Grumpy boy (или почему мы всё ещё вместе)

____ Майами встретил их жарой. Не той, от которой хочется раздеться — нет. Жарой, от которой хочется сбежать. Она заползала под кожу, липла к позвоночнику, заставляла сердце стучать громче, чем нужно. Особенно в первый месяц. Особенно Кисе. Аомине справился быстро. Он вообще всегда справлялся быстро. Он сжигал всё на ходу — соперников, рутину, сомнения. Баскетбольная академия, сборная, контракты. Он взрывался на площадке и притихал вне её. А теперь, здесь, в Америке, на новом континенте, с новой командой, с новой жизнью, он наконец-то дышал в полную грудь. Почти. Кисе не дышал. Он будто сдерживал дыхание с момента посадки. Будто боялся, что ошибся, что сделал что-то не так. Аомине это чувствовал. Сначала — краем глаза, в походке, в редких паузах перед ответом. Потом — всё отчётливее. Кисе всё ещё улыбался, смеялся, выкладывал сторис, и всё это было правильно, как по учебнику. Но внутри… внутри будто кто-то вытер ноги. — Тебе здесь не нравится? — спросил Дайки однажды вечером, лёжа на их огромной террасе, куря сигарету, которую обещал не курить. Кисе чуть вздрогнул. Посмотрел на него. Улыбнулся. — А тебе? — Мне — норм. — Вот и хорошо, — ответил Кисе и ушёл в дом. И это было… всё. Ни истерик, ни ссор, ни драк. Просто шаг назад. Один. Потом ещё один. И Аомине начал считать расстояние между ними в шагах. Он не знал, когда всё стало серьёзным. В пятнадцать — точно нет. Тогда это было похоже на игру. Мальчишечья, грязная, азартная. Он первый поцеловал. Он первый залез под футболку. Он первый сказал: «Хочу». Но первым, кто сказал «люблю», был Кисе. И это его тогда напугало. — Не говори так, — сказал он, отвернувшись. — Почему? — Потому что… Ты говоришь слишком легко. Сейчас он понимал, что был мудаком. Молодым, глупым, растерянным. У него в голове были только мячи, грудь, формы, и победа. А потом появился Кисе — высокий, худощавый, слишком красивый, слишком искренний. И всё поменялось. Он не планировал остаться с ним. Думал: «Поиграемся, надоест — разойдёмся». Но не надоело. Более того — затянуло. Вырваться из этого он больше не мог. И не хотел. Семь лет. Чёртовы семь лет. Он больше ни с кем не спал. Ни разу. Не потому что дал обет верности — просто никого больше не хотелось. Ни тело, ни мозг. Потому что Кисе был всем. Быт. Он думал, что быт разрушает. Что совместная жизнь — это рутина, скука, повтор. Но с Кисе всё было иначе. Он готовил, убирал, не спал дольше восьми. Всё записывал в ежедневник, слушал подкасты, делал чёртовы утренние растяжки на балконе. Аомине это бесило. Но и завораживало. — Какого хрена ты живёшь как пенсионер? — бурчал он с подушкой на голове. — А ты как старый дед, который всё никак не может выспаться, — усмехался Кисе и целовал его в лоб. И тогда — мир замирал. Потому что именно так Аомине понял, что с ним всё в порядке. С ними — всё в порядке. Даже если что-то не так. Бывали дни, когда Кисе просто молчал. Не ссорился, не игнорировал, не дулся. Просто молчал. Смотрел в стену, на окно, в книгу, но как будто — сквозь. В такие моменты Аомине не лез. Просто садился рядом. И клал руку на спину. Иногда — уходил. Не потому что злился, а потому что не знал, как быть рядом с чувствами, которые не понимаешь. Иногда думал: “А не стоит ли всё бросить?” Баскетбол, контракты, Майами. Вернуться в Японию. Построить что-то своё. Может, они бы стали нормальной парой? Может, Кисе бы начал дышать? Но потом вспоминал — кем он стал. И почему. И как Кисе однажды сказал: — Если ты хоть раз откажешься от того, что любишь, ради меня — я уйду. Они не были идеальной парой. Спорили, ссорились, дрались. Один раз Кисе ударил его кулаком по щеке. Так, что губа треснула. Аомине только хмыкнул. Он заслужил. Но в ту же ночь, лёжа рядом, Кисе провёл пальцем по его скуле. — Прости. Я не хотел. — А я хотел, — прошептал Аомине. — За дело. — Я просто… устал быть здесь. Устал от чужого. — А я… — Ты здесь, — прервал его Кисе. — А значит, я буду. И Аомине поверил. Потому что, чёрт возьми, Кисе всегда держал слово. Он боялся. Был не в своей тарелке. Слишком светлый для этого города, слишком японский для Америки, слишком правильный. Но он держался. Ради них. Ночью, когда всё замирало, Аомине иногда открывал глаза и смотрел на него. Кисе спал, как обычно — на боку, закутавшись в простыню до носа. У него всегда мёрзли пальцы ног. Всегда пахло цитрусовым гелем и чуть-чуть — кофе. Аомине подползал ближе. Клал руку на талию. Слушал дыхание. И думал: “Я не знаю, как так вышло… Но, чёрт, как хорошо, что вышло.”

В первые два года после выпуска они ещё держались. Как раньше. Встречи украдкой, как будто до сих пор надо прятаться. Сначала — в квартире Кисе, когда мать уезжала на съёмки, а отец в очередной деловой поездке. Потом — в съёмной комнате рядом с кампусом университета, которую Кисе оплачивал сам, с моделинга и подработок. — Ты снова снимался с обнажённым торсом? — спрашивал Аомине с ехидцей, проходя мимо и бросая сумку с формой в угол. — А ты снова запарился ради пяти очков за матч? — парировал Кисе с улыбкой, наливая ему воду. И всё казалось легким. Живым. Как будто юность никогда не закончится. Но она закончилась. На третьем курсе у Кисе будто выключили свет. Ни с того ни с сего — как пробка вылетела. С утра он не хотел вставать. Лекции казались бессмысленными. Тетради — пустыми даже когда они были исписаны. Предмет, который когда-то казался перспективным — вдруг стал плоским и скучным. В рекламной сфере, куда он пошёл учиться, было много цифр, много сухости, и совсем не того творческого драйва, на который он надеялся. — Я чувствую себя чужим, — сказал он однажды ночью, лёжа рядом с Дайки, смотря в потолок. — Ты просто устал, — сказал Аомине, перевернувшись на бок и обняв его за талию. — У всех так. Это пройдёт. — А если нет? — прошептал Кисе. — А если это я… не такой? Он пробовал разные подработки. Курьер. Помощник стилиста. Съёмки для одежды. Два дня работал в кофейне — не выдержал. Там платили копейки, а менеджер смотрел на него как на куклу из витрины. Зато съёмки… Съёмки снова давали ощущение жизни. Камера его любила. И деньги были больше. Намного. Он снова чувствовал себя нужным. Но баскетбол уходил. После небольшой, казалось бы, травмы на внутреннем турнире университета, он уже не мог играть как прежде. Врачи сказали — не смертельно, но хронически. Движение станет ограниченным. Он молчал. Несколько дней не звонил даже Аомине. А когда позвонил, голос был ровный. — Я бросаю. — Что? — Баскетбол. Больше не могу. — Ты из-за этой дурацкой травмы? — Нет. Из-за себя. Аомине тогда впервые не нашёл слов. Он понимал, что сказать «не бросай» — эгоистично. Он сам рвался вперёд — к сборной, к НБА. Он