playing with conscience.

– Ты сам взывал меня к себе, Тилл. Почему теперь отталкиваешь? Смерть редко означала тишину. Она оставляла после себя эхо. Всех неслучившихся диалогов, всех несказанных слов, всех недопетых строк в песне, посвященной конкретному человеку, всех жестов, которые вроде рвались наружу, но погибали в клетке, задыхаясь. Эхо голосов, что теперь превратились в один хор вины, а он, в свою очередь, принимал облик чужих пальцев на шее; ветвей с шипами, оплетающих сердце: каждое его биение – боль. Каждая минута существования — хруст костей под весом сожаления. Смерть оставляла после себя вечное присутствие. Она как кровь, что не отмывалась с ладоней. Вечное пятно, выжженное клеймо. Алый просачивался сквозь белую одежду, как акварель, капли падали на пол, образуя узор венков. Тревожно и липко. Пот сейчас кажется проклятым дождем. — Не отводи взгляд. – Невозможно бы все равно. Иван сбросил накидку с ядовитой улыбкой. — Смотри же. Что ты со мной сделал. Хотел показать последствия чужого страха, хотел показать кровоточащие раны — его руки рвали одежду в местах, где когда-то проходили пули. Тилл тут же накрыл их своими, пытаясь остановить реку скорби, но на руках отпечаталась клеймом противная влага. Страшно. Горечь потери в тот день касалась носков его обуви, рука так и не дотянулась тогда, зато погрязла сейчас. С лихвой достаточно. — Стой.. Сейчас.. я.. — Мне больно. – глубокий голос не столько в голове, сколько в самом понятии «жизнь». Сохранил свою мощь. Теперь, когда было желание кричать, позволить чувствам-палачам быть посланными хотя бы в скромное никуда, Тилл не мог. Ему поток слов остановил ледяной поцелуй, Иван брал жадно, а его руки – воплощение кроткой редкой нежности, которая все таилась под тысячью замков, и жестокости, что господствовала. Кажется, на стенах появились тени. Жуткие, упоротые, копии тех уродов на зрительских местах, с их животными воплями радости и восторга чужой погибели. Среди них высокая фигура, с тяжелой рукой, безумным нравом. — Я тебя ненавижу. Ненавидит, презирает, осуждает в судную ночь и карает, как острота мощи Немезиды. Вот бы сделать шаг назад, но тело не слушается, оно тяжелое и непокорное, лишь падает в сумасшедшей панике да поближе к стене, словно та — убежище. Но разве от галлюцинации убежишь? Она паразит, она вползла в сознание, как опасный газ, как навязчивость воплоти. Она – источник бардака в мыслях, садится напротив на корточки с издевательской улыбкой и взглядом, полного «скажи мне, что не успел и я вновь не позволю тебе.» Чувство, что кто-то ползет по руке, такое маленькое, но не безобидное, не прогоняемое, обвивающее запястье, талию, ногу. Шло только струн скрипое молчание, а Тиллу это послужило толчком спрятать лицо в ладонях, но оставить щель для глаз. Так надо. Необходимо жизненно держать его в поле зрения, вдруг уйдет, вдруг снова не успеется урониться с губ заветное. Иван со смешком прижался губами к его виску не поцелуем, а обычным желанием чувствовать жар. Собственного тепла мало, да что там мало, его нет вовсе. Ему нужно яркое пламя. Недостаток заполнит прикосновениями, для него контакт будет зваться сладостью, патокой, а для испуганного комка – железной девой. Так реально. — Опять прячешься... Тебе в детстве мало было? — Иван шепчет в самое ухо, губами касаясь раковины, а пальцы-щипцы уже нащупывали пульс, играли на выученных слабых местах с мастерством виртуоза. — Так много не успел и все из-за своих пряток и беготни. Тилл не мог сомкнуть век, словно оказаться в темноте страшнее, чем видеть перед собой.. кого? Галлюцинацию? Вину, имевшую черты человека, кого слишком любил, а признал поздно? Он чувствовал, как прикосновение обжигало, заставляло вжиматься в твердость стены за спиной: Иван переплел их пальцы в колющей хватке, прижимал ладонь Тилла к своей щеке. Смотреть тоже было больно. Но он не лучше Ивана, сам страдает извращенностью души –ему облегчение Иван рядом. Рядом. Рядом. Почти живой. — Я так счастлив... — Прекрати. Просто закрой рот, ничего не говори. — Пытался отдернуть и закончилось все провалом. — ...Что готов разрыдаться. И, знаешь, я никогда не был против сгореть в чувствах, если это означало твой огонь, твои искры, твой свет, что я смел называть моим. Но ты ведь не такой. Ты скорее дашь мне замерзнуть, чем позволишь прикоснуться. Смешок. — Я прав? Холод мертвеца — а можно его так назвать? какой же он мертвый, если он — это всë. везде. — проскользил под футболку, надавливал на родинки, провожал линию позвоночника. Голос не унимался. — Ну же, не молчи. Слева что-то упало, тяжелое и неподъемное, будто придавили силой неба, но обернувшись, Тилл закрывает себе рот, чтобы побороть приступ рвоты и сгибается пополам. Иван лежит там, с озером темной печали под собой, ее хватит, чтобы утопить обоих. Но утонул только один. Его бездыханное тело — символ утекающего времени-песка. Но отдавать тому Ивану все свое внимание ныне наказуемое. Больная фантазия, стоящая здесь, напротив, должна быть приоритетом. Должна занимать все мысли. Сильная рука сжимает израненную шею, до конца не зажившую, ногтями оставляет полумесяцы. И больше. «И» Вдох. Выдох. Тилл морщится от боли, но позволяет царапинам огнем пометить его кожу. «В» Тилл помнит тяжесть в груди, красное небо, подобное языкам пламени, как простое решение вернуться стоило ему всего, как он спрятал от другого ранимый взгляд и убежал, гонимый собственной хрупкостью. Сейчас же на его шее идет линия за линией: «А». Болезненно последние штрихи. «Н». Капает кровь, вместо слез, те уже не идут, сил нет. Иван улыбается, смотрит на свое кровавое имя, как на творение, вышедшее из-под кисти Да Винчи. Но его ли это творение? Не Тилл ли полулежа ранит себя в припадке, пока на языке только одно имя? Без осознания, что пытается расцвести на коже? –Скажи, что я был нужен тебе. Скажи, что был дорог. Пожалуйста. Умоляет, без требования. Только мольба в своей уродливой открытости. Последнее слово отдается криком, тысячью звуков, заставляя голову принять роль жертвы всего мира. Ответ дать невмочь, зато слышит чужой смех. И острое: –Жалкий.