Я так скучал

Два месяца. бесконечные ночей с тех пор, как Руслан укатил в тур. Сначала Кашин даже вздохнул с облегчением – свобода! Можно раскидать носки где попало, смотреть до утра дурацкие стримы, питаться чипсами и не слушать вечных ворчаний про расписание и тренировки. Но как быстро эта иллюзия свободы растаяла, словно снег на теплом асфальте. Первые дни прошли в легком эйфорическом тумане одиночества. Потом туман рассеялся, обнажив тишину квартиры, ставшую вдруг слишком гулкой. Звуки холодильника, тиканье часов на кухне, все казалось громким и ненужным. Они переписывались, конечно. Короткие сообщения: «Долетел», «Концерт ок», «Споки». Даня старался не надоедать. Он представлял Руслана вечно уставшего, вечно куда-то спешащего, окруженного толпой людей, но при этом бесконечно одинокого в своей роли фронтмена. Писать лишнее? Отвлекать? Нет, Даня сжимал телефон в руке, набирал строчку «Скучаю», стирал ее и отправлял нейтральное «Как дела?». Ответ приходил через несколько часов или даже на следующий день: «Норм. Споки». И тоска, холодная и липкая, как паутина, сжимала сердце чуть сильнее. Каждый день она накатывала волнами, становясь все выше, все неотвратимее. Особенно вечерами. Особенно сейчас, в декабре, когда за окном рано темнело, и мир за стеклом казался чужим, засыпающим под белым покрывалом. Единственный источник света в спальне, мерцающий экран ноутбука на коленях. Кашин сидел, закутанный по уши в огромный, пушистый плед цвета пыльной розы. На экране безостановочно листался тик ток, яркие, бессмысленные картинки, смешные звуки, отрывки песен. Он пытался утонуть в этом потоке информации, в этом цифровом шуме, чтобы хоть на время заглушить гулкую тишину внутри и назойливую мысль: Его нет. И будет не скоро. Но тоска была сильнее. Она просачивалась сквозь веселые ролики, оседала холодным камнем под ребрами. Глаза слипались, веки наливались свинцовой тяжестью. Картинки на экране начали расплываться, превращаясь в калейдоскоп бессвязных цветных пятен. Последнее, что он смутно осознал жесткий угол ноутбука, упирающийся в бедро, и тихий голос из колонок, рассказывающий что-то про котиков. Сон накрыл его внезапно и бесповоротно. Голова склонилась на грудь, руки ослабли, выпустив край пледа. Ноутбук чудом удержался на коленях, экран продолжал мерцать в темноте, освещая его рыжие, растрепавшиеся волосы и бледное, усталое лицо с темными полукругами под глазами. Он выглядел хрупким и потерянным посреди большой кровати.