знал, сколько боли приносят травмы. Но видеть, как Кисе сдался — это было… больно. Но он не осудил. Он не сказал ни слова. Просто приехал. Принёс еду, пиво, и сидел рядом, пока Кисе смотрел в пол и поглощал одну бутылку за другой. Просто был. И Кисе тогда понял — именно в этом и есть любовь. Они лежали на кровати в квартире у Кисе. Было жарко. Кондиционер не работал, окна не открывались — сломалась ручка. Аомине в одних шортах, волосы растрёпаны, спит на спине, одна рука закинута за голову. Кисе лежал рядом, и разглядывал его лицо. Морщинку между бровей. Чуть обветренные губы. Он знал — он любит. Без условий. Без будущего. — Я не знаю, кем я буду. Но я знаю, что с тобой… всё нормально. Даже если всё остальное рушится. Аомине открыл глаза. — Что ты там шепчешь, а? — Да так… глупости. Спалились. Это случилось почти случайно. Аомине не знал, что мать вернётся на сутки раньше. Он и не подумал — просто пришёл домой после тренировки, усталый, злой, с распухшей щиколоткой. Позвал парня к себе. Кисе дал ему лёд, они поели лапшу, занялись сексом вяло, но тепло. И уснули. В обнимку. Под одним одеялом, как всегда. Когда дверь скрипнула, Дайки проснулся первым. Открыл глаза. И увидел маму. Она стояла в дверях. Не кричала. Не хмурилась. Просто смотрела. Долго. А лицо бледное. — Мам… — хрипло сказал он. — Я оставлю вас. Просто… закрой дверь потом. Он не знал, чего боялся. Что она его ударит? Что выгонит? Что скажет, что он «не такой»? Но когда они вечером сидели на кухне, и она наливала чай, она произнесла тихо: — Ты всегда был сложным. Трудным. Упрямым. И злым, порой. — Мам… — Но рядом с этим мальчиком ты — спокойнее. — Это плохо? — Это… непривычно. — Ты злишься? — Нет. Пауза. — Просто… я думала, у меня будут внуки. — Мама. — Не надо объяснять. Я уже поняла. Ты его любишь. Всё остальное… не так неважно. В Майами они приехали спустя год после подписания контракта. Кисе не сразу согласился. Боялся, что это разрушит всё. Боялся чужой страны, чужих лиц, другого языка. Но Аомине сказал: — Если ты не поедешь — я откажусь. — Ты идиот. — Да. Возможно. Спустя годы всё стало иначе. Влюблённость прошла. Осталась привязанность. Память. И тёплый, родной запах под подушкой. Кисе больше не играл. Но он продолжал любить игру — через Дайки. Он не пропустил ни одного его матча. Даже бесполезного. Даже когда трансляция шла в 3 ночи. Он знал каждую его статистику. Знал, когда он уставал. Когда симулировал. Когда терпел боль. Он знал его лучше, чем тот знал себя. И когда в какой-то обычный вторник, сидя на кухне, Аомине вдруг сказал: — Семь лет прошло. Кисе посмотрел на него. Улыбнулся. И сказал: — Да. — И ты не сбежал. — А ты? — Я? Он замер. Пожал плечами. И сказал: — Я пытался, но ты в меня вцепился. После третьего курса в Кисе что-то сломалось. Он долго молчал, почти не говорил по делу, играл отстранённо. Даже при встречах с Аомине — которых и так стало меньше из-за жёсткого расписания тренировок и игр — он был каким-то другим. Тихим, вялым, вымотанным. Будто его выжали досуха, как губку. Аомине знал, что это не просто усталость или травма. Не просто разочарование в профессии. Это было разочарование в себе. Он не лез. Не требовал откровенности. Просто ждал. Пока однажды, ближе к лету, не получил сообщение. “Я поеду к родителям. Надо поговорить. Не жди.” Не жди. Эти слова были тревожнее всего. Сначала Аомине злился. За что — не знал. За то, что Кисе пошёл туда один? За то, что не сказал, зачем? Или за то, что он всё равно поехал — как будто верит, что отец вдруг поймёт? Он знал: этот разговор ничего хорошего не даст. Там, в том доме, всегда было слишком холодно. Даже летом. Холодно не температурой — голосами. Отношением. Взглядами. Особенно — от отца. Аомине не знал всех подробностей, но достаточно видел. Как Рёта зажимается, когда слышит звонок от родных. Как улыбается механически, когда мать просит “показаться” на обед, как будто это интервью. Как сжимается, когда речь заходит о будущем. Будущем, в котором для него не предусмотрено счастье. Звонок раздался почти в полпервого. Телефон задрожал на тумбочке. Экран мигал: “Рёта”. — Да? — Дай… Дайки… Можешь… можешь приехать?.. Я что-то вымотался. — Где ты? — Четвёртый квартал. У магазина с зелёной вывеской. У тебя есть навигатор? Я…сейчас скину геолокацию. Аомине не стал спрашивать. Он уже хватал ключи от отцовской машины, футболку, шорты. Дорога занимала обычно минут сорок — он доехал за двадцать две. Он никогда не ездил так быстро. И никогда не молился, чтобы всё было хорошо. Он увидел Кисе сразу. Тот сидел, сжавшись, на бордюре у большого мусорного бака. Под ним — дорожка из теней от фонаря. Кисе сидел почти по-детски: колени к груди, руки обхватывают их, взгляд в землю. Одежда чуть перекошена. На левой щеке — грязно-сиреневый синяк. Свежий. Аомине резко тормознул, выскочил. Медленно подошёл. — Рёта. Кисе не поднял головы. Лишь вздрогнул. Аомине опустился рядом. Не хватал, не тянул. Просто… сел рядом. Молчание. Только ночной воздух и далёкий звук шоссе. Он протянул руку. Пальцы коснулись запястья. — Пойдём уже. Кисе встал почти покорно. Молчал. Только пару раз всхлипнул, как будто пытался сдержать всё внутри, но не мог. Они не сказали ни слова до самой машины. Ни слова — всю дорогу обратно. Только в воздухе между ними висело что-то горячее. Горькое. Неотвратимое. Дома было темно. Только уличный свет пробивался через жалюзи. Кисе сел на край дивана, как школьник, вызванный к директору. Не знал, что делать с руками. Аомине снял обувь, кинул ключи. Подошёл. Присел перед ним на корточки. Коснулся пальцами его щеки. Кисе вздрогнул. Слёзы не шли. Они уже закончились. — Он ударил тебя? — За… за то, что я сказал, что учеба надоела. — Ты сам сказал? — Я… я хотел быть честным. Что больше не учусь, что работаю моделью, что хочу снимать жильё отдельно. Что в целом живу не так, как он хочет. Он замолк. — И ещё… — прошептал. — Я сказал, что я люблю тебя. Пауза. Аомине выдохнул. Глухо. Поднялся на ноги. Сел рядом. Обнял. — Забудь, извини. — За что? — За то, что ты не должен был через это проходить. Вообще ради кого-либо. Кисе кивнул. Молчал. Он смотрел в пол, как будто пытался разглядеть, где закончилась его семья, и начался он сам. — Мы снимем квартиру, — вдруг сказал Аомине. — Что? — Я найду. Будем по очереди есть лапшу. Но ты будешь там. Где тебя не тронут. — Это дорого… — Мы справимся. — Я не хочу, чтобы ты жертвовал… — Я не жертвую, Кисе. Той ночью они спали на одной кровати, в обнимку. Как в старших классах. Как после матчей. Как будто всё начиналось заново. Кисе тихо всхлипывал во сне. Аомине гладил его по волосам. Смотрел в потолок. Им повезло. Или просто так должно было случиться. Квартира