Используется

Стол громоздкий и неудобный, покрытый свежим слоем лака, отпечатывающимся на щеке бледно-грязным пятном. Его ножки скрипят от не предусмотренной нагрузки, пошатываются под десятками килограммов костей и мяса, составляющих людское тело, но упорно удерживают конструкцию на месте, словно титан, подпирающий небо широкими плечами. Акутагава выдыхает на тёмное дерево столешницы, игнорируя вонзающиеся в поясницу пальцы. Поверхность стола неровная, несмотря на попытки прикрыть изъяны полировкой. Его взгляд цепляется за выбоину от пули, проходится по царапине, оставленной его собственными ногтями, и скользит к небольшой горке бортика, выкрашенного в серебристый цвет. Странное сочетание, так и кричащее об отсутствии вкуса. Коё-сан не оценила бы. — Эти ублюдки сильно нас потрепали. Он словно наяву видит, как губы Чуи-сана искривляются в недовольстве, как обычно расслабленное в уверенности лицо прорезают морщины злости, а у рта собираются жестокие складки. Чужие руки привычно расстёгивают ремень, задевая невольно втянутый живот. По коже бежит леденящий холод девятого круга ада. Часы на стене тикают негромко, будто опасаются добавить свой звук к шуршанию одежды и резкому дыханию, заполнявшему приёмную комнату. Акутагава думает, что им не помешала бы кукушка. Маленькая деревянная фигурка, взиравшая бы на происходящее с безразличием неодушевлённого предмета, но способная, в нужный момент, разорвать тягучее ожидание механическим криком. — Одарённого наняли, суки. Эта сволочь пол отряда скосила. Штаны падают на пол вместе с нижним бельём. Половые органы покрываются мурашками, съёживаются от соприкосновения со стылым воздухом закрытого помещения, но вскоре оживают от грубого касания искусственной кожи перчаток, от рваных, немного болезненных движений. Чуя-сан всегда заботился о том, чтобы и он получил удовольствие. Хотя бы физическое. Акутагава прикрывает глаза, позволяя себе погрузиться в спасительную черноту обратной стороны век. Надолго так остаться не получается, потому что на ягодицы льётся вязкая смазка, а в груди собирается жар калёного гвоздя, вбитого в лёгкие по самую головку. — Можешь поверить? Босс ещё и приказал его в живых оставить! Эту тварь, которая наших товарищей в могилу отправила! В него входят резко, заставляя органы замереть от кратковременной боли. Но тело привыкло к подобному обращению, и через пару секунд сердце возобновляет ток крови по судорожно сокращающимся сосудам. Когда это началось? Когда он по наивности молодости ответил на поцелуй Дазай-сана, желая заполучить хоть какое-то внимание наставника? Когда позволил парню, которого до этого видел лишь издалека, прижать его к стене и вскружить голову напористыми ласками? Когда не отказал, несмотря на отвращение к тому безразличию, с которым эти двое использовали его тело? Чуя-сан продолжает ругаться, вбиваясь в него с силой отбойного молотка, умело направленного в наиболее уязвимую точку. Стол трясётся, будто асфальт под ногами во время землетрясения, грозясь унести их с собой на пол. Дазай-сан никогда не был таким эмоциональным во время секса. Он словно исследовал реакцию Акутагавы на собственные действия, препарируя взглядом каждое изменение в выражении его лица. Чуя-сан всегда спешил. И нередко эта спешка оборачивалась мучениями и стыдом, страхом, что кто-нибудь их увидит и поймёт, насколько Акутагава слаб. Насколько он жалок в своей покорности, недостойный не то что признания, но даже звания оружия, острого клинка мафии, способного избавиться от любой угрозы. — Это просто забава, — сказал Дазай-сан в первый раз, медленно стягивая плащ с его плеч. — Способ раскрасить этот скучный серый мир парой красок. Акутагава ненавидел эти слова всей своей потрёпанной душой. "Забава" оказалась всего лишь частью гнили, пронизывавшей окружающий мир, маленькой грязной тайной, запах которой, казалось, можно было почуять за несколько кварталов. Неудивительно, что вскоре на него вышло другое чудовище, порождённое скрываемой мафией