Anathema | Анафема

Август 2003 — День Казни Гермиона быстро шла по улицам Лондона, плотно закутавшись в пальто, пока холодный вечерний воздух кусал её щёки. Площадь Гриммо маячила вдали, её тёмный силуэт был привычным, но гнетущим напоминанием о жизни, от которой она, казалось, не могла убежать. Однако сегодня она не была уверена, что хочет войти в это убежище. События дня бурлили в её сознании, как шторм, и никакая логика или самоконтроль, казалось, не могли их унять. Драко Малфой. Даже его имя ощущалось как проклятие, задержавшееся на её губах с горечью, от которой сводило желудок. В той камере он дразнил её с тем же ядом, который использовал, когда они были детьми. Но почему-то сейчас всё было хуже. Он больше не был высокомерным мальчишкой их школьных лет; мужчина в той камере был острее, мрачнее, опаснее. И то, как он смотрел на неё — Боже, как он смотрел на неё — заставляло её кожу покрываться мурашками. Она всё ещё чувствовала его взгляд на себе, пронзительный и навязчивый, словно он раздевал её до самой души. Его глаза, серые и сверкающие злобой, скользили по её телу с такой дерзостью, что она чувствовала себя одновременно обнажённой и взбешённой. В его выражении было отвращение, как и всегда, но было и что-то ещё — что-то более мрачное, отчего её желудок скручивало так, что она не могла этого объяснить. Вожделение. Это слово заставило её челюсть сжаться, и она ускорила шаг, её каблуки резко щёлкали по тротуару. Мысль была отталкивающей, абсурдной. Малфой ненавидел её с одиннадцати лет. Он обзывал её, унижал, заставлял чувствовать себя маленькой и ничтожной. Но то, как он притянул её к себе в той камере, его низкий, насмешливый голос, горячее дыхание на её коже — всё это было так, словно он наслаждался, орудуя своей ненавистью как оружием, чем-то физическим, осязаемым. Гермиона остановилась на углу, её дыхание выходило резкими белыми клубами в морозный воздух. Она сжала кулаки, пытаясь стряхнуть это воспоминание. Но оно задержалось, зарывшись под кожу, отказываясь отпускать. Она вспоминала его слова, ту непристойность, с которой он описывал брачные ритуалы Сакральных 28, его голос становился почти соблазнительным, когда он детально описывал каждый архаичный шаг, каждую грязную традицию. Его ухмылка была жестокой, тон насмешливым, но то, как он говорил — медленно, обдуманно, интимно — заставляло волосы на затылке вставать дыбом. Она ненавидела его за это. Руки Гермионы дрожали, когда она отпирала входную дверь Площади Гриммо, и знакомый скрип петель ничуть не успокоил её нервы. Она вошла, и тепло дома окутало её, как тяжёлое одеяло, но шторм в её сознании не утихал. Она поставила сумку на кухонный стол, движения её были резкими и механическими. Ты позволяешь ему победить, — подумала она с горечью. Он хочет вывести тебя из себя. Он питается этим. Но, несмотря на все её старания, она не могла изгнать образ его лица — чёткие углы скул, то, как его губы изогнулись в жестокой ухмылке, то, как его голос опустился так низко, что по её спине пробежал холодок. — Стоп, — прошептала она себе, её голос был едва слышен в пустой кухне. Она покачала головой, пытаясь избавиться от нежелательных мыслей. Он манипулировал ею, играл на ней, как на скрипке. Он делал это, когда они были детьми, и он делал это сейчас. Она не должна позволять ему задеть её. Она была Гермионой Грейнджер — рациональной, собранной, логичной. Она была выше этого. Но при всех её внутренних упрёках, она не могла отрицать правду: Малфой умел давить на её болевые точки, как никто другой. Его ненависть не просто висела на рукаве; он владел ею с точностью, как лезвием. И сегодня он ранил её глубоко. Гермиона отодвинула стул и тяжело опустилась на него, обхватив голову руками. Она заставила себя сосредоточиться на фактах, отделить эмоции от логики, как делала всегда. Дело не в нём. Дело в том, что он знает. Вот что имело значение. Не его слова, не его насмешки, не то, как он заставил её почувствовать себя одновременно такой ничтожной и такой замеченной. Он был средством для достижения цели, не более того. Но дело было не только в его словах. Когда он схватил её за талию, она почувствовала толчок… чего-то. Желания? Отвращения? Она не была уверена. Но это заставило её остро осознать, как давно к ней так не прикасались. С досадой застонав, Гермиона схватила палочку и куртку. Ей нужно было срочно выбраться, проветрить голову. Не раздумывая о цели, она