нашлась почти сразу — небольшая, старая, но уютная. Студия недалеко от университета Аомине. Как будто город сам подстроился под них. Агентство, где Кисе числился моделью, тоже оказалось в пределах пешей прогулки. Это упростило всё. Слишком многое, чтобы упустить такой шанс. Они въехали через неделю. С чемоданами, двумя матрасами и микроволновкой. Без мебели, без посуды. Но впервые — в своём доме. Мама Аомине кивнула, когда он сообщил, что съезжает. — Ты взрослый, Дайки. Только не голодай, пожалуйста. Больше она ничего не сказала. Ни слов одобрения, ни возражений. Просто приняла. Это был самый спокойный «разговор о переезде» из всех возможных. Аомине не сказал, что живёт с Кисе. Но, кажется, ей было и так всё ясно. И она давно всё знала. Квартира была смешной. Узкой. Почти вагон. Комната, в которой одна стена — это шкаф, вторая — это крошечная кухня, третья — окно. Из окна виден пустырь, за ним — стадион. В ванной было прохладно, плитка потрескалась. Кладовка хранила в себе всё: от стирального порошка до запасов лапши. Но Кисе впервые выдохнул. Он стал медленнее двигаться. Меньше вздрагивать от звонка. Он снова шутил — глупо, по-детски. Засыпал, обнимая Аомине, а не глядя в потолок, словно ожидая крика за стеной. Это было счастье. Скромное. К началу четвёртого курса Кисе вдруг стал упрямым. Встал и сказал: — Я закончу это чёртово заведение. Хоть по миллиметру, но закончу. Хочу диплом. Просто… хочу. Аомине пожал плечами: — Хочешь? Тогда делай. Это был не лозунг. Не поддержка для галочки. Это было правдой. Их графики были адом. Аомине — тренировки, выезды на игры, занятия. Кисе — пары, агентство, съёмки, редкие модельные проекты. Иногда они почти не виделись, даже живя вместе. Но были ритуалы. Связующие их во всём этом хаосе. Аомине всегда встречал его поздно ночью у метро. Хоть глаза слипались от недосыпа, хоть сам должен был вставать через четыре часа. Он зевал, чесал затылок, прикидывался раздражённым, но всегда стоял там, облокотившись о турникет. Ждал. И когда Кисе приближался — с уставшим лицом, но всё равно в наушниках и с улыбкой — Аомине делал одно и то же. Тянул руку и запихивал ладонь в задний карман его джинсов. — Серьёзно?.. — хмыкал Кисе каждый раз. — Традиция, — ухмылялся Дайки. — С 16 лет как-никак. По дороге домой они всегда заглядывали в круглосуточный. Брали что попало — рамен, снеки, замороженные овощи. Иногда — пудинг. Часто — какую-нибудь гадость, от которой живот потом бурчал, как мотор. Готовил Кисе. Не идеально, но с душой. Аомине признавался честно: — Мои блюда вызывают тошноту даже у кошек. — Именно поэтому готовлю я, — смеялся Кисе. Он даже начал заранее собирать бенто на неделю. Коробки с омурайсу, рисом с кунжутом, курицей терияки. Для огромного Аомине это был почти перекус. — Ты жрёшь как три человека. — возмущался Кисе. Но в его голосе не было усталости. Было… тепло. Они договорились однажды: воскресенье — это только их день. Без учёбы, без работы, без внешнего мира. По воскресеньям они спали до обеда, свалившись в кучу на узком матрасе. Потом ели что попало — чаще всего остатки субботнего ужина. Целовались долго. Любили друг друга медленно, без спешки. Принимали душ вместе — и вытирались одним полотенцем, как идиоты. Шлялись по городу, смотрели витрины, смеялись над странными шапками или покупали одинаковые носки. Иногда садились на набережной с кофе навынос. Просто смотрели на воду. — Мы странные, — говорил Кисе. — Ну… — Аомине тянулся к его шее. — ты точно. Они стали семьёй. Не по документам, не по статусу. А по глазам, прикосновениям, привычкам. Иногда было дико трудно. Когда приходила квитанция с нереальным счётом. Когда срывалась съёмка и деньги таяли. Когда Аомине заваливался с синяком под глазом и ледяной бутылкой колы к виску. Когда оба болели, и суп приходилось заказывать. Но всё это — было вместе. И Кисе уже не вздрагивал. А Аомине больше не спрашивал, надолго ли он. Потому что они были дома. Поначалу казалось, что всё будет временным. Временная — съёмная квартира, затёртая посуда, недосып, раздражение от нехватки времени и денег. Но шли месяцы. А потом — целые сезоны. И как-то внезапно всё начало налаживаться. Это случилось незаметно. Никто не встал посреди ночи и не говорил: «У нас получилось». Они просто однажды оба проснулись в воскресенье — в 11:47, заспанные и не бритые — и обнаружили, что всё нормально. Не идеально, но… по-своему хорошо. Кисе становился популярным. Его лицо начали узнавать — не только в глянце, но и на улицах. Он хихикал, когда кто-то просил автограф. И хмурился, если просили селфи без «пожалуйста». У него появился свой стиль. Своя база поклонников. Агентство стало предлагать дорогие контракты. Съёмки шли одна за другой. График напоминал военный: подъем в шесть, съёмка до двух, пара — в три. Он почти не ел. Почти не сидел. Но… горел этим всей душой. Ему начали платить больше. Сильно больше. Сперва он не верил. Потом просто начал забирать вещи после съёмок. Так разрешали — если вещь подходила по размеру, бренд был согласен. Он уносил брюки, рубашки, худи, обувь. Чаще на пару размеров больше. Аомине не сразу понял. — Почему в шкафу появляются странные мешковатые толстовки? — как-то спросил он, натягивая на себя ярко-фиолетовую куртку. — Нравится? — спросил Кисе с невинным видом. — Не знаю. Цвет как у черничного мороженого, которое я ненавижу. — Значит, тебе идёт. И он улыбался. Так по-дурацки, так искренне, что спорить не было смысла. Аомине был равнодушен к одежде. Серьёзно. Хоть в мусорный мешок — если не жмёт и не мешает бегать. Кисе однажды нашёл в его тумбочке трусы с дыркой — и впал в кому на три дня. — ТЫ НОСИЛ ЭТО?! — Ну, я же баскетболом занимаюсь, не бельём торгую. — Это преступление против моды! Да и приличия тоже! — Значит, посадят. Только подушку дай. Аомине был диким. Грубым, простым. Он не запоминал бренды. Он не различал бежевый и песочный. Он не понимал, почему кеды «Гуччи» стоят как 6 пар кроссовок «Найки». Но Кисе понимал. Кисе любил моду. Для него это была форма самовыражения. Аомине этого не понимал — но носил всё, что тот давал. Розовая рубашка? Хорошо. Жёлтые кроссовки с черепами? Чёрт с ним. Бомбер с вышивками? Главное, чтобы не чесался. Он даже позволял Кисе подкручивать ему рукава и перебрасывать через шею шарфы когда ветрено. Он не любил одежду, но любил Рёту. А значит — соглашался. Аомине тоже начал зарабатывать. Сначала — стипендии. Потом — премии. А после попадание в сборную Японии. Он сам не поверил, когда это случилось. Было ощущение, что это сон. Долгий, туманный. Но нет — это была реальность. Реальный клуб. Реальные деньги. Аомине не знал, куда их девать. Он покупал кроссовки. Много. Много, как ненормальный. Они