нарезанных и скрученных полос ткани и баночку с настойкой арники для обтирания. Ее серое платье из шерстяной саржи было заткнуто за пояс фартуком, а седые волосы аккуратно убраны под сеточку. Женщина в очередной раз взглянула на племянника с нескрываемым неодобрением, туго затягивая бинт.       — Ну что за человек такой…— который раз сердито проговорила Ефросиния Потаповна, пока Юлий молча терпел не слишком деликатную помощь.       — Ай! Тетя…       — Сиди смирно!       Юлий Капитонович положил левую руку поверх предплечья, придерживая, и старался не встречаться с тёткой глазами. Раздражение из-за забытой формы делало ее движения грубыми, а слова колкими.       — Фуражку забыл, перчатки посеял, шинель служебную бросил! А если начальство узнает? А если кто украдет? Тогда и будешь охать да ахать!       Карандышев болезненно поморщился, не столько от боли в ушибленной руке, сколько от стыда, который жёг его изнутри сильнее любой физической боли. Воспоминания о сегодняшнем дне всплывали в памяти яркими, мучительными вспышками: Лариса, смотрящая на Паратова с таким восхищением, словно он был богом, сошедшим на землю; собственная неловкость, когда он попытался… Мужчина судорожно сжал здоровую руку в кулак.       — Тетя, я же не нарочно, я…— мужчина запнулся не зная какое слово тут будет уместно, — я был расстроен.       — Расстроен! — Фыркнула тётка, выравнивая последний стяжек. — А кто не расстраивается в этой жизни? Но от этого же не забывают…       Её слова прервал стук колёс по мостовой и звон бубенчиков, когда экипаж с двойкой пронесся мимо их калитки, вынужденный долго тормозить по мокрому камню. Колеса экипажа обожгли задние копыта лошадей, и те одновременно громко заржала, словно их стегал сам дьявол.       Тётка отшатнулась и Юлий впервые за вечер поднял голову, среагировав на ее испуг.       — Чёрт побери… Кто ещё?! — Сердито проговорила пожилая женщина, поправляя сеточку на голове. Тетушка еще что-то проворчала, подойдя к окну, и раздвинула занавески.       Ее тон резко поменялся:       — Господи, какая карета! Кто это может быть?       Во дворе стояла добротная коляска, запряженная парой беляков. Кучер в промокшем кафтане и картузе крутился на своем месте, пока не облокотился правым боком и не оперся на руку, прижав вожжи. Из коляски выбрался не очень высокий мужчина в длинном плаще с капюшоном и широкими полами. Он направился к кучеру выставив руку вперед, ни то указывая направление, ни то просто ругаясь.       — Эх, кто в такую погоду ездит, — Ефросиния Потаповна потерла виски, словно пытаясь разогнать нарастающую головную боль. Женщина с осторожностью распахнула окно, убедившись что ветер не гонит дождь в ее сторону. — Кто таков?       С улицы донеслось чистое «Доброго вечера! Позвольте представиться…» — голос знакомый, вызывающий, колкий.       Юлий, сидевший у окна, побледнел до белизны и резко повернул голову в сторону тётушки. Его глаза расширились от страха и волнения, а тело будто подготовилось к бегству. Его больная рука лежала у него на коленях, когда другая сжались на подлокотниках — он пытался встать, но ни сколько сильная, сколько властная ладонь Ефросинии Потаповны удержала его за плечо, не позволяя даже привстать. Она казалась не обращала внимание на тихий, молебный протест племянника:       — Закройте!       — Сиди! — Твердо велела она, глаза сверкали непоколебимостью. — Я с ним говорю.       Уже громче, почти крича в сторону улицы:       — Повторите-ка.       — Василий Данилович Вожеватов, сударыня.       