тепло принятый

звонок в дверь как крик в души. дождь на ночной улице льёт, сильнее чем из ведра, заставляя промокнуть до костей и пожелать содрать с себя кожу, воткнуть прищепки, повеситься сушится, что бы всё развивалось на ветру, щекотало вывернутую наружу оболочку. дверь открывается лишь на маленькую щёлочку, но видя знакомый силуэт сразу же принимающе распахивается. пару секунд оба стоят в недоумении, один мечтает выколоть себе глаза и подарить возлюбленному, другой не понимает что происходит, смотрит в недоумении, осторожно, что бы не спугнуть. – я пришёл сказать... - он медленно обхватил кистями оба предплечья, будто в готовности прямо сейчас оторвать себе руки по самое их начало. - знаешь.. ёшка.. фраза никогда не будет рассказана до конца. после ещё пяти секунд запинки, оторвать хотелось и язык. он же не нужен, раз ты не умеешь говорить. можно повесить его сушиться, рядом с кожей, от всех сказаны себе самому слов. на душе становилось тяжелее и тяжелее, громче чем наковальня, которая будто всё ещё была на плечах. восемь. девять. десять. дверь не по планам закрылась, но, ё не оставил намокшего посреди ночи на съедение самого себя. он толком не понимал, что значит этот вид, что значит дождь, выброшенные слова, просто позволил яори зайти внутрь, в тепло и уют. не смотря на всю воду что стекала с него, обнял, обругал. — куда же ты в такую погоду идёшь, совсем не смыслишь? - оно не звучало по больному, наоборот лечило, клеило пластыри на уже расходящееся от трещин в некоторых местах мясо. объятия не прекращались. одиннадцать. двенадцать. тринадцать. но должны были, ещё давно. руки яори сзади, неуверенно стоят на спине другого. казалось будто царапают его, больно, сильно, глубоко. как когти беспомощного хищника, но жертва не вопит о пощаде, не просит помощи. почему ей нравится это? на другой спине, родные руки, казались очень близкими, ухоженными, и как бы не давили на неё, поцарапать ни за что не могли. мясо кажись медленно съезжала с костей, не от влаги, а от близости. приятной, помогающей. ответа не послышалось, языка больше нет. — боже ж ты мой. разуйся пока. - пока. вода заразна, но у ёшки получается выйти сухим, каждый раз. всё мокрое для него легко заменить на чистое и сухое. в таком случае, и яори можно легко подменить, на что то лучшее. не заразное, не умоляющее. но убежавший в даль к гардеробной каморке всегда отрицал это. обещал, говорил, прославлял. яо стоял, не в силах думать. в его глазах было лишь два пути, которые подсвечивались как подсказка в игре. сохраниться и зайти, либо выйти без сохранения, продолжить путь, так и не сказав что надо. тело не слушается, одна половина начала стягивать с себя намертво промокшую обувь, другая рванулась к выходу. хочется оторвать две непослушные ноги, спрятать в лесу ещё темнее. рвать их до последнего, не жалея и не любя. любить будет другой, а доверять этой любви или нет - уже личный выбор. четырнадцать. пятнадцать. шестнадцать. ёшка вернулся держа в руках сушилку, к сожалению, только для обуви. ничего другого она не высушит, лишь подарит оболочку. глаза больше не видят, но очень хорошо чувствуют. приближение, помощь. сам того не зная, чернушный выбрал сохраниться и зайти. больше нельзя доверять себе выбор чего либо, нельзя доверять себе вообще нигде. без языка - он не мог договариваться с остальными, без глаз - не мог рассмотреть всю ситуацию, даже со своей стороны, без кожи - каждая секунда наполнена физической болью. но уши он не хотел отдавать, ни за какое спокойствие. не хотел расставаться с голосом который вечно крутиться вокруг него и пытается помочь. со стороны целых глаз ё, он всё ещё не понимал что происходит. щёлкал рядом с пустыми глазницами, пытался привлечь внимание взаимодействием, держал за руку. всё это было лишь слышно и чувствовалось нежными прикосновениями на почти раздробленных костях. — ну чего ты.. - не чувствует. - не знаю - пролетел отрывок мыслей, захотелось вскрыть черепную коробку и вырвать мозг, в слепую отрывая его от всех проводов, соединяющих это с телом. кажись, с неправильным телом. мозг не помогал, он наблюдал со стороны и не желал принимать в этом бессмысленном бое участие. раз уж он и это не знает, не может ответить на вопрос, зачем он здесь? только весу прибавляет. взгляд смотрит в низ, но сам того не ощущая поднимается на верх, смотря к переживающему в глаза. глазницы начинают шипеть, болеть и боятся, но самих глазных яблок не чувствуют, поэтому не могут контролировать. обеспокоенный силуэт издаёт громкий и глубокий вдох, выдох. ничего больше не