Ржавое небо

Осеннее небо медленно темнело, захватывая с собой спасительный солнечный свет. С каждым днём холодало всё сильнее, и Джун Гу ничего не оставалось, кроме как кутаться по сильнее в свой шарф, в надежде сохранить тепло. Однако, его попытки не приносили успеха, из-за чего парню пришлось ускорить шаг. Внутри себя он уже давно посыпал оскорблениями и проклятиями дом друга, а в особенности его расположение, где то в глубине свалки, разве не мог он выбрать более удобное место для проживания? Дурные мысли разом покинули его голову, отдавая место облегчению, стоило только нужному зданию замаячить перед глазами. Пришёл. Ган уже сидел на пороге своего дома, ожидая дорогого гостя, однако тот не разделял его меланхоличной радости, то и дело бурча под нос всякие гадости в адрес хозяина дома. — Что тебе только нравится здесь, хозяин помойки? — чуть громче обычного сказал Гу, привередливо снимая шарф. — Тут есть все что мне нужно. — безучастно ответил Чон Гон, на что блондин поморщился. — Что именно? Горы мусора? — Тебе не понять... — голова Гана отвернулась куда то в сторону, показывая всем видом, что собеседник закончил диалог. Джун Гу лишь фыркнул, сев рядом с парнем, смотря куда то в даль, будто бы примеряя расстояние между домом и входом на свалку. Не долго думая, блондин выудил из своего пакета бутылку сакэ и легонько потряс перед хозяином дома. — А у хранителя мусорки есть пару рюмок? — Ган скривился от данного ему прозвища, но промолчал и направившись в дом, скрылся за дверью. Через минуту он вернулся, уже с двумя рюмками и поставил их перед, заждавшимся его гостем. Гу ловко наполнил ёмкости, будто делал это ни один десяток раз и с очаровательной улыбкой взял их в руки, призывая брюнета разделить этот момент с ним. Лицо брюнета все так же было непроницаемо серьезно, однако он всё же взял рюмку в руки и нехотя выпил, глядя на загадочно радостное лицо друга. Он не любил выпивать, однако алкоголь из рук Гу был менее противным, чем остальное пойло. То ли блондин так хорошо разбирался в выпивке, то ли сам парень оказывал на Гана чарующее влияние. Он не знал. Однако в этот вечер алкоголь все так же был менее противным, а смягченные черты лица Гу, казались более чарующими, в сумерках. Наверное это алкоголь в голову ударил. Джун Гу быстро наполнил рюмки на второй раз, явно не желая дожидаться эффекта, но на этот раз брюнет отказался, желая насладится моментом. Темнота сгущалась, окрашивая свалку в сизые, почти призрачные тона. Где-то вдалеке скрипела старая вывеска, подхватываемая ветром, а в воздухе витал терпкий запах ржавого металла и чего-то перебродившего. Но здесь, на этом кривом крыльце, будто образовался маленький островок — тёплый, несмотря на холод, живой, несмотря на запустение вокруг. Гу прищурился, наблюдая, как Ган отставил рюмку в сторону и уставился куда-то за горизонт, где последние полоски света цеплялись за верхушки развалин. — Ты когда-нибудь задумывался, почему мы здесь? — неожиданно спросил блондин, слегка покачивая почти пустую бутылку. Ган медленно перевёл на него взгляд. — Потому что ты принёс выпивку. А я не смог отказать. — Нет, идиот, — Гу усмехнулся, но в голосе не было привычной колкости. — Я не про сегодня. Я про… вот это всё. Он лениво махнул рукой, очерчивая вокруг них свалку, небо, их двоих. Брюнет промолчал, но его пальцы слегка сжали край рюмки. — Может, потому что нигде больше мы не чувствуем себя… на своём месте? — продолжил Гу, и его голос вдруг стал тише, почти задумчивым. Ган резко поднял глаза. — Ты пьян. — Нет. Просто… Гу наклонился ближе, и в его глазах, обычно насмешливых, теперь горело что-то неуловимое. — Ты же чувствуешь это? То, что между нами. Оно не в словах. Оно… в этом. Он лёгким движением коснулся пальцами запястья Гана, настолько быстро, что тот даже не успел отпрянуть. Но кожа под прикосновением будто вспыхнула. Ган замер. Ветер подхватил прядь его тёмных волос, скрывая выражение лица. — Чувствую..— наконец произнёс он, и его голос звучал глухо, словно сквозь пелену. — Какая глупость... — Гу впервые искренне улыбнулся, как будто над самым старым и смешным анекдотом. Они сидели так ещё долго — плечом к плечу, в странной, почти болезненной близости, пока луна не поднялась высоко, освещая их молчание. А где-то между ними, в этом узком пространстве, будто зародилось что-то новое — хрупкое, как первый лёд, и такое же неизбежное. Оно заставляла юношей молчать, зная, что дальше не будет лучше. Так оно и было. Это была их последняя зима.