заполнили нижние полки, залезли в кладовку, заняли коробки под кроватью. Он не мог остановиться. — Это болезнь, — ворчал Кисе. — Как ты можешь отличить их вообще? — Вот это Hyperdunk’и 2015, вот это Zoom Freak 1, а вот это с коллаборации с японским брендом, их вообще больше не делают. — А сколько у тебя ног, Дайки? — Столько, сколько заслуживает легенда. Но на самом деле… он тратил не только на обувь. Он сливал бабки на Кисе. Перечислял ему стабильно на карту. Зачем? Он не знал. Покупал всё, что видел. Кофе, косметику, дурацкие коробки для украшений, блокноты с анимешными мордочками. Кисе бы никогда сам себе не купил. Просто хотел, чтобы он поугорал хотя бы первые 15 минут. Кисе видел это. Конечно, видел. Но ничего не говорил. Он принимал — с улыбкой. Иногда целовал Аомине в висок. Иногда в шею. Иногда просто смотрел так, что становилось теплее, чем под сотней одеял. Он всё понимал. И он был счастлив. В те редкие вечера, когда они оба возвращались до восьми, Кисе ставил винил. Да, он однажды выпросил у агентства проигрыватель и тащил его домой на себе. И они слушали старый джаз, ели лапшу, сидели на полу, прислонившись к шкафу. Иногда — молча. Иногда — перебивая музыку глупыми фразами. — Помнишь, как ты притащился ко мне в школу? Тогда еще ливень был. — спрашивал Кисе. — Да. Промок до трусов. — И всё равно пошёл соревноваться. — Я с тобой встречался. Надо было выпендриться. — Я думал, ты просто идиот. — И то верно. Они смеялись. И весь этот бешеный ритм —тренировки, кастинги, беготня, недосып, усталость — на фоне этого смеха терялся. Был просто частью жизни. Они уже не были подростками. Не дрались из-за ерунды. Не хлопали дверьми. Не бегали в тапках за пивом. Они стали… чем-то большим. Партнёрами. Друзьями. Домом. И хоть никто не говорил это вслух — Каждый из них знал: Если завтра всё сломается, я всё равно останусь рядом. Когда пришло письмо с окончательным подтверждением контракта, Дайки не сразу показал его. Он сидел с телефоном в руках в ванной почти десять минут. Потом вышел. Они ужинали — что-то простое, рис и курица с соусом, который готовил Кисе. Было тихо. Даже странно тихо, как будто воздух сгущался. Аомине поднял глаза и сказал просто: — Через три недели, если всё пойдёт гладко, я полечу в Майами. Кисе застыл. В руках у него был стакан с водой. Вода дрогнула. Рёта посмотрел на неё, как будто надеялся, что там — ответ. Или утешение. Он ничего не сказал. Ни «поздравляю», ни «я знал, что ты сможешь». Он просто молчал. Глаза — как стекло. Аомине знал, что это значит. И не стал затягивать. Он посмотрел на него так, как смотрят не с упрёком, не с жалостью — а с тяжёлой, твёрдой решимостью. — Я куплю два билета, — сказал он. — Что?.. — Кисе сглотнул. — Ты летишь со мной. Мы полетим вместе. Кисе почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Где-то между желудком и сердцем. Так неожиданно, так тяжело. Он ждал чего угодно — что Дайки поцелует его на прощание, что скажет: «мы справимся на расстоянии», или даже будет отдаляться медленно, по дням. Но не это. Не «вместе». Он кивнул. Медленно. Будто подтверждая самому себе: «да, я сделал выбор». А внутри всё кричало: «Ты с ума сошёл. Там тебя никто не ждёт. Там нет твоей работы. Там нет ни одного плана. Ты не умеешь быть кем-то, кроме как здесь.» Но страшнее было остаться. Страшнее было не пойти за ним. Ночь выдалась странно тихой. Кисе не плакал. Не суетился. Он просто лежал в темноте, глядя в окно, как дождь бьётся в стекло. Рука Дайки обнимала его, как всегда — поперёк живота, ладонью к ребрам. Он чувствовал его дыхание. Оно касалось затылка, потом шеи, потом между лопаток. Аомине спал, или почти спал. Он доверял ему настолько, что даже тревога Рёты не будила. А Кисе… сжимал пальцы Дайки. Сильно. Чтобы не сорваться. Он боялся. Страшно боялся. Он бросал всё. Контракты, наработанные связи, даже имя. Там, в Майами, его не было. Он был никем. Он знал, что, возможно, придётся работать где угодно —официантом, доставщиком, на ресепшене. Модельная карьера рухнет. Он был ещё слишком «новенький», чтобы надеяться на американский рынок. Но… он всё равно выбрал поехать. Потому что выбрал Дайки. В аэропорту было шумно. Они вылетали ночью. Кисе пришёл, закутавшись, будто в кокон: серая маска, толстый капюшон, шарф на поллица. Глаза бегали. Он выглядел не как звезда, а как человек, который бежит от войны. Дайки просто надел кепку. Он не особо парился. Он знал: внимание будет, но он не позволит, чтобы кто-то испортил Кисе этот момент. Они сидели, молча. Жевали жвачку. Кисе тряс ногой. Сжимал и разжимал рукав толстовки. Потом — другую руку. Аомине протянул ладонь. — Дай сюда, — сказал тихо. Кисе глянул. Потом вложил свою. Аомине сжал её крепко. И больше не отпускал, даже когда их вызвали на посадку. На трап они шли вместе. Один шаг. Второй. Рядом. Словно не в другую страну, а в новую жизнь. В салоне первого класса они устроились за шторкой, скрываясь от чужих глаз. Кисе устроился на груди Аомине, прислушиваясь к биению его сердца. Дайки положил руку ему на спину. Гладил, не спеша. Пальцы скользили по позвонкам — от шеи и ниже. Он чувствовал, насколько стал худым Рёта. За последний месяц он будто сдулся. Питался на ходу, не спал, бросал тренировки, чтобы быть рядом. Он вложил всё, что у него было, в то, чтобы этот перелёт случился вдвоём. Дайки наклонился и поцеловал его в висок. Тихо. Почти незаметно. И прошептал: — Я знаю. — Что?.. — хрипло спросил Кисе. — Всё, что ты отдал. Я это знаю. У Рёты перехватило горло. Он зарылся лицом в грудь. И не ответил. Потому что иначе заплакал бы. За окном горели огни. Они поднимались в небо, словно сжигали мосты. Под ними оставалась страна, в которой всё было знакомо. Школьные дни. Съёмки. Тренировки. Первые поцелуи. Старая жизнь. Уютная. Безопасная. Впереди — ничего. Только пустота и город, в котором они никто. Но они были вдвоём. И этого было достаточно. Первое, что сделал Аомине, едва они прошли таможню и распаковались в арендованной на месяц квартире, — купил машину. Он не хотел ждать. Слишком много нового и незнакомого — хотя бы руль под рукой, хотя бы музыка в колонках знакомая. И хоть квартира была временной — маленькая, белая, с холодным полом и огромными окнами, — её хватало. На старте хватало. Зато машина должна была быть настоящей. Выбор оставил за Кисе. Тот, не колеблясь, ткнул в Audi с матовой чёрной тонировкой и кожаным салоном. — Если ты теперь игрок НБА, — сказал он, перекидывая ногу на ногу, — за тобой следят 24/7. Я хочу, чтобы нас не было видно. Тонировка стала спасением. Не потому что они боялись быть вместе, а потому что в чужой стране в чужих глазах не хотелось быть «азиатской парой», «другом звезды», «кем-то