Мужчина подошел ближе к окну без стеснения и опасений. Его шаги были полны решимости — он не боялся пробираться сквозь лужи: вода с мокрых камней со свистом срывалась под его тяжёлыми сапогами, которые были покрыты блестящей пахучей смолой дёгтя — специально для защиты от дождя и грязи. Несмотря на непогоду, его голос звучал почти тепло.       — Позвольте узнать где дом действующего товарища почтмейстера Юлия Капитоныча Карандышева?       Ефросинья Потаповна на мгновение моргнула, пытаясь осмыслить услышанное.       — Кем вы служите? — В ней возникла уверенность в том, что перед ней стоит кто-то из почтового ведомства, услышав вежливое обращение по должности и имени-отчеству.       Мужчина сразу разгадал суть вопроса и неловко улыбнулся.       — О, нет, мы больше по грузоперевозкам, но с чиновничеством в хороших отношениях. У нас здесь судоходная компания есть, фамильная. Может слышали?       — Вы купец? — Тётка оглянулась с опаской, заметив, как Юлий шептал что-то и мотал головой. — У него среди купечества, — пояснила она, — знакомых нет.       Вожеватов досадливо отёр лицо от капель, долго проговорив со старушкой подняв лицо к верху, но даже не торопился уходить. Уловив паузу, он решился повторить вопрос, подозревая, что женщина знает больше, чем говорит.       — Так вы знаете как проехать к Юлию Капитонычу Карандышеву? Сдаётся мне, он живет недалеко.       Ефросинья Потаповна, обычно склонная к нравоученьям, уколола острым взглядом: — А если и так, то что? Вы время хоть видели? — Голос её звучал резковато, но с заметной тревогой. — Он вас не примет.       Вожеватов спокойно ответил, придерживаясь своей привычной уверенности:       — Извините, раньше было никак нельзя, — и перешел к делу. — Мы привезли его униформу.       Женщина недоверчиво посмотрела и облокотилась о подоконник почти полностью высунувшись.       — Покажите.       Купец медленно отошёл к карете, и спустя мгновение в его руках оказался свёрток. Затем Вожеватов снял с внутренней стороны экипажа фонарь на короткой ручке и привлек внимание кучера. Лица и голоса мужчины не было видно в темноте, но купец что-то коротко скомандовал, и тот отогнал лошадей прочь с дороги. Как только Василий вернулся, то поднял огонь над собой, осветив бесформенный кусок ткани. Не очень яркий свет делал вид свертка крайне непривлекательным: потертые края, неопрятно сложенная, окрашенная тусклыми пятнами ткань. По мнению Ефросинии, униформа — было слишком громким словом для того, что лежало в руках у этого господина.       В тот момент, когда Ефросинья Потаповна хотела подозвать племянника к окну, женщина увидала его уже стоящим в дверном проёме.       — Юлий! — громко позвала она племянника, словно пытаясь упрекнуть в невежливости.       Не ожидавший, что его заметят, чиновник вздрогнул от силы её голоса, почти подпрыгнув на месте.       Василий удержал в себе резкое желание подтянуться и заглянуть в окно, и, продолжая внимательно следить за движениями хозяйки, аккуратно подбирал слова в уме.       — Значит, Юлий Капитоныч дома? — Спросил он сдержанно.       — Дома, дома, — смиренно ответила тётка, уже не скрываясь. — Я отправлю его к вам.       — Благодарю, — мягко ответил купец, — позвольте самому взойти к крыльцу: дождь не дает покоя.       — Там вдоль стены есть сквозной вход, — быстро указала хозяйка, — наклонитесь и идите вперёд.       Ефросинья Потаповна прикрыла окно, не скрывая одновременно лёгкого волнения и облегчения. Обернувшись к племяннику, она сухо сказала:       — Твое счастье, Юлий, — женщина вытерла влажные руки о передник, параллельно раздавая племяннику распоряжения. — Иди, возьми свои вещи. Обязательно осмотри. Только быстро и не вздумай приглашать, не знаю я этого господина.       