Аппарировала в Магловский Лондон. Пульсирующий ритм музыки привлек ее в ближайший клуб. Внутри в тусклом свете теснились тела, воздух был насыщен потом и желанием. Гермиона направилась к бару и заказала крепкий напиток. Потягивая напиток, Гермиона почувствовала на себе взгляд. Она обернулась и увидела высокого темноволосого мужчину, который пристально смотрел на нее с другого конца бара. Его взгляд был хищным, и это некомфортно напомнило ей о недавнем взгляде Малфоя. Но в нем было и что-то манящее, скрытое обещание отвлечения от ее тревожных мыслей. Мужчина приблизился, уверенно улыбаясь. — Могу я угостить вас выпивкой? — спросил он. Его голос был похож на низкое мурлыканье, которое послало мурашки ей по спине. Гермиона на мгновение замешкалась, затем кивнула. — Джин с тоником, — сказала она, удивленная собственной смелостью. Пока они говорили, Гермиона почувствовала, как расслабляется. Мужчина — Тони, так он назвал себя — был очаровательным и внимательным. Его рука коснулась ее, когда он наклонился поближе, чтобы его можно было услышать из-за музыки. Гермиона ничего не почувствовала от этого контакта, и это было именно то, что ей нужно. Она обнаружила, что сама наклоняется ближе, притягиваемая его теплом и пряным запахом одеколона. — Хочешь потанцевать? — спросил Тони, кивая на переполненный танцпол. Гермиона мгновение колебалась, затем допила остаток напитка. — Почему бы нет? — ответила она с улыбкой. Музыка пульсировала по ее телу, когда Тони притянул ее к себе, опустив руки ей на бедра. Она закрыла глаза, теряясь в ритме и ощущении его тела у своего. Губы Тони скользнули по ее шее, и Гермиона тихонько ахнула. Она повернулась в его объятиях, встретившись с его пристальным взглядом. Губы Гермионы врезались в губы Тони, поскольку волна безрассудного желания захлестнула ее. Его руки сжались вокруг талии, когда он углубил поцелуй, его язык жадно исследовал ее рот. Гермиона запустила пальцы в его темные волосы, наслаждаясь их мягкостью. На мгновение она полностью потерялась в этих ощущениях: грохочущая музыка, жар тела Тони, вкус джина на его губах. Но затем, незваный, в сознании эхом раздался насмешливый голос Малфоя: «Надеешься найти лазейку, возможно? Способ… возвысить себя?» Гермиона резко отпрянула, как будто обожглась, глаза её расширились. Тони в замешательстве посмотрел на неё, его губы всё ещё были приоткрыты. Пытаясь выкинуть этот голос и образ из головы, она потащила Тони в мужской туалет, страстно целуя его и срывая рубашку прямо на ходу. Гермиона втянула Тони в тускло освещённый туалет, её сердце колотилось. Она прижала его к стене, яростно целуя. Руки лихорадочно искали пуговицы его рубашки. Тони застонал, его пальцы запутались в её волосах. — Подожди, — задыхаясь, сказал он, прерывая поцелуй. — Ты уверена в этом? Гермиона замерла, её дыхание сбилось короткими рывками. Уверена ли она? Нет, не совсем. Но она устала постоянно всё обдумывать, устала от тяжести ответственности на своих плечах. На один раз ей хотелось сделать что-то безрассудное, что-то исключительно для себя. — Да, — прошептала она, снова потянувшись к нему. Но как только их губы встретились, она почувствовала, что что-то… не так. Волосы Тони внезапно показались слишком мягкими под её пальцами, а его запах — слишком знакомым. Гермиона открыла глаза и в ужасе ахнула. Она целовала уже не Тони. Гермиона пошатнулась, когда они вошли в тускло освещённую уборную, её голова кружилась от алкоголя и адреналина. Тони прижал её к стене, его губы оставляли горячие поцелуи на её шее. Она ахнула, запутывая пальцы в его волосах. Но даже когда её тело откликалось, разум Гермионы работал в бешеном темпе. Что она делала? Но затем рот Тони снова накрыл её губы — горячий и настойчивый, и связные мысли улетучились. Она застонала, когда он подхватил её ногу, обхватывая ею свою талию, и прижался к ней. — Пожалуйста, — прошептала она, дёргая его за ремень. Тони низко рыкнул, и его пальцы умело расстегнули её блузку. — Такая красивая, — пробормотал он, касаясь её кожи. Но когда его рука скользнула ей под рубашку, Гермиона замерла. Его прикосновение показалось ей почему-то неправильным — слишком холодным, слишком точным. Она открыла глаза, моргая, чтобы прояснить зрение в тусклом свете. И тут она закричала. Это было не лицо Тони, которое она увидела, а Драко Малфоя, чьи серые глаза сверкали злобой и триумфом. — В чём дело, Грязнокровка? — протянул Малфой, по его