рядом» — хотелось быть просто собой. Наедине. Первые полгода оказались испытанием. Казалось бы — райский климат, солнце круглый год, океан под боком, пальмы и улыбчивые люди. Но организм Рёты воспринял всё иначе. Жара, влажность, пища, вода — всё было не тем. А главное — колено. Старая травма, которая давно не давала о себе знать, стала снова скручиваться при перемене давления, при странных порывах местного ветра, когда Майами будто наполнялся штормовой тревогой. Он хромал иногда. И злился, но только на себя. С работой не задалось с самого начала. Хотя он честно отредактировал портфолио, перевёл резюме, даже сфотографировался для американских стандартов, — агентства, листая страницы, улыбались вежливо. — Too pretty. Too exotic. — Not for the main campaign. — Maybe for Asian fashion feature. Он понимал всё, даже не зная языка. Его брали на редкие съёмки, чаще всего как «восточный акцент» на массовке. Платили прилично, но гораздо меньше, чем дома. И главное — его здесь никто не знал. Ни один поклонник, ни один фоторепортёр. Даже его имя произносили неправильно. В толпе из пятидесяти моделей он был единственным азиатом. И он не мог не заметить это. Но терпел. Дома он сходил с ума. Квартира — как тюремная камера, где часы капают громче, чем вода из крана. Он выходил. Часто. Брал мороженое, шёл на набережную, смотрел на океан, который был похож на воздух. Прозрачный, бесконечный, немой. Порой звонил старый менеджер из Токио. Спрашивал: — Рёта-кун, как ты там? Может, помощь? Кисе стискивал пальцы и говорил, что взял паузу. Что восстанавливается. Лгал. Потому что стыдно было признать, что не справляется. Языковой барьер стал стеной. Он знал только: «Hi. Bye. How are you. I’m fine.» Слишком мало. Никакие бренды, никакая внешность не спасали от того, что он не мог сказать, чего хочет. Тогда он сдался. Но не надолго. Каждое утро, ровно в 10:00, он выходил на пляж с наушниками и планшетом. Учил английский. Слушал подкасты, повторял фразы, записывал слова. Песок жёг спину. Волосы пушились. Ветер сбивал страницы. Но он сидел. До 5 вечера. Каждый день. А потом шёл в магазин, брал еду — спасибо американской культуре, где готовить необязательно, и всё уже разложено по коробкам. Иногда покупал цветы. Иногда — сладости. И возвращался домой. Аомине приезжал около девяти. Уставший. Настолько, что казалось, сам воздух вокруг него спал. Они ели вместе — быстро, коротко. Обсуждали день. Один говорил мало, другой — почти ничего. После — диван, телевизор, усталый взгляд, и сон уже через пять минут. Кисе смотрел, как он спит. Лицо хмурое даже во сне. Он вытягивал руку, касался плеча, будто проверяя: «Ты ещё здесь?» В 4:30 утра вся квартира просыпалась от будильника, как пожарной тревоги. Аомине шёл в душ. Кисе поднимался в 5:00. Медленно, с зевком, с усталостью. Жарил яичницу, варил кофе. Целовал его в щеку, шептал: — Хорошего дня. Удачи. А потом снова оставался один. Секс стал редким, но резким. Аомине приходил вымотанным, но в нём всё ещё бурлило напряжение. Он прижимал Кисе, не всегда нежно, часто — грубо, быстро. 4-5 заходов, без долгих ласк. Он просто изливал всё, что копилось в теле. А потом — отрубался. Кисе терпел. Он понимал. Всё не так, как раньше. Не так, как хотелось бы. Но это — переход, адаптация, переосмысление. Он говорил себе: «Мы справимся. Просто нужно время. Это привыкание. Он не изменился. Он всё ещё любит меня. Просто устал». Недели превращались в месяцы. Майами становился привычным. Солнце — не врагом, а фоном. Океан — не мечтой, а частью дня. Колено болело реже. Язык начал проникать в мозг. Кисе уже мог заказать кофе без паники. Они всё ещё были вместе. Всё ещё держались. И это — уже победа. Спустя 3 месяца Английский язык оказался не таким уж страшным врагом. Он был грубый, быстрый, часто звучал будто в драке, но при этом удивительно логичный. В письме он поддавался легко — строчка за строчкой, аккуратно и даже красиво. Звучание — другое дело. Кисе выбрал себе образец. Он включал любимый сериал, следил за речью одного актёра и повторял за ним. Медленно. Вслух. Тогда он не знал, что тот говорит с британским акцентом. Так Кисе и стал азиатом, говорящим на американских улицах с милым английским выговором, похожим на что-то из Лондона. Прохожие иногда переспрашивали. Он лишь улыбался и говорил: — Sorry, I’m learning. Он запоминал всё. Уличные объявления. Названия блюд. Надписи на упаковках. Слова, произнесённые мимо, выхваченные из потока чужих разговоров. Он делал пометки в телефоне. Завёл блокнот. Вёл список фраз, как будто это были ключи к замку, который нужно открыть. Иногда он задавал вопросы прямо на улице. У кассы, в магазине, на пляже. И если кто-то отвечал — светился от счастья. Если нет — извинялся и уходил. Среди всех главной его учительницей стала соседка. Бэтти. Женщина лет тридцати пяти с густыми рыжими волосами, с маленьким сыном и вечно расстёгнутой рубашкой. Она жила этажом ниже. И часто оставляла свой велосипед в коридоре. Кисе случайно помог ей однажды — и она с тех пор стала всегда улыбаться. — You are so kind. So bright. Like a summer boy.— говорила она, встречая его у лифта. Она называла его “kind soul”, иногда — “sun boy”. Пекла пироги. Передавала их в бумажных коробках с записками на крышке: “Share with your grumpy boy.” Аомине она звала “grumpy kid” — хмурый мальчишка. Но тоже смотрела на него с симпатией. Однажды, в один из спокойных воскресных вечеров, Аомине — собранный, в чистой рубашке, — спустился к ней и, встав перед ней почти по-японски, поклонился. И на довольно чётком английском произнёс: — Thank you for watching him. He’s restless. Она засмеялась. — You’re sweet too, kid. Just tired. Он передал ей конверт с деньгами. Английский больше не казался чужим. Он впитывался, как солнце сквозь кожу. Кисе всё ещё слушал подкасты. Смотрел фильмы с субтитрами. Повторял, как ребёнок. Иногда путал слова. Но не боялся больше. Он умел спросить, понять, ответить. И, как только стал чувствовать себя увереннее, — ему улыбнулась удача. Небольшое агентство, специализирующееся на fashion-кампаниях в Латинской Америке и США, согласилось принять его на пробный контракт. И хоть он по-прежнему был “тот самый азиат”, на этот раз — в центре кадра. Их заинтересовал его стиль. Его пластика, позирование. Кисе впервые за долгое время стоял перед камерой и не чувствовал себя лишним. Он снова начал зарабатывать. Снова мог приносить домой не только коробки с едой, но и самоудовлетворение. Он возвращался с работы с усталостью — но живой. Аомине за него радовался. Не вслух. Но с той особой улыбкой, когда глаза чуть сужаются, а взгляд задерживается дольше, чем нужно. Он целовал его в висок. Иногда брал ладонь и просто