Мужчина вышел из обедней и поплелся к входной двери на крыльце. Карандышев шел понурый, цепляясь за стены, наощупь пытаясь найти что-нибудь путное и хоть сколько-нибудь греющее, что можно накинуть для улицы. Ему совершенно не хотелось встречаться с Вожеватовым после всего, что произошло сегодня. Воспоминание о том, как тот насмешливо наблюдал за его отчаянной попыткой покончить с собой, заставляло сжиматься от стыда. А смех, казалось, слышался даже, когда чиновник пробежал почти кииллометр. Юлий медленно дошел до передней и приоткрыл дверь.       Дождь зашумел еще сильнее чем в комнате, а в полумраке он мог разглядеть силуэт Вожеватова, уже давно преодолевший ступеньки крыльца. Огонь купец поставил на скамье , что свободно разгладить пальцами влажные усы и слипшиеся на висках пряди. Из-за странной формы его костюма и отблесков света, вид купца был почти потусторонним: темный плащ доходил почти до самых сапог и имел широкий капюшон, сейчас откинутый на плечи.       — Юлий Капитоныч, — приветливо произнес Василий Данилович, снимая промокшую шляпу и стряхивая с неё капли дождя. — Надеюсь, не слишком поздно беспокою? Юлий, опершись плечом о дверной косяк, казался внезапно усталым, но даже в такой несобранной позе пытался звучать учтиво:       — Нет, что вы… — мужчина немного поежился от влажного воздуха. — Благодарю за заботу.       Он окинул Василия взглядом — пытался прочесть в нём намерения, понять, почему тот медлит. Желая скорее закончить эту встречу и сохранить достоинство, Юлий раскрыл здоровую руку, поддавшись вперед:       — Василий Данилович, можете передать вещи, я приму.       Но Вожеватов покачал головой.       — Юлий Капитоныч, — сказал он с характерной усмешкой, — через порог вещи передавать не положено — примета. Дурные знаки надо уметь читать! Не хотелось бы накликать беду на ваш дом.       Карандышев выглядел растерянным, бессильный перед этими странными предрассудками.       — Выйдите, Юлий Капитоныч, это займет всего минуту, — добавил Вожеватов мягко, но с настойчивостью.       Купец будто не оставлял выбора и хитро щурился в ожидании развязки — Юлий видел это четко и ясно. Вся его осанка кричала об отказе, нежелание находиться здесь, но улыбка Вожеватова оставалась неизменной — ледяной и беспрекословной, совсем не смягчающей сумрачную атмосферу их встречи. Чувствуя это давление, Карандышев бросил жалостливый взгляд в сторону коридора. Он с трудом сжал губы и, как в смирении перед неизбежным, перешагнул этот злосчастный порог.       Дождь капал с навеса, создавая вокруг них водяную завесу, отчего их речь звучала несколько приглушенно.       — Вот ваши вещи, — сказал Василий Данилович, протягивая аккуратно сложенную форму, словно так их встреча и должна была выглядеть изначально. — Все цело, проверил лично.       — Это делает вам честь, — сдержанно ответил чиновник.       Наконец-то сверток оказался у него. Бесформенной массой, которую Ефросиния Потаповна наблюдала через окно, оказался тщательно завернутый кусок промасленного брезента. И лишь под ней — очевидно, была форма Карандышева. Юлий аккуратно откинул один из углов промасленной ткани, позволяя осмотреть хотя бы небольшую часть от своей одежды. К его удивлению, ни фуражка, ни шинель, ни перчатки практически не пострадали от дождя.       — Не ожидали? — Усмехнулся Вожеватов. — Я позаботился укрыть вашу форму как следует. А то начальство наругает или, не дай бог, задержат.       Карандышев задумался над ответом, но холодный ветер проник под одежду, заставляя поёжиться до костей — он не слишком наряжался для такой погоды. По пути чиновник поспешно накинул поверх домашней рубашки старый отцовский наряд и повязал шею шарфом, отчего выглядел по-домашнему блекло против купца.       