губам скользнула его фирменная ухмылка. — Разве не этого ты хотела? Гермиона попыталась оттолкнуть его, но руки стали как свинцовые. — Это не по-настоящему, — выдохнула она. — Ты не можешь быть здесь. Малфой мрачно усмехнулся, его дыхание было горячим у её уха. — Не могу? Ты сама привела меня сюда, в конце концов. В своём сознании, в своих желаниях. Его рука скользнула вверх по её бедру, и Гермиона вздрогнула, разрываясь между отвращением и предательской искрой возбуждения. — Прекрати, — прошептала она, но в её голосе не было убеждённости. Голова Гермионы кружилась, пока она пыталась осмыслить происходящее. Это не могло быть реальностью. Малфой был заперт, под охраной. Он никак не мог оказаться здесь, в туалете маггловского клуба. — Вон из моей головы, — прошипела она, крепко зажмурив глаза. Когда она снова открыла их, насмешливое лицо Малфоя сменилось озабоченным лицом Тони. — Ты в порядке? — спросил Тони, нахмурив брови. — Ты на секунду стала очень бледной. Гермиона сделала прерывистый вдох, пытаясь вернуться к реальности. — Я в порядке, — солгала она. — Я просто… Думаю, я слишком много выпила. Мне нужно идти. Она оттолкнула сбитого с толку Тони, выскочила из туалета и, спотыкаясь, пошла через переполненный клуб. Грохот музыки и мигающие огни только усиливали её дезориентацию. Выбравшись наружу, Гермиона жадно вдохнула прохладный ночной воздух, её разум лихорадочно метался. Что это было? Она теряет связь с реальностью? Или Малфой каким-то образом умудрился проникнуть ей в голову, даже находясь в заключении? Ей померещилось лицо Малфоя? Или за этим стояло что-то более зловещее? Она прислонилась к шершавой кирпичной стене клуба, пытаясь выровнять дыхание. Она лихорадочно нащупала палочку, применив быстрые Отрезвляющие чары. Это было быстрее зелья от похмелья, хотя и недолговечно. Когда туман алкоголя рассеялся, на смену ему хлынули стыд и страх. О чем она только думала, придя в Магловский клуб и закрутив с незнакомцем? Это было безрассудно и опасно. И всё же… какая-то часть её оплакивала потерю этой безрассудной свободы. На краткий миг она почувствовала себя свободной от давящего бремени ответственности, которое преследовало её после войны. Фантомное ощущение прикосновения Малфоя осталось на её коже, и она содрогнулась. Она чувствовала себя осквернённой, испачканной — и, что хуже всего, небольшая её часть действительно откликнулась на это. «Соберись, Гермиона», — пробормотала она, проводя дрожащей рукой по спутанным волосам. Ей нужно было немедленно попасть домой, проветрить голову. Покачав головой, чтобы прояснить мысли, Гермиона скрылась в темном переулке и Аппарировала обратно на Площадь Гриммо. Как только Гермиона ступила на порог Площади Гриммо, она не замедлилась. Она не сняла пальто, не поприветствовала дом, даже не взглянула на собственное отражение в пыльном зеркале в коридоре. Вместо этого она непреклонно поднялась по лестнице, размеренными шагами, и заперлась в ванной. Её руки дрожали, когда она включила душ, пуская кипяток. Комната почти мгновенно наполнилась паром, но она не стала дожидаться, пока он осядет. Она встала под струю, одежда прилипла к коже, а жар прожигал слои, словно наказание. Сделав резкий вдох, она содрала с себя мокрую одежду и бросила её на пол беспорядочной кучей. Мыло в её руке казалось скользким, когда она яростно тёрла руки, плечи, грудь. Но она хотела смыть не просто грязь. Это был ОН. Драко Малфой, с его язвительными словами, насмешливой ухмылкой, тем, как его руки сжали её талию и притянули её к себе. Её тошнило от одной мысли об этом. Как мог мужчина, который был так сломлен, так разбит, так загнан в угол, всё ещё обладать такой властью над ней? Как мог он, человек, которого она презирала, так глубоко проникнуть ей под кожу? Она уставилась на свои руки: ногти сгрызены до основания, на ладони виднелись слабые линии рунических шрамов от прежних заклинаний и, конечно же, шрам «Грязнокровка». Она была стратегом. Голосом логики. Той, на кого Орден мог рассчитывать теперь, когда мир рухнул. Ей нельзя было быть безрассудной. Она не могла позволить себе потерять контроль. И всё же… она это сделала. На мгновение в этой камере она позволила ему взять верх. Она позволила его словам просочиться в её разум, разъедать его, как яд, пока они не укоренились в самых опасных уголках её мыслей. В тех частях, которые она никогда никому не позволяла видеть. — Никогда больше, — пробормотала