тьмой. — Ты... хах... сегодня какой-то тихий. Чуя-сан останавливается на половине движения, оглаживает ладонями оголённые бока, практически любовно сжимая пальцами слегка обвисшую кожу. Какими бы жестокими ни были постоянные тренировки, тело Акутагавы продолжало оставаться мягким, будто пустой мешок. Жест — издевательство, насмешка над чистотой высокого чувства, но такое ему и положено. Такое он заслужил безмолвным повиновением, побудившим его раскрыть рот и издать стон, обратившийся в протяжный сип из-за сорванного горла. — Простыл? Не напрягайся, я и без твоего голоса прекрасно всё чувствую. Имитация заботы только подливает дёгтя в переполненную бочку презрения: к себе, к наставнику, к оставшемуся рядом мучителю, продолжавшему терзать его вспышками фальшивой доброты. Он стискивает руки в кулаки, поджимает губы, удерживая крышку на истекающем тёмным веществом сосуде. Просторы дырявых улиц сменились надёжными стенами организации, но свободы в них оказалось гораздо меньше, чем под равнодушным небом. Толчки возобновляются. Желеобразный мозг бьётся о черепную коробку с каждым сотрясением своего безвольного контейнера. Мерное тиканье часов осиным жалом ввинчивается в уши. Чуя-сан присоединился к "забавам" с подачи Дазай-сана и пристрастился сильнее быстро утратившего интерес наставника. Может, потому что его хватало минут на пять, без прелюдий и методически выверенных ласк, которыми Дазай-сан растягивал соитие до получаса. Может, потому что Акутагава оказался достаточно удобным, чтобы от него отказываться. Не важно. Причина не изменит итога, не избавит его от цепей, крепко удерживаемых облачённой в чёрное рукой. Не заставит полюбить, даже если смирение обещало спасение от неприглядной реальности. Длинная стрелка вскарабкивается до единицы. Внезапная тяжесть прижимает его к столешнице, а нос заполняет ароматом дорогого одеколона, перебиваемого вонью пороха и кислыми нотками выступившего от активности пота. По внутренней стороне бёдер комками спадает студенистая масса. — Чёрт... не знаю, что бы я без тебя делал. С влажным хлюпаньем половой орган покидает тело, одаривая его облегчающим чувством не-заполненности. Акутагава дожидается, пока груз скатится с него в сторону, и аккуратно приподнимается на подрагивающих руках; лицо — маска отрешённости, призванная скрыть бултыхающееся в границах перетянутой невидимой леской груди болото. Он рефлекторно стирает с ягодиц остатки белёсой жидкости и заученно-брезгливо отряхивает запятнанную ладонь. Стоит одеться, пока в запертую дверь не начали ломиться потерявшие их шестёрки. Чуя-сан достаёт сигарету и поджигает фитиль от колеблющегося пламени зажигалки, уже застёгнутый по всем правилам редко соблюдаемого приличия. Его расслабленный взгляд змеится по открытым участкам кожи, оставляя фантомные следы, которые не сотрут ни часы в ванной, ни недели без его внимания. — Без одежды тебе идёт больше. Акутагава пропускает нежеланный "комплимент" мимо ушей и наклоняется за брюками, лежащими у его ног безобразной тряпкой. К горлу подступают останки переваренного обеда.

***

Свет не любит тьму. Тьма липнет к свету. Дазай-сан — вихор на вихре, безобидная небрежность и острые зубы за обезличенной улыбкой. Бежевый плащ колышется на ветру обманчиво-белым флагом, укрывая за непроницаемой тканью никуда не девшуюся черноту. Акутагава тянет губы в усмешке, нарочито дерзкой, не позволительной для послушного ученика. Он упивается пустотой чужих глаз и надеется, что она такая же наигранная, как и его собственная самостоятельность. — Ацуши-кун хотел бы... поучиться у тебя. Не убийствам, конечно. Судя по возмущению на лице оборотня, идея принадлежала не ему. В голове эхом отдаётся: "Не сжимай так сильно. Будет больно" и усмешка превращается в оскал. Он представляет, чему может научить не знавшего мира сопляка. Он знает, чему научили его. — Мне нечему его обучать. — Пепельно-серая голова лихорадочно кивает, грозясь слететь с худой шеи. Хоть в чём-то они с тигром солидарны. — И сомневаюсь, что