держал. Английский давался Аомине тоже быстро. Потому что он слышал его везде. На тренировках. В раздевалке. В отелях. В такси. Переводчик был рядом почти всегда, но он запоминал. Спортивный английский он знал со школы. Потому что баскетбол всегда был американским. Они возвращались домой поздно. Кисе уже не весь день был один. Он мог говорить, мог работать, мог быть собой. Аомине приносил усталость, пот, звон от зала — и всё равно находил силы улыбнуться ему в дверях. По вечерам они сидели рядом на диване. Смотрели старые японские шоу с субтитрами. Пили чай, который Кисе привез из Японии. Делились тем, что поняли за день. И пусть всё вокруг было другим — они всё ещё были собой. В Майами начался большой сезон. Всё, о чём мечтал Дайки — теперь требовало платы. Не в деньгах. Не в эмоциях. Во времени. Он больше не возвращался домой. Клуб выделил ему комнату. Там была кровать, кондиционер, душ и кофе. Там был зал, тренер, шорох мячей по паркету, крик на ухо, повторы бросков по сотне раз. Там был шанс не упустить мечту. И он за неё вцепился. Прошло две недели. Четырнадцать дней — это немного. Но когда ты живёшь под одной крышей с человеком годами, — две недели похожи на забвение. Кисе остался в квартире один. Выходной на целую неделю после плотных съёмок казался сначала наградой. Но теперь — наказанием. Он лежал на диване. Смотрел потолок. Потом сериал. Потом снова потолок. На экране бегали сцены, но они не цеплялись за внимание. Кисе перестал различать голоса героев. Он доел мороженое. Даже то, которое берег “на потом”. Сменил три худи, ни одно не согрело. За окном давно стемнело. А внутри стало как-то пусто. С Дайки не виделись уже давно. И он не отвечал на сообщения — последнее “не прочитано” висело четыре дня. Кисе лежал, обняв подушку. Он сглотнул и набрал его номер. Гудки. Один. Второй. Третий. Сигнал отбоя. Без ответа. Он выдохнул. Открыл чат. Написал коротко: «Позвони, как будет время.» Нажал “отправить”. Поставил телефон экраном вниз. Он знал, как устроен сезон. Знал, что значит нагрузка. Знал, что Дайки выкладывается не ради славы, а потому что иначе не умеет. Но от этого не было легче. Он пошёл в ванную. Зеркало отражало тусклый свет, усталое лицо и глаза, в которых давно не горело солнце. Он сбросил с себя одежду. Зашёл в душ. Горячая вода текла по спине. Он стоял, прислонив лоб к кафелю. Всё внутри сжималось. Не от обиды Не от ревности. Просто от… пустоты. Он закрыл глаза. Попытался представить, что Дайки рядом. Что руки снова обнимают, касаются, держат. Что голос шепчет, как раньше. Он провёл рукой по своему телу. Низ живота дрогнул — и тут же отступил. Он не умел делать это сам. Да и не хотел. С шестнадцати лет его тело откликалось только на Дайки. С тех самых пор, как Аомине впервые забрал у него контроль. С тех пор — он зависел от него. Физически. Душевно. Каждой клеткой. Без него — даже страсть не получалась настоящей. Он чувствовал себя будто сломанной игрушкой. Работает — но не так, как нужно. Он сел на край ванны. Обнял себя за плечи. Тело дрожало — не от холода, а от эмоционального сквозняка. Может, это только фаза. Может, усталость. Может, так надо — переждать, дать пространство, не мешать. Но сейчас он чувствовал себя так, будто больше не нужен. Как будто больше не существует в его мире. Он снова лёг на диван. Укутался пледом. Телефон не светился. Ни звонка, ни «прочитано». Ни слова. Он зажмурился. И, впервые за долгое время, позволил себе тихо всхлипнуть. Телефон дрожал где-то под подушкой. Кисе не проснулся сразу. Он сонно перевернулся, уткнулся лбом в ткань и только на третий звонок вслепую потянулся рукой. Свет от экрана резанул по глазам. «Ао-ччи» Имя на экране будто ударило током. Он поднёс телефон к уху, не успев даже сказать “алло”, только выдохнул: — …мм… я… — Ты спал? — спросил знакомый, глуховатый от усталости голос на том конце. Голос, по которому он скучал, будто по дому. — Только-только. Не беспокойся. Я рад, что ты позвонил, — Кисе приподнялся, поджав ноги под себя. — Я… должен был раньше, — признался Аомине. — Просто завал. — Я понимаю. Всё нормально. Я… просто скучал, — тихо сказал он. На другом конце была тишина. Та самая, что означает у Дайки не пустоту, а чувства, которые он не умеет выразить словами. — Игра будет послезавтра. — сказал Аомине, чуть хрипло. — В семь вечера. Я… Он замолчал. Кисе выждал. Он знал — если не перебивать, Аомине сам соберёт нужные слова. — Я выслал тебе электронный билет. Место — у корта. Чтобы всё видел. Рёта почти рассмеялся. Сглотнул. — Я рад. Ты большой молодец, Ао-ччи. Правда. Он сел ровнее. Даже в груди потеплело. — Береги себя, пожалуйста. Я за тебя волнуюсь. На том конце шорохи. Как будто Аомине сменил положение, сел на край койки или стол. Он всегда двигался, когда становилось неловко от чужой нежности. Но не перебивал. — Устал, — честно сказал он. — Но думаю, ты хотел бы быть там. И я тоже хотел бы, чтобы ты был. Для постороннего — сухо. Для Кисе — почти признание в любви. Он улыбнулся и накрылся пледом. Голос на проводе был лучше любого снотворного. — Я обязательно приду. В своих самых громких шмотках, обещаю. Пусть вся арена ослепнет от моих цветов. — Только не розовые штаны. — Ао-ччи, ну пожалуйста! Ты же любишь, когда я яркий! — Ну. Почти.— сказал он, почти не слышно. Так тихо, будто думал, что звук растворится в ночи. Но Кисе услышал. Каждую запятую этого чувства. Каждую интонацию, которую за эти семь лет научился чувствовать даже сквозь тишину. Они говорили ещё минут тридцать. О еде. О новом соседе, который ходит по ночам в одном полотенце. О пирогах от Бэтти. О том, что в холодильнике завелась какая-то подозрительная коробка, и Кисе боится её открывать. О том, как пахнет зал. О мячах, о новых кроссовках. — Спи, Рё. Уже почти четыре, — тихо сказал Аомине. — А ты? — Ещё поработаю. Но мне было важно услышать тебя. Кисе уснул с улыбкой. Разговор не стёр одиночество, но смягчил его острые края. Он не чувствовал себя забытым. Он чувствовал себя важным. Даже если всего на двадцать минут — но в центре мира Аомине. А электронный билет он пересмотрел дважды. А потом ещё раз. И ещё. И заскринил, как дурак. На всякий случай. Чтобы не забыть, что он нужен. На игру он пришёл пораньше. Кисе стоял в холле, немного мял подол яркой ветровки, как он и обещал. Под ней была черная сетчатая рубашка, чёрные зауженные брюки и белые кеды. Когда пришло время занимать место — сел на своё. У самого корта. Руки дрожали — не от холода, а от нервов. Аомине вывели на площадку с остальными игроками чуть позже. И хотя они были в одинаковой форме, он выделялся — осанкой, походкой, взглядом. Кисе нашёл его глазами почти сразу. Как будто всё вокруг размывалось — а он, один, в фокусе. На доли секунд Дайки будто повернулся в его сторону. Чуть приподнял подбородок, не улыбаясь, но глазами — будто сказал: «Я знаю, что ты здесь». Игра прошла как на одном дыхании. Сначала напряжённо — потом всё быстрее, агрессивнее, яростнее. Аомине задал темп, сделал два мощнейших данка, от которых вся арена вскочила. Кисе визжал. Не как болельщик — как влюблённый идиот. Он аплодировал так сильно, что потом болели ладони. Это был их первый выигранный сезон. Для новичка в НБА — громкий старт. Для двоих из Японии — настоящее чудо. Они ехали домой поздно, в машине Аомине, с опущенными окнами. Ветер играл с его волосами. Кисе болтал без умолку, возбуждённый, как будто сам отыграл весь матч. А Аомине сидел за рулём, краем губ улыбался, и молча клал ладонь на бедро Рёты, сжимал пальцами, не отрывая взгляда от дороги. Влетели в квартиру как будто в кино. Целоваться начали, едва закрылась дверь. Обнимались, срывали одежду, всё было нежно, жадно, без остановки. Кисе шептал, целовал его лицо, тянулся, будто боялся, что всё это закончится во сне. — Ты мой герой. Мой Ао-ччи. Самый лучший, самый красивый, самый сильный. — Ты… мой, — только и выдохнул Аомине, прижимая его к себе всем телом. Они забыли закрыть окно в спальне. Горячие, потные, сквозняк был незаметен. Аомине вырубился почти сразу, раскинувшись, тяжело дыша, как после сражения. А Кисе лежал, глядя в потолок и улыбаясь. Утром Кисе не мог встать. К горлу прилипло, как клей. Ломота в спине, глаза слезились, дрожь. Дайки собирался на утреннюю тренировку. — Ты как? — спросил он, натягивая майку. — Нормально… — соврал Кисе. — Наверное, просто устал. Аомине поцеловал его в макушку, оставив лёгкий след. — Я три дня и домой. Две недели перерыва. Мы оторвёмся, клянусь. Кисе кивнул. Улыбнулся. Он умел быть мужественным, когда дело касалось Дайки. На второй день стало хуже. Жар бил волнами. Таблетки сбивали температуру лишь ненадолго. Тело будто обожгло изнутри. Нос не дышал. Голос сорвался. Он всё равно писал Аомине: “Всё ок. Пью чай и смотрю Netflix.” А сам лежал, сжимая простыню, пока по позвоночнику бежали судороги. На третий день он не смог встать вовсе. Температура — 40.2. Он дрожал, как лист на ветру. Губы пересохли, лоб был мокрым от пота, в ушах звенело. Аомине приехал вечером. Дверь была не заперта. Кисе лежал на боку, свернувшись. Лицо багровое, губы дрожащие. — Чёрт, Рёта… Он сорвался с места. Потрогал лоб — палец едва не обжёгся. Тело горело, как печь. — Ты чего мне не сказал? Ты придурок? — голос дрожал от злости. Кисе выдохнул слабо. — …ты… хотел закончить сезон. Не хотел мешать… прости… Скорая. Срочно. Аомине не помнил, как одевал его, как нес вниз, как кричал в трубку. Всё было в рваных кадрах. В больнице врач только бросил взгляд на показания и выдал резко: — Судороги, обезвоживание, возможный воспалительный процесс. Срочно под капельницу. — Он будет в порядке? — спросил Аомине, сжав кулаки. — Если вовремя не свалится ещё одно осложнение — да. Но вы опоздали минимум на сутки. Дайки остался рядом. Уже не как игрок — как виноватый любовник, как испуганный ребёнок. Он не ушёл на ночь домой. Не ел. Не отвечал на звонки. Он просто сидел рядом, гладя ледяной рукой по спине Рёты, снова и снова шепча: — Я не должен был тебя кидать. А Кисе, даже сквозь жар, шептал: — Ты выиграл и всё доделал. Это главное. — Нет. Главный — ты. Он впервые это сказал. Громко. Без сдержек. И будто вместе с этим температура начала падать. Не от лекарств. От того, что Кисе знал теперь наверняка — его не забыли. Не променяли. Любят. Так, что возвращаются. Даже в самое пекло. Эти две недели проходили идеально. Как будто жизнь наконец выровнялась. Как будто награда за всё. Аомине взял отпуск и старался быть рядом. Не 24/7, но чаще, чем за всё это время. Он ездил с Кисе на съёмки, молча сидел сбоку с телефоном, не снимая тёмных очков. Загорелый, с кепкой, в спортивной кофте — сойдёт за американца. Пока рот не откроет. Кисе позировал красиво. Он всегда был красивым — но сейчас был другой. Собранный, грациозный, немного грустный — и оттого особенно фотогеничный. Он знал, как встать, как улыбнуться, как повернуть плечи. И каждый раз после щелчка камеры — искал глазами, сидит ли там, в углу, его Ао-ччи. Аомине жевал жвачку, хмурился, залипал в телефон, но Кисе всё равно знал: он смотрит. Пусть и через очки. Иногда Аомине злился. Понимал, что начал встречаться с ним поначалу из-за внешности. Красивый, ласковый, шумный. Сначала раздражал, потом цеплял. Кисе тянул его — как щенок тянет за штанину, — а потом вдруг обнял крепко, и оказалось, что без этого прикосновения дышать уже не так просто. В 16 лет много не нужно: чтобы было красиво, тепло и без лишних слов. А Кисе всё это давал. С горкой. Заворачивал свою любовь в банты, обнимал до боли в груди, говорил: « Дайччи, я тебя люблю. И ты ведь меня? Я так скучаю. Приходи скорее…» Аомине не отвечал тем же. Мог закатить глаза и буркнуть: — Нравишься. Успокойся уже. Это не одно и то же. И Кисе знал. Но терпел. Потому что считал: Аомине всё равно любит, просто по-своему. Молчаливее. Упрямее. Глубже. Аомине и правда понял это не сразу. До 20 лет не мог точно сказать, что за чувство внутри. Не влюблённость, не страсть. Не просто скука. Просто Кисе не уходил. Не надоедал. Не ломался. Аомине мог быть злым, резким, раздражённым. А он просто приходил, гладил по волосам, клал ладонь на шею — и ничего не просил. Только был. А ещё он был красив. Объективно. Бессовестно. Сладкий, как сироп, высокий и стройный, с глазами, будто раствор из солнца и меда. И Дайки, бывает, втихую жалел других. Потому что никто не посмотрит на них так, как Кисе. Всё тело у него будто создано для любви. Он не был женственным. Просто научился быть честным. Говорить, когда хочет. Целовать, когда тянет. Принимать Аомине — разным. Всегда. Расслабленного. Раздражённого. Нетерпеливого. Молчаливого. Грубого. Нежного. Он ни разу не отказал. Не потому что боялся — потому что доверял. Каждое прикосновение было не о похоти, а о том, как сильно он нужен. Первый раз был… странный. Неловкий. Долгий. Аомине копошился, сбивался. Пытался не причинить боль. И всё равно капли крови на простыне сказали — не вышло. Кисе не рыдал. Но по щекам все равно пошли дорожки. Он отвернулся и долго смотрел в стену. А потом сказал, тихо: — Я всё равно люблю тебя, Дайччи. Всё хорошо. Продолжай. Сейчас всё иначе. Они знают, как друг друга довести до дрожи. До белого света в голове, до того самого взгляда после — когда мир расплывается, и остаётся только двое. Они научились. И в этом тоже была любовь. Может, не та, что в романах. Но настоящая. В один из вечеров, лежа после съёмок. Кисе прижался