А Карандышев не мог не заметить, как мудрено Вожеватов оделся для дождливой погоды, видно поступая как истинный речной делец. На купце был длинный темно-синий плащ с множеством пуговиц и широким воротником, поднятым против ветра. Состоял он видимо из плотной шерстяной ткани, пропитанной специальным составом, по которому дождевые капли скатывались, не задерживаясь. Под ним виднелся двубортный сюртук из качественного темного сукна, а на голове — кожаная фуражка с длинным козырьком, защищающим лицо от дождевых капель. Сейчас она была в руке купца, защищённая от воды кожаной перчаткой, тоже обработанной воском.       Юлий демонстративно размотал свёрток левой рукой, решаясь исполнить завет тетушки и хотя бы условно проверить: нет ли на одежде разводов или расхожих швов. Вожеватов не помедлил среагировать. На его лице появилось то выражение, которое Юлий знал и побаивался — смесь притворной заботы и скрытого интереса.       — Ах, какая предусмотрительность, — с тихим смешком заметил Вожеватов. — Боитесь, что я испортил вашу форму? Поверьте, Карандышев, купеческий народ не такой подлый!       — Хочу удостовериться, — буркнул Юлий, не отвлекаясь.       Но купец все-равно влез с новым предложением:       — Позвольте помочь.       Тут же Вожеватов взял со скамьи свой фонарь, приблизился и, держа его на вытянутой руке, поднял до самой головы Юлия. Свет был достаточным, чтоб осветить полотно и Юлий мог лучше видеть все детали изделия. Без слов, но с явным ожиданием благодарности, Василий наблюдал, как свет ложился на напряжённое лицо чиновника.       Но Юлий, не желая принимать столь обязывающую помощь, только поднял глаз на крючок, встроенный в потолок:       — Повесьте на крючок, — и смягчил просьбу, — будьте любезны.       — А! — отозвался Вожеватов быстро и уверенно, действительно увидев крюк. — Как скажите.       Вожеватов подтянулся на носках, выполнив незамысловатую просьбу чиновника, но назад не отступил. Лишь обернулся, чтобы убедиться, что ни тётушка Карандышева, ни кучер не заметили эту сцену. Но теперь, под тусклым светом, они стали видны друг другу особенно хорошо.       Купец бросил быстрый взгляд на правую руку, которая сжала свёрток каким-то напряжённым, скованным движением. И едва заметно сдвинулся вправо, словно стараясь найти удобную позицию, чтобы не упустить ни единой детали на лице Юлия. Глаза медленно прошлись по чертам: по вмятине пересекающий лоб, по линии волос, по изгибу ушей, за которые держались очки — те самые очки, что сегодня были в паре миллиметров от приставленного к виску револьвера. О да! — кто б мог подумать, что этот чопорный чиновник способен выдать в секунду такой резкий, пугающий, полный отчаяния и безысходности взгляд, от которого даже хладнокровие Вожеватова дрогнуло на мгновение.       Почти невольно, Василий медленно провел пальцами по собственному виску — рефлекс, не более чем маленький акт самоуспокоения. Вспомнился тот момент, когда револьвер оказался у виска Карандышева — и как быстро тот отдернул руку. И Вожеватов рационально задумался: а если бы не осечка? Если бы Юлий проверил заряд и нажал на курок? Зачем он проверил, когда Василий напомнил ему об этом? Что было бы тогда? Стрелял бы он после? А зачем? Потому что хотел? Или на зло? Даже не постеснялся бы, что купец подошел к нему в упор? Стрелял бы, смотря прямо в глаза? Василий представил, но тут же убрал руки в карманы — по привычке — когда настоящий Юлий перевел на него подозрительный взгляд, полный сомнений, тревоги и недоверия. Да, Юлий Капитонович разумееться был недоволен появлением купца у своего порога.       Но всё-таки, он был обязан поднять эту тему.       — У нас на Волге, — начал рассказывать Вожеватов словно невзначай, — когда матросы с ружьями неосторожно обращаются, точно такие же травмы бывают. Отдача-то коварная штука.       Карандышев покраснел:       — При чём тут матросы?       — А при том, — Вожеватов поправил воротник плаща, — что опыт везде одинаковый. Оружие держать надо крепко, а главное — знать, во что стреляешь.       Он помолчал, изучая смущённое лицо чиновника:       — А намеренья ваши были серьезнее некуда, — тихо произнёс Вожеватов, его голос был ровен, но в нем слышалась скрытая ирония. — Радуйтесь — судьба вас пожалела.       — Или кто-то помешал, — буркнул Юлий, чувствуя, как жар обиды снова поднимается к щекам.       Василий вскинул бровь:       — Кто-то? Ах да, какой-то купец со странным чувством юмора, — Василий нескромно улыбнулся.— Признаю вину: отвлёк. Но, согласитесь, живой человек полезнее мёртвого.       — Очевидно, — огрызнулся Карандышев, уже внутренне кипя.       Но Вожеватов не унимался:       — И, согласитесь, — продолжил купец, — из-за барышни себя калечить — последнее дело. Женщин много…       — Но не про мою честь, да? — Не выдержал Карандышев, раздраженный тем, с какой уверенностью купец привык раздавать непрошенные советы. — Вам легко говорить, у вас всё есть.       — А вы всё ждёте, что жизнь сама в руки упадёт?       В ответ Юлий скосил глаза, в голосе появилась грозность, словно он припоминал старые обиды:       — Хм, даже не знаю, кому-то и падает! — Юлий склонился вперед, не утихая — А! Вы забыли?!       А после продолжил, характерно запрокинув подбородок и вычитал по памяти:       — «Бери все то, что можешь взять — зачем нам руки как ни брать»! Я верно сказал? — Парировал чиновник с излишней выразительностью.       — Закончили? — Спросил купец сухо, но единственное, чего он добился — что Карандышев намеренно встал к нему боком, кажется сам готовый закончить разговор.       Медленно, ощутив, как обстановка становится невыносимой, Вожеватов опустил голову — его лицо померкло, на мгновение стало хмурым, и в нём промелькнуло что-то похожее на сожаление. Он корил себя, что не выкурил перед дорогой хотя бы одну сигару — сейчас это помогло бы собраться с мыслями. Знал же, к кому собирается, и как трудно будет говорить с таким мнительным и уязвимым человеком как Карандышев.       Не имея другого выбора, его взгляд снова сосредоточился на руке чиновника, свободно висевшей вдоль туловища. Теперь он мог видеть все ее изъяны: совсем недавно наложенный бинт, существующий словно для видимости, выглядел грубо и небрежно. Он внимательно осмотрел конец повязки— грубый и смятый, ничем толком не зафиксированный. Вожеватов наклонился, искренне заинтересованный.       — Кстати, как ваша рука? — Тихо спросил он, сделав голос чуть мягче, пытаясь переломить напряжённость момента. — Я слышал, что больно.       На замечание купца Юлий дернулся, и Василий успел заметить, как носки туфель чиновника чуть приподнялись. Очевидно, еще секунда и Карандышев уйдет в дом даже не прощаясь.       — Не смею больше вас задерживать! — Дежурная фраза прозвучала четко, да слишком быстро.       Но Вожеватов был быстрее. Его крепкая рука схватила Карандышева за запястье, задержав уход и заставляя чиновника не только остаться на месте, но и вновь встретиться с купцом взглядом.       — Василий Данилыч! — Вскрикнул Юлий.       Пораженный чиновник вяло попытался высвободится, но Вожеватов уже взял второй рукой край повязки и сделал пару оборотов против движений тетушки. Когда край бинта спал, на ладони открылась больная, багрово-синяя полоса.       — Экий удар, — произнёс Василий, словно и не слыша замечаний чиновника о его нескромном поведении.       — Приличия!       