ему хочется учиться у меня. Оборотень похож на одну из фигурок Чуи-сана, выставленных вдоль переднего стекла машины. Он помнит, как считал качания головой у миниатюрной собаки, пока ждал окончания очередного полового акта. Кажется, тогда Чую-сана разозлил подорванный портовый склад. Акутагава берёт коктейль — что-то безалкогольное и приторно-сладкое, что Дазай-сан заказал просто чтобы занять официанта — и тянет через матовую пластиковую трубочку зеленоватую жидкость. На языке оседает химический вкус киви, смешанного с лаймом. — Но ведь вы уже обучаете друг друга. — От него не укрывается, как естественно взгляд наставника смещается на обхвативший пластик рот. От старых привычек так просто не избавиться, да? — Когда работаете вместе. Я просто хотел бы сделать обучение более целенаправленным. Он обхватывает пальцами ребристую выпуклость на сгибе, поглаживает её, словно любимый инструмент. Хочется кричать: "Смотрите! Ваша наука", но выходит только вульгарное сюрпанье воздухом. Напиток за время переглядываний с наставником успевает закончиться. Оборотень глупо хлопает глазами, когда он с оглушительно-влажным звуком выпускает трубочку изо рта. В горле так же сухо, как и в начале этой импровизированной встречи. — Поговорите с боссом. — Он переводит усталый взгляд на поток прохожих. Терраса кафе открытая, и возможность встать и скрыться среди толпы кажется ему всё более привлекательной. — Я мало что решаю. Почти ничего, если быть честным. Иначе ни тигра, ни Дазай-сана ему видеть не приходилось бы. Наставник хмурится, пока его спутник с очевидной радостью на лице сползает ниже по дешёвому стулу. Не нравится, что что-то идёт не по плану? Пора привыкнуть. Свет грязной игры не приемлет, а иные методы успеха не гарантируют. Акутагава готовится услышать какую-нибудь нелепую причину, по которой он просто обязан наплевать на иерархию мафии и собственную жизнь, но слышит голос с другой стороны, ломающий повисшее в воздухе напряжение командными нотками и добавляющий новое, от которого в груди натягивается хрупкая струна: — Эй, Акутагава! Чуя-сан машет с другой стороны улицы. Настроение у него не лучше, чем у наставника, и стоит приготовиться к тому, что его сразу же затащат в ближайший переулок для быстрого секса. В этом Дазай-сан был лучше. Он умел выбирать места. Акутагава поднимается, оставляя рядом с пустым стаканом плату строго за свою долю выпитого. Детективам придётся раскошелиться, чтобы оплатить собравшуюся на столике гору тарелок. Не важно, у одного из них деньги точно есть. Он делает шаг. Железная хватка на запястье не даёт ему сделать другой. — Тебе не обязательно идти. Лицемерие сочится из каждого слова, срывающегося со сжатых в тонкую линию губ. Ему кажется, что на мгновение в пустоте направленных на него глаз мелькает сожаление. Возможно, в напитке всё же был алкоголь. Акутагава стряхивает чужую руку как муху, не способную постичь опасность человеческого раздражения. Место прикосновения жжёт как после укуса. — До встречи, Дазай-сан... и ты тоже. Он кивает оборотню, растерянно переводящему взгляд с него на наставника и обратно, и направляется к загоревшемуся зелёным переходу. — Акутагава-кун! — Ему не хватает сил обернуться и ответить с присущим образу бесчувственного убийцы хладнокровием. Все его запасы он истратил ещё в начале встречи. — Звони, если что! Акутагава смеётся так, как не смеются счастливые люди, и поднимает в воздух средний палец, надеясь, что его хорошо видно из-под зонтика, укрывающего посетителей кафе от яркого солнца. Чуя-сан хлопает ему издалека и одобрительно скалится, и это даёт надежду, что сегодня он будет не так груб, как обычно. Однако, даже сминающие рёбра объятия и синяки от колких граней кирпичной кладки лучше, чем помощь от того, кто пытается скрыть разлагающееся нутро за маской добродетели. Желудок делает кульбит и тяжёлым камнем опускается на остальные органы. Виски стягивает незримой рукой тревоги. Путь до конца пешеходного перехода кажется бесконечно коротким.