лбом к его ключице и выдохнул: — Я всё ещё иногда жду, что ты просто так скажешь, что любишь меня. Аомине моргнул. — Это так важно? Кисе не ответил сразу. Потом пожал плечами: — Не так, чтобы прям жизненно. Но всё равно… приятно. Аомине отвернулся к окну. Смотрел в темноту. А потом, почти не слышно, выдохнул: — Я тебя люблю. Кисе замер. А потом тихо, очень по-детски, прошептал: — Спасибо. — … — Ты правда сейчас это сказал? — Больше не повторю, не обольщайся, — буркнул Аомине, но обнял его крепче. И в ту ночь они не занимались сексом. Просто лежали. Дышали в унисон. Как два человека, которые всё же нашли друг друга. В их общие выходные Аомине спал долго. До обеда. Спал с открытым ртом, уткнувшись лбом в подушку, иногда ворочаясь и тихо вздыхая, будто догонял всё недоспанное за неделю. Солнце пробивалось через шторы, а утренний ветер с океана, солёный и тёплый, лениво шевелил занавески. Кисе не будил его. Сначала. Он считал, что, может, иногда стоит просто дать человеку поваляться. Пусть отдохнёт. Пусть поспит. А потом — потом уже шли в бой подушки. — Вставай! Обед уже! — сначала мягко, потом с накатом. Аомине ворчал. Бубнил как старый дед. Морщил нос. Пинал его ногой. Иногда тянул за одеяло, укутывался с головой, иногда бросал подушку в ответ. Кисе всё это обожал. Ему нравилось слушать хриплый, севший утренний голос Дайки, наблюдать, как тот встаёт, взъерошенный, полуслепой, волосы в разные стороны, футболка наперекосяк. Нравилось, как тот всё равно садился за стол. Как грыз хлеб, жмурясь от солнца. Как пил кофе, облокотившись на стул. Как ворчал: — Ты ж меня в прошлый выходной тоже разбудил… Это уже система, Рёта… А Кисе только улыбался. Потому что в такие дни — было по-настоящему хорошо. Он любил, как Аомине заботится. Не словами. А действиями. Как несет его сумку со съёмок. Как берёт тяжёлые пакеты из супермаркета. Как однажды, когда Кисе подвернул щиколотку на пляже, просто взял его на руки и понёс. — Ты, конечно, не перышко, — бурчал он, — но ничего, дотащу. И дотащил. До самой квартиры. А идти было далеко. Он любил Аомине в страсти. Любил, как тот теряет терпение, как не церемонится, как прижимает так, будто хочет раствориться в нём. Любил, что он не привередлив — ел всё, что Кисе готовил. Мог хвалить, мог промолчать, но всё съедал до последней крошки. Он любил его тело. Рельефное, натренированное, поджарое и сильное. Любил его нацеленность. Волю к победе, упорство, бешеную концентрацию. Дайки был гением. Талантище с большой буквы. Любить такого человека — не трудно. Кисе обожал, как тот горит на площадке. Этот свет, этот азарт — был заразительным. Он любил его молчаливую доброту. Любил, как Дайки гладил его по голове длинными загорелыми пальцами. Как позволял залезть на себя и устроиться поудобнее. Как ворчал, но хлопал по спине, убаюкивая. — Спи уже. Он любил его запах. Тот самый парфюм, который сам ему подарил три года назад. Аомине не из переменчивых. Он может жить с одним и тем же ароматом хоть десять лет. Запах не надоедал. Он пахнул домом. Он любил, когда Аомине хмурит брови. И когда спит — и морщина между ними разглаживается. Любил его упрямство. И как он первый делал шаг к примирению, даже если Кисе истерил до слёз. Любил всё. И да, он знал, что Дайки не идеален. Не всегда говорит “люблю”. Не всегда звонит вовремя. Иногда слишком молчит, иногда слишком бурный. Но всё равно… Он — его человек. И его любовь. В это утро, когда Аомине, наконец, встал, зевнул и потянулся, Кисе стоял на кухне, нарезал фрукты. Аомине подошёл сзади, обнял за талию, положил подбородок на плечо и сказал, прикрывая глаза: — С тобой жить невыносимо. Но без тебя ещё хуже. Кисе тихо засмеялся. И вот в такие моменты ему не нужно было никаких «люблю». ____ Сменив через полгода квартиру на виллу возле океана, Аомине впервые почувствовал, что почти добился всего, чего хотел. Не просто квартира — а дом с бассейном. Огромные окна в пол. Гармония с видом. Тишина по ночам. Собственный выход к пляжу. Простор. Воздух. Свобода. Он стоял на тёплом каменном бортике у бассейна и смотрел, как Кисе, в любимых шортах, опустил ноги в воду и слегка вздрагивал от прохлады. Аомине подошёл ближе. Подтянул Кисе к себе за талию. Шлёпнул по заднице. — Ты придурок, знаешь? — сказал он с усмешкой. Рёта обернулся с очень выразительным хмурым взглядом. Тот самый, когда он уже злится, но пока ещё не решил, как именно будет мстить. И всё равно — когда Аомине обнял его, а потом, без предупреждения, упал вместе с ним в бассейн, он только успел коротко взвизгнуть, плеск воды оглушил, и всё стало мокрым. — Ты что, совсем идиот?! — Кисе с трудом выбрался на бортик. — Вода как из-под льда, у меня всё сократилось!! Он сидел, обхватив себя руками, мокрый с головы до пят, волосы в лицо, шорты прилипли к коже, и свирепо смотрел на Аомине, который беззаботно плыл в его сторону. — Мы вполне могли пострадать, — процедил Рёта. — Там лестница, между прочим. — Я всё рассчитал, — пожал плечами Аомине. Он поднырнул, всплыл прямо между ног Кисе, обхватил его за бёдра и прижался щекой к внутренней стороне бедра. — Ты дурак, Дай-ччи. Аомине поднял голову, поцеловал его в живот, затем — в шею. А потом резко потянулся к соску и нежно прикусил. — А ты красивый, когда злишься. Кисе дёрнулся, вздохнул, и сдался почти сразу. Вилла была правильным решением. Солнце здесь вставало мягко — нежными бликами по потолку. На завтрак — свежие фрукты, кофе, и иногда блины, если у кого-то из них случался внезапный приступ “домашности”. Кисе делал растяжку на террасе под утренним солнцем, Аомине иногда подходил сзади и целовал в затылок. Потом они ехали кто куда: один — на тренировку, второй — на съёмку или учёбу. А вечерами — возвращались к тишине. Бассейн блистал под огнями. Вино в бокалах. Лёгкая музыка на фоне. Но сейчас всё было куда живее. Аомине вытащил Кисе обратно в воду, и они плескались, как дети. Смеялись. Лапали друг друга. Рёта пытался утопить Аомине, а тот в ответ ловил его за талию и крутил, как мяч. Брызги, вопли, глупый смех. Потом — тишина. Они плавали рядом. Дышали в такт. Дайки смотрел на Кисе с каким-то странным теплом в глазах. — Ты знал, что на девчонку иногда похож? — …что? — Я серьезно. Заводишь нереально. Кисе уставился на него: — Ты… идиот? Аомине оскалился. Потом толкнул его под воду. А Кисе нырнул с головой — и потянул его за собой. Позже, уже вытершись насухо и лёжа на шезлонгах, Кисе потянулся к Аомине. — Эй… а мы счастливы? Аомине посмотрел в небо, потом на него, и сказал спокойно: — Ну, ты орёшь, я ворчу. Мы мокрые, полуголые, на вилле у океана. Похоже, да. Кисе улыбнулся. И повернулся к нему ближе. — Вот я точно счастлив, — прошептал он. И этого было достаточно.