Уголки губ Вожеватова чуть дернулись:       — Согласен, гематомы у вас приличные.       Эта беззаботность была напускной. Скользя кончиками пальцев по припухлым местам, едва касаясь синяков, мозг купца кипел и искал решение, как аккуратно снять повязку без вреда и, желательна, одним движением. Без лишних слов Вожеватов взял руку выше запястья и осторожно приподнял, ослабив тугую повязку Ефросинии Потаповны, что Юлий невольно вздохнул, почувствовав как давление спало.       — Так затянули, что кровь не ходит? — Усмехнулся Василий с видом знатока. — Потом ленточки поменяйте на мягкую повязку, а то сустав опухнет.       Василий аккуратно оглаживал и прощупывал пальцами припухшие места, одновременно гладя руку так, чтобы не вызвать новую боль.       — Синяк расползается, — отметил он, слегка проводя пальцами по боку руки и наблюдая за сменой цветов. — Надо йодом обработать, а то восстановление затянется.       — У меня нет йода, — тихо сказал Карандышев, не желая всерьез задумываться об этом вопросе.       — А у меня есть, — Вожеватов достал из кармана небольшой флакончик. — На корабле без этого никуда. Так что потерпите меня еще немного.       Вожеватов быстро перевернул флакон в свою руку и вертикально вложил его в карман контрастного сюртука. Йод на второй руке засверкала в свете лампы. Купец осторожно сложил руки, растирая жидкость, и снова вернулся к Юлию. Руки Вожеватова были не только аккуратны, но и ухожены — слишком ухожены, если учесть его суровую службу. Он понимал всю важность защиты рук от холодных и солёных брызг Волги, и это знание проявлялось в каждом его движении. Купец старательно втирал йод между костяшками, по складкам ладони, смешивая с лёгким нажимом до мягкого покалывания, замедляя движения, если Юлий морщился.       — Видите, — тихо произнёс он, растирая жидкость между пальцами, — йод всегда был лучшим средством: снимает боль, сбивает отёк, разгоняет кровь. Помогает тканям быстрее заживать. В общем, делает все проще.       Но Василий снова вернулся к теме выстрела:       — В землю попасть да ещё умудриться ушибиться, — его голос звучал ровно, будто объясняя простую истину — Но, признаться, лучше так, чем в висок.       — Как вас понимать? — Карандышев не сдержанно вскинул голову, снова вспомнив суть происходящего, и посмотрел на купца неодобрительно.       — А то: если вы в себя целились — то вы трус. А если мимо — то просто дурак. И то, и другое лечится.       — Василий Данилыч, забудьте ту сцену наконец!       Вожеватов поднял на него красноречивый взгляд, но промолчал.       — Вот видите, — продолжал Василий Данилыч, заново завязывая руку, — а ваша родственница, небось, просто тряпкой обмотала и думает, что дело с концом.       — Ефросиния Потаповна не знает таких тонкостей, — защитил тетушку Юлий.       — Знаю я таких, — усмехнулся Вожеватов, но в голосе его не было злости. — Ругают, ругают, а как дело до настоящей помощи дойдет — сразу теряются.       Юлий нахмурился: это звучало слишком сентиментально от такого человека. Но получить поддержку было приятно. Вообще, чиновник сделал вывод, что пока купец молчал и не отвлекался от работы — это не вызывало раздражения. Пусть руки купца все-еще дежурно обнимали его руку, это не казалось столь отталкивающим. Основываясь на своих новых добрых чувствах Карандышев собрался было поблагодарить и уйти, но не мог не задал вопрос, который жег его изнутри всю дорогу домой — сильнее йода:       — А как, — Юлий набирался решимости — как Лариса Дмитриевна отнеслась к моему уходу?       Вожеватов напрягся. Юлий заметил, как плечи купца стали жёстче, а большой палец нервно заскользил по краю повязки.       