***

Он болтает ногами над пропастью городских огней, теряет туфли, купленные по большой скидке, ловит их на лету и повторяет всё снова. В груди легко, будто бы ветер, стремившийся сорвать с него волосы, унёс и цеплявшееся за душу беспокойство. Плюс спонтанных решений — в их возможной финальности. Сомнения не успевают пустить корни в мозг за то время, что требуется на приведение их в исполнение, а логика — подкинуть причины не делать задуманного. Чуя-сан, наверное, злится из-за укуса. След на плече остался отчётливый. Акутагава хмыкает себе под нос и щурится, окидывая раскинувшуюся под ним Йокогаму беглым взглядом. Штаб мафии возвышается над другими зданиями древнегреческим гигантом, не ограниченным в своём высокомерии. До крыши не долетают даже птицы, а облака кажутся ближе, чем точки-горожане, торопящиеся скрыться в стенах собственной квартиры от наступающих сумерек. Воздух прочищает голову получше застоявшегося вина. Сделать ближайшее будущее светлее он, однако, не способен. На телефоне пропущенных вызовов — как звёзд на небе. Их становится больше с каждой секундой, и он не глядя отключает звук, прекрасно зная, с чьего номера они поступают. Чёрная раскладушка, подаренная ему организацией в начале его "карьеры", летит к серому асфальту у входа, минуя многочисленные и, по правде говоря, бесполезные этажи, построенные больше ради внушительности, чем для того, чтобы уместить в себе постоянно сменяющихся мафиози. Из окна падающий предмет похож, наверное, на подбитую птицу, и Акутагава улыбается, когда думает, что никому и в голову не придёт проверить, что именно стремится к земле с такой скоростью. Знание, что искать его не будут, немного ослабляет цепи, передавившие яремную вену ледяным железом. Гин на задании, вернётся нескоро и у неё достаточно друзей, чтобы облегчить ношу, с которой ей придётся доживать до глубокой старости. Несчастных случаев никто не отменял, как и свойственных их работе опасностей, но она всегда была осторожнее него. Она справится. В этом Акутагава уверен. Он позволяет туфле упасть вниз и не подхватывает её лентой пальто, предпочитая наблюдать за тем, как предмет обуви постепенно обращается в такую же точку, какие копошатся у подножия штаба. Вторую он скидывает сам. Традиции надо соблюдать, как любил говорить Дазай-сан. Правда, обувь наставника обычно аккуратно стояла у высоких табуреток и ограждений мостов. Если он отпустит перила, то его тело подчинится ненавистной гравитации, соскользнёт с шаткой опоры и из использованного, протёртого до дыр сосуда превратится в алый ковёр, олицетворяющий кровавый мафиозный путь. Чуя-сан, определённо, оценит мягкость разлетевшейся плоти. Это лучше чем каскады суставов, оплетённых редкими мышцами, которые он так любит зажимать меж лезвий коротко остриженных ногтей. Акутагава ощущает оставленные ими отметины ядовитыми пиявками, по хвост зарывшимися в податливую кожу. Он вытирает кровь с расчёсаной шеи и вздыхает. На том месте, где ещё недавно стоял засос, зияет миллиметровый разрыв, истекающий липкой жидкостью. Солнце скрывается за темнеющим горизонтом и забирает с собой последние крупицы тепла, согревавшие окоченевшее сердце. Когда дверь на крышу слетает с петель, расёмон верным копьём пронзает любезно подставленное горло. На том свете пахнет медицинским спиртом и апельсинами. Вместо горячих углей ада под спиной жестковатый матрас, вместо отнимающего конечности холода — тепло закрытого помещения. Демоны — или люди — тихо переговариваются друг с другом смутно знакомыми голосами, но слова разобрать не получается. У потолка жужжит включенный кондиционер. Акутагава с трудом разлепляет глаза и тут же хочет закрыть их обратно. Сидящий у его больничной койки Чуя-сан в его планы не вписывался. Босс смотрит на него с насмешливым и немного пугающим участием, грозит пальцем, будто совершившему глупость ребёнку, и покидает частную палату, устроенную в одном из пустовавших помещений штаба. Комнату накрывает тишина. Акутагава нервно косится на одну из проблем, от которых намеревался сбежать столь радикальным способом. Мысль о том, что легче было бы сбежать вместе с Гин в другую страну, запоздало приходит ему в голову. — Эй. Чуя-сан откладывает на прикроватную тумбочку нож, которым чистил ненатурально большой апельсин, и отрывает от фрукта длинную дольку. Его лицо мрачнее, чем даже тогда, когда Дазай-сан взорвал его машину. — Ещё раз так сделаешь — убью сам, понял? Акутагава раскрывает рот. Язык вяло ворочается между челюстью и нёбом, выводя нужное слово: — Понял. Горло саднит и неприятно тянет возле кадыка, плотно перевязанного бинтами. Чужой взгляд продолжает прожигать его насквозь, словно сомневается в его искренности. Внешне Чуя-сан просто кивает и запихивает в него апельсин неровными кусками. Сок капает на белые простыни, на голубую больничную одежду и на рубашку, привычно перетянутую портупеей. Можно ли считать это заботой? И где она скрывалась все те годы, что он варился в ненависти к собственной покорности? Акутагава не знает, но думает, что будет неплохо, если она не растворится в рутине после его выздоровления. И, может быть, ему стоит попробовать сказать "нет", когда его в следующий раз потащат в наглухо закрытый кабинет. Только "может быть".