***

Где-то далеко, в мире за дверью квартиры, скрипел снег под тяжелыми ботинками. Лифт мягко гудел, поднимаясь на нужный этаж. Ключ осторожно повернулся в замке с едва слышным щекото. Дверь приоткрылась беззвучно, впуская узкую полосу света из подъезда и струю ледяного воздуха. В проеме замерла высокая, плотная фигура в длинной темной парке, шапке, засыпанной снежинками. Тушенцов. Его лицо, обычно собранное в жесткую маску или искаженное сценической гримасой, сейчас было усталым до серости, но глаза, прищурившиеся от привычного света, искали в полумраке прихожей что-то свое, родное. Он молча поставил на пол объемистый черный чемодан, покрытый наклейками аэропортов, снял шапку, отряхнул снег. Действия были медленными, осторожными, будто боялся разбить хрупкую тишину. Тур закончился, но Даня совсем забыл об этом и зациклился на том что он до мая, а это был тур который планировался на следующий год. Он сбросил парку на вешалку, пихнул мокрые ботинки в угол и босиком, в носках, прошел по знакомому маршруту, через гостиную, мимо кухни к спальне. Дверь была приоткрыта. Руслан приостановился на пороге, вглядываясь в темноту, нарушаемую лишь неровным светом экрана. Его взгляд упал на кровать, на свернувшуюся под пледом фигуру, на знакомый профиль, освещенный мертвенным светом дисплея. Что-то дрогнуло в его обычно непроницаемом взгляде. Грубые черты лица смягчились на мгновение, уголки губ непроизвольно дрогнули вверх. Он вошел бесшумно, как тень. Подошел к кровати. Его руки, привыкшие сжимать микрофон или в гневе стучать кулаком по столу, сейчас двигались с непривычной нежностью. Он осторожно прикрыл крышку ноутбука, погрузив комнату в почти полную темноту, и отставил его на тумбочку. Затем шатен быстро, но тихо снял свитер, оставшись в простой футболке и трениках. От него все еще веяло холодом улицы, морозной свежестью, прилипшими снежинками. Он сел на край кровати рядом с Даней. Матрас слегка прогнулся. Его рука, большая, с выступающими костяшками пальцев, рука, которая могла быть и кулаком, и молотом, медленно, почти с благоговением поднялась и коснулась спутанных рыжих волос. Пальцы погрузились в мягкую медь, начали медленно, ритмично гладить, расчесывать непослушные пряди. Прикосновение было легким, как дуновение. Кашин во сне сжался, сьежился всем телом. Холодок, идущий от Руслана, проник сквозь плед. Он беспокойно зашевелился, крякнул носом. Длинные рыжие ресницы дрогнули, глаза медленно, с трудом приоткрылись, затуманенные сном. Он смотрел в темноту, не понимая, где он, что происходит. Увидел расплывчатый силуэт над собой. – Мм... Рус? – выдохнул он хрипло, голос сонный и полный недоверия. Сон еще цепко держал его. Тот голос, который на сцене ревел, как раненый зверь, который в гневе мог содрать краску со стен, прозвучал сейчас тихо, низко, бархатисто-глухо, как далекий раскат грома, потерявший всю свою ярость: – Спи, спи, мальчик мой — Эти слова, такая интонация – это было так непохоже на Тушенцова, каким его знал мир и часто сам Даня, что сознание Кашина не могло их обработать. Это была не просто редкость. Это была аномалия. Нежность, пробившая броню. Даня замер на секунду, его сонный мозг лихорадочно пытался сопоставить реальность и сон. Потом, повинуясь какому-то глубинному инстинкту, гораздо более древнему, чем страх или неуверенность, он бессознательно потянулся к источнику тепла пусть и окутанному пока холодом, к этому знакомому, родному присутствию. Он уткнулся лицом в бедро Руслана, перевалившись всем телом, и устроился поудобнее, положив голову к нему на колени. Плед съехал, обнажив плечо в тонкой футболке. Рука шатена не остановилась. Она продолжала свое неторопливое движение по рыжим волосам, спускаясь к шее, кромсая пальцами напряженные мышцы плеча сквозь ткань футболки. Дыхание Дани быстро выровнялось, стало глубоким и спокойным. Тело обмякло, полностью отдавшись тяжелому, безмятежному сну. Он был дома. Настоящем доме. Руслан сидел неподвижно, как скала, ставшая пристанищем. Его рука машинально гладила спящего. Взгляд, тяжелый и задумчивый, был устремлен в большое окно спальни. За ним клубился снегопад. Снежинки, подхваченные порывами ветра, танцевали в свете уличных фонарей, засыпая темный парк напротив. Отражение окна и падающего снега мерцало в его темных глазах. Тишина комнаты, нарушаемая лишь ровным дыханием Дани и тихим шумом метели за стеклом, была густой, почти осязаемой. И тогда, очень тихо, так тихо, что слова скорее вибрировали в воздухе, чем звучали, прорвалось наружу то, что копилось все эти два месяца в глубине его груди, за железными засовами характера и привычной агрессии. Голос был низким, хрипловатым от усталости и подавленных эмоций, лишенным всякой театральности, только голая, неприкрытая правда: – Я так скучал... Он сказал это в пустоту зимней ночи, снегу за окном, спящему мальчику у него на коленях и, может быть, впервые честно самому себе. Эти три слова повисли в теплом воздухе спальни, смешавшись с тиканьем старых настенных часов в гостиной, став самым важным звуком этой долгой, тоскливой зимы. И рука его, большая и сильная, продолжала нежно перебирать рыжие пряди, как будто боясь, что если он остановится, этот хрупкий миг тепла и возвращения рассыплется, как снежинка на ладони.