Эпизод с выстрелом Паратова по часам потряс и его самого. Увидев, как Лариса восхищённо смотрит на этот безумный поступок, Вожеватов почувствовал, как что-то ломается внутри. Его чувства к ней, которые он лелеял последние месяцы, вдруг показались мелкими и недостойными. Снова захотелось закурить. Тогда тоже хотелось… А тут, как гром среди ясного неба, Карандышев с револьвером.       Внутренний голос шептал: «Солги. Солги ему».       — Это, — и он солгал — это Огудаловы попросили вернуть форму. Не я сам.       Юлий вздрогнул. В его глазах промелькнуло что-то. Радость? Благодарность? Он заметно оживился: в его голосе уже не было прежней желчи и мужчина даже сам сократил расстояние:       — Правда? Они помнят обо мне?       — Ещё как помнят, — Вожеватов почувствовал отвращение к себе, но продолжил. — Харита Игнатьевна специально просила…       Но Карандышев прервал его речь, совершенно забывшись:       — Тогда я завтра обязательно заеду. Да, непременно.       Мужчина стоял ровно, хотя внутри всё дрожало от эмоций. Сердце билось быстрее обычного, переполненное безмерным счастьем и удивлением:       — Я просто обязан поблагодарить Ларису Дмитриевну и её матушку лично, — Юлий не сдерживал волнения. — Да, непременно лично! Какое великодушие!       И теперь, став свидетелем этого явно любовного обожания, неожиданно для себя, Василий почувствовал что-то похожее на ревность.       Лицо потемнело и он резко отпустил руку Юлия:       — Мда…       Дождь усилился. Лёгкие капли превратились в плотный поток, стучащий по крышам и по мокрой мостовой, словно подгоняя время и ускоряя момент расставания. Вожеватов поправил воротник своего плаща, мысленно собираясь в дорогу. Время для объяснений не осталось. Купец отвернулся к карете, но тут же обернулся, натягивая привычную маску беззаботности — бесстрастная улыбка, легкий блеск в глазах и лихой жест рукой, когда он ловко натянул шляпу на затылок.       — Что ж, Юлий Капитоныч, берегите себя. И руку тоже. Надеюсь, повторения не будет.       — Вы опять дерзите? — Сказал чиновник, почти шутливо, наполняя пространство теплом своего голоса.       Карандышев, несмотря на усталость и неловкость, впервые за долгое время позволяя себе улыбнуться, встретил взгляд купца открыто и мягко. Вожеватов заметил эту искру радости — обращённую не к эфемерным барышням, их призрачным иллюзиям, а именно к Вожеватову, к нему лично, к нему одному. Беззаботная маска треснула на мгновение, уступив место человеку, и его улыбка стала болезненно искренней, хотя внешне почти не изменилась       — А что, похоже? — С искрой вызова ответил купец, оживившись, но не ожидая серьезного ответа.       Купец медленно двинулся к ступеням спиной, чтобы хоть на мгновение задержать прощание. Он желал оставить этот момент чуть дольше в памяти, остался чуть-чуть больше, чем секунду.       — Не забывайте больше униформу. Лицо чиновника, как ни как, — он ловко перескочил через первую ступеньку, увернувшись от крупных капель, сорвавшихся с карниза.       И когда Василий развернулся и направился к экипажу, Юлий, безмерно счастливый, окликнул его, чуть не выбежав под дождь следом за ним:       — Василий Данилович! Спасибо… за то, что… подыграли барышням. Вожеватов обернулся.       — Не за что, Юлий Капитоныч, — и отвел взгляд в сторону, — совсем не за что.       Купец, больше не оборачиваясь, шагнул в экипаж. Карета тронулась, колёса заскрипели по грязи, двигаясь вперед по дворам. Юлий не задержался на крыльце, и, прижимая к себе форменную одежду, зашел в дома даже раньше, чем экипаж успел скрыться. Фонарь остался висеть в одиночестве.       Когда Юлий прошел в кабинет через общую комнату, Ефросиния Потаповна сразу пристроилась сбоку.       — Ах, батюшки мои! — Всплеснула руками тетка, увидев униформу, словно она до конца не верила в честность вечернего гостя. — Как хорошо, что есть еще порядочные люди! Ты поблагодарил его как следует? Но даже учтиво сказанное «Да» не заставило женщину отстать, и она прошла в кабинет следом за Юлием.       — Кто такой этот Вожеватов?       — А? Купец, богатый наследничек, — рассеянно ответил Юлий, расправляя шинель. — Просто вернул забытые вещи.       — Странно как-то, — пробормотала тётка. — Богатый купец — сам! — среди ночи, в дождь, разъезжает с чужими вещами… Не пойму я этих людей.       — И я не пойму, — тихо ответил Юлий Капитонович не слишком вдумчиво.       Причитания тети уже не беспокоили его: мужчина мечтал о завтрашнем дне, о том, как приедет к Огудаловым, как увидит Ларису. Мысли о Вожеватове — о его странно нежном прикосновении к больной руке, о том, как он напрягся при упоминании Ларисы — отодвинулись на второй план.       А в это время карета Вожеватова катила по той же улице вдоль других домов бряхимских чиновников. Василий Данилович сидел в темноте, но она совершенно не угнетала его и даже давало чувство уединения — редкое состояние в его активной социально жизни. Откинувшись на спинку сиденья, мужчина чувствовал себя предателем. На самом деле именно он настоял на том, чтобы чиновника никто не искал, когда тот покинул дом Огудаловых в расстройстве. Как будто кто-то действительно собирался это делать? Много ли, мало ли, но Василию не хотелось, чтобы сцена с неудачной попыткой самоубийства стала достоянием общественности.       Смешно, что отсутствие Юлия Капитоновича первее всех заметила служанка. Старательная, затюканная, и потому ясно видевшая, как Карандышев шел к выходу. И там же резкими движениями надевал на себя шинель, отчего еще страннее было снова найти костюм в том же коридоре. А потом офицер схватился за голову, осознав, что оставил табельное оружие без присмотра на чужом двору — и, не отнимая руки милой дамы, кинулся во двор, облегченно найдя его на столе. Даже не проверив заряд — эх, пожалуй, Карандышев среди них не самый легкомысленный человек.       Карета достигла широких улиц и развернулась, взяв дорогу обратно на купеческий дом. Экипаж вновь проехал мимо дома Ефросинии Потаповны с освящённым крыльцом, едва различимым в тумане вечернего дождя. И лишь Вожеватов знал, что свет там действительно есть. На мгновение он задумался — может, стоит зайти ещё раз, объясниться, спихнуть все на забывчивость и забрать, пока огонь еще теплиться внутри. Но просьба вернуть какой-то фонарь казалась ему слишком мелочной, слишком банальной для человека таких масштабов как он. Подобный жест не вписывался в образ купца, сколь намеков и смыслов в него не вкладывай — для человека с его статусом и образом жизни это было слишком приземлённо.       Василий устало приложил ладони ко лбу, прикрыл глаза, опуская руки вниз к подбородку, словно собираясь с силами. Сложив руки и тихо прижав губы к складке между указательным и большим пальцем, он собирал в себе тьму мрачных размышлений. Он предал и Ларису, соврав о её реакции, и Юлия, пустив его на новые страдания. Но больше всего он предал себя. Самого себя — в том моменте, когда держал в руках тонкое запястье Карандышева, пальцы которого были слабыми и усталыми, когда смотрел в беззащитные глаза. Он понял: то, что он чувствует, совсем не похоже на презрение или снисходительность. Вспомнив Юлия, он нежно прижал губы к суставам указательных пальцев — этот жест, почти невольный, говорил больше, чем слова. Дождь всё усиливался, стуча по крыше кареты, как неотступные мысли о человеке, которого он только что отпустил в объятия новых разочарований.