говорит, ничего не спрашивает. царапает этим. видимо пришла пора заменить то, что вечно мокрое. рука ведёт куда то, знакомая квартира, уже роднее своей, тёмной и не принимающей, как кабинет врача. неприятный запах вычишеных до блеска инструментов, что медленно режут кожу, эпидермис, дерму, жир. хочется не чувствовать их вонь, использовать что бы отрезать себе нос, разломать его в дребезги, пока кровь будет лить водопадом от туда. семнадцать. восемнадцать. девятнадцать. мягкий диван, родные руки. на спине, плечах, в волосах. везде что осталось и где не стыдно, лишь бы оказать опору вместо отвалившихся ног, висящих согнутыми в коленях, рядом со всем остальным что промокло. медленные движения, лишь бы не напугать, не заставить отсечь себе ещё что то. на слова ёшка тратиться не собирается, слишком дешёвое наслаждение для него, он не знает, что яори не может ни увидеть, ни сказать, ни учуять. только слух и чувства. надо попросить сказать что то, никогда не нужно стесняться просить о поддержке. - цитировались слова ближнего в голове, но лишь обрывками памяти, своих мыслей не было. они сгнили заживо, вместе с органом. голова наклонилась, всматриваясь в чужое лицо, желая увидеть в нём то, чего сейчас не найти. оба делали вид что понимают что происходит, не подавали и единого слуха о своей растерянности. — всё нормально, я в любом случае здесь и никуда не уйду. - немо кричавшие просьбы были услышаны, вот бы он говорил больше, повторял из раза в раз, пока не захочется отсечь уши и довольствоваться тем что осталось в памяти, отрывками успокаивающих фраз, пытающихся прокричать это так - что бы человек рядом точно услышал. если порыться в глазах, можно найти ужасный страх. страх за того кого любишь. желание защитить, сказать, помочь. всё это - только желание и мечта, никто не знает как воспроизвести это так, что бы последний услышал именно то, что ему доносят. поглаживания не останавливались ни на секунду, и не должны были. яори не мог почувствовать что он обнимает кого то в ответ, рук больше нет, но всем тем что осталось, он пытался почувствовать это, дать хоть что-то в замен, а не только забирать. всё снова намокло, и лишь виновник всего этого потихоньку начал высушиваться. он не был под водой, всё это время вода была на нём, и он не мог её попросту прогнать. приходилось жить с этим, питаться ей. двадцать. двадцать один. двадцать два. разбитые кем то часы тикали, можно было услышать что их тут не одна штука. с тех времён когда яори мог видеть, он запомнил что у ёшки дома настенные часы, будильник, и с кукушкой. сразу же после упоминание той, она громко, мерзко и противно запела. уши были оторваны. улетели в коробку к остальным ненужным частям, что не доставляли никакого счастья и комфорта. больше нельзя было расслышать точные фразы. какие то отдельные, вырванные из контекста слова, непонятные звуки, мычание, крики. осталось только одно, ощущение рук на себе. убрать его будет последним этапом. сильным, смелым, но слабым и для трусов. для ё, яори сидел целым, с пустотой в глазах, немым языком, обнимал его в ответ, сидел рядом и слушал, его от времени к времени спущенные с языка фразы, обещания. все они были сплошной правдой, несли в себе лишь желание помочь. отпускать его никак нельзя было. отсчёт всё быстрее тикал дальше. двадцать три. двадцать четыре. двадцать пять. в голове играла неприятная музыка, будто кто то неприятно скребся, звуки переживания, тревоги, прерывистого дыхания. все они очень напрягали, не помогали, только дальше отталкивали от правды. весёлая пластинка, которая после прихода яори начала шептать всё себе под нос, а не играть громко и уверенно, давно закончилась, оставила всё себе и не поделилась. но с другой стороны можно было чувствовать, как дыхание пустого становится всё более и более спокойным, отходя от того, с чем и кем встретился шестой изначально. быстрее. двадцать шесть. двадцать семь. двадцать восемь. цветки зажались в уголке, весь мир говорил шёпотом. возлюбленный тоже перешёл на него, от чего его совсем перестали слышать. даже отрывки слов больше не протягивались, лишь где то внутри, уже услышанные фразы повторялись всё больше и больше. - всё нормально, я в любом случае здесь и никуда не уйду - не уйдёт. двадцать девять. тридцать. тридцать один. конец близок, но на счёт конца, оба спорили. - конец - это никогда не конец - как в тему донеслась ещё одна запомнившаяся фраза. конец - это всегда новое начало. тридцать два. глубокий вздох. свет. сначало вернулись кожа, мясо. затем, всё лицо, конечности, но самое последнее и желанное - уши.