она, ее голос дрожал, утопая в рокоте воды. — Никогда. Ее рука сжалась на кафельной стене, пока она выключала душ; кожа была обожжена и покраснела от жара. Завернувшись в полотенце, она избегала зеркала, не в силах смотреть на отражение той, что позволила себе быть так беспощадно выпотрошенной человеком, который был немногим больше, чем труп, ждущий своих похорон. Когда Гермиона наконец спустилась на кухню, заплетя влажные волосы в тугую косу, увиденное ее не удивило. Напряжение в комнате было осязаемым, таким густым, что им можно было захлебнуться. Гарри сидел во главе стола с непроницаемым выражением лица, но его челюсть была сжата, а зеленые глаза омрачены событиями дня. Рон стоял, прислонившись к стойке, скрестив руки, его лицо застыло в сердитой гримасе. Джинни сидела за столом, костяшки ее пальцев побелели от того, как сильно она вцепилась в край. Невилл и Луна держались на заднем плане, молчаливые, но явно обеспокоенные. Все взгляды обратились на Гермиону, когда она вошла, и она приготовилась к тому, что, как она знала, должно было произойти. — Я полагаю, Гарри ввел тебя в курс дела, — сказала она холодным голосом, направляясь к чайнику, чтобы приготовить чай. — Ввел в курс? — Голос Рона был низким, но дрожал от гнева. — Да, он рассказал нам все о твоем маленьком допросе. Рассказал, как Малфой, Малфой! — обошелся с тобой. Гермиона не подняла глаз. — Это не имеет значения. — Не имеет значения? — рявкнула Джинни. Ее голос был резким. — Гермиона, он был отвратителен. То, что он тебе сказал, то, как он… — Это не имеет значения, — твердо повторила Гермиона, швырнув чайник на плиту сильнее, чем собиралась. Металлический лязг эхом разнесся по комнате, заставив Джинни замолчать. — Черт возьми, нет! — прорычал Рон, делая шаг вперед. — Он играет с тобой, Гермиона. Манипулирует. А ты ему это позволяешь. — Я ему ничего не позволяю, — сказала Гермиона, поворачиваясь к ним. — Малфой — это средство для достижения цели. И точка. — Правда? — Голос Рона повысился, гнев выплеснулся наружу. — Потому что с моей точки зрения, похоже, он задел тебя за живое. Ты как не своя с тех пор, как вернулась. И ради чего? Ради него? Эта мразь того не стоит. — Я это знаю, — резко ответила Гермиона, ее голос был острее, чем она хотела. — Думаешь, я этого не знаю? Рон слегка вздрогнул от ее тона, но тут же вмешалась Джинни. — Тогда почему ты позволяешь ему жить, Гермиона? Почему мы вообще этим занимаемся? Он заслуживает смерти. Он убил МакГонагалл. Он убил Кингсли. Он не заслуживает второго шанса. — И сколько еще людей мы потеряем, потому что отказываемся использовать все доступные нам ресурсы? — парировала Гермиона. Ее голос немного смягчился, когда она повернулась к Невиллу и Луне, умоляюще глядя на них. — Невилл, твоя бабушка. Луна, твой отец. Сколько еще исчезновений мы можем выдержать, пока мы все не исчезнем? Невилл опустил взгляд в пол, его челюсть была сжата, но Луна ответила первой, ее голос был мягким и непоколебимым. — Мне это тоже не нравится, — сказала она. — Но если у Малфоя есть ответы, мы должны их услышать. Какими бы ужасными они ни были. Рон в отчаянии вскинул руки, поворачиваясь к Гарри. — И ты просто согласен с этим? Гарри, который до сих пор хранил молчание, наконец поднял взгляд. Его голос был тихим, ровным, но в нем слышалась опасная сталь. — Нет. Я не согласен. Но дело не в том, чего кто-то из нас хочет. Дело в том, что мы вынуждены сделать. Комната снова погрузилась в тишину; тяжесть слов Гарри нависла над ними. Гермиона повернулась к чайнику, ее рука слегка дрогнула, когда она наливала горячую воду в кружки. — Мы вернемся завтра, — тихо сказала она. — И в следующий раз нам не понадобится Сыворотка правды. Джинни нахмурилась. — Что это значит? Гермиона поставила чайник, ее лицо стало непроницаемым. — Это значит, я применю Легилименцию. Рон уставился на нее, его глаза расширились от недоверия. — Ты собираешься проникнуть в его разум? — Если это потребуется, — сказала Гермиона, ее голос был ровным, но холодным. — Я сделаю все, что нужно. Гарри мрачно кивнул, его одобрение было безмолвным, но очевидным. И на этом разговор был окончен. В комнате сохранялось напряжение, невысказанные истины висели в воздухе, как грозовая туча. Гермиона села за стол, ее чай остался нетронутым, а мысли снова уносились к серым глазам, жестоким улыбкам и острым, как бритва, словам человека, который должен был сломаться, но не сломался.