We.Love.Women.

—Пиздец,—скролля очередную новость о Viperr в каком-то мутном паблике. Недостоверная информация, приправленная щедрой порцией выдумок и слухов. И самое мерзкое – комментаторы. Безмозглые овцы, которые верят каждому слову, написанному в этом сраном телеграмм-канале с десятью тысячами подписчиков. Ни капли критического мышления, ни малейшего желания проверить факты. Просто хавают все, что им подносят, и с радостью разносят эту чушь дальше. Громкое заявление о том, что "Viperr" - это новые "taty.", обернулось настоящей бурей. Фанаты и пресса восприняли это как недвусмысленный каминг-аут, как признание в гомосексуальной связи между парнями. Одинаковые футболки с цифрой "1" и татуировками "angel" стали весомыми аргументами в пользу этой теории, подпитывая разгорающийся скандал. TikTok взорвался от этой новости, каждый второй ролик был посвящен романтической связи между 9mice и Kai Angel. Сами же парни в это время мирно спали в отеле, не подозревая о том, что творится в интернете. Но, проснувшись утром и увидев все своими глазами, они застыли в немом удивлении. Не сговариваясь, словно по команде, оба, как пули, вылетели из своих кроватей и принялись строчить опровержения в свои телеграм-каналы, умоляя фанатов не верить этому бреду, называя все это выдумкой больных людей. "-мы оба любим женщин посмотрите наши клипы и музон перед тем как выдумывать какую то хуйню и постить ее в тик ток"—С агрессией пишет в свой тгк Майс. Лишь бы унять всю эту лож в желтой прессе. "-че за дезинформация в тиктоке вы чем занимаетесь лол делайте хоть чуть чуть факт чекинг и думайте головой своей не занимайтесь хуйней и не придумывайте слова которые мы не говорили)))"—Комментирует Кай в своем тгк. —Я блять хуею от челов которые ряльн верят в эту херь.—Сережа весь день ходил как грозовая туча, извергая потоки возмущения по поводу разгоревшегося скандала. И все это недовольство, весь свой гнев он выплескивал исключительно на Диму, который уже просто физически не мог больше слушать про это. Дима уже давным-давно забыл бы об этой херне, если бы Сережа не напоминал ему об этом снова и снова, словно заезженная пластинка. Но, видимо, Майса действительно сильно задело то, что о нем пишут в интернете какие-то ублюдки, смеют обсуждать его личную жизнь и, самое страшное, называют его "геем". Сердце Ицкова не дрожало от чужих шепотков и пересудов. Наоборот, каждый брошенный в спину взгляд, каждый шепот, достигший его ушей, питал какое-то странное, извращенное удовлетворение. Это не были стрелы, ранящие его самолюбие, скорее ласка, щекочущая его эго. Эта потребность быть в центре внимания, эта жажда всеобщего обсуждения, была для Димы наркотиком. Он готов был на все, чтобы поддерживать этот огонь интереса. Он играл на публику, провоцировал, удивлял – лишь бы не остаться незамеченным. К облегчению Майса, но с едва ощутимым уколом в сердце Кая, волна сплетен схлынула быстро, оставив после себя странный осадок. Но природа не терпит пустоты: на место старых слухов пришли новые – адепты нежной дружбы, поклонники гей-романтики. Они наводнили их социальные сети, извергая потоки пикантных комментариев, от которых у нормального человека волосы встали бы дыбом. И вот тут началось странное. Сережа, словно одержимый, принялся зачитывать вслух эти самые комментарии Диме. С упоением, с каким-то нездоровым азартом, словно наслаждаясь его (предполагаемым) смущением. Зачем? Мотивы Дмитриева были покрыты густым туманом, в котором мог разобраться разве что Фрейд. Но самое поразительное – реакция Майса. Раньше он приходил в ярость от любого намека на что-то большее, чем дружеские отношения с Каем. Готов был лично отправить в ад каждого, кто посмел бы усомниться в его гетеросексуальности. Теперь же... он угорал. Заливался смехом над пошлыми фантазиями незнакомцев, отпускал колкие комментарии в ответ, подливал масла в огонь. В его смехе слышалась какая-то странная отстраненность, как будто он наблюдал за происходящим со стороны, как за глупым и нелепым спектаклем, в котором ему выпала роль невольного участника. Каю было не по себе. Эта перемена в Майсе сбивала с толку, вызывала странное предчувствие. То ли Сергей окончательно смирился с неизбежностью, то ли просто решил отыграться, наслаждаясь абсурдностью ситуации. То ли он таким образом пытается что-то сказать Диме, завуалировано, через призму чужих фантазий. Одно было ясно – между ними что-то изменилось, и это изменение было одновременно пугающим и завораживающим. —Я тебя не пойму, то чуть ли не плачешь от того что тебя геем нарекают в сети и шлюхой в фанфиках описывают, как жопу свою мне подставляешь. А теперь каждый долбанный день мне мозги ебешь, когда 24/7 говоришь об этом.—Дмитрий, честно говоря, готов был удавиться от этих бесконечных пересудов. Ему физически хотелось заткнуть Сереже рот чем-нибудь увесистым, лишь бы прекратить этот словесный понос. Но дело было не только в раздражении. В последнее время Дмитрия стали мучить странные сны, в которых главным действующим лицом был, собственно, Сергей. Сны, где он, Дима, нежностью и трепетом явно не отличался. Нагибал. Да, именно это слово приходило на ум. И самое жуткое – Дима не мог понять, нравится ему это или нет. С одной стороны, его пугала эта навязчивая идея, эта подспудная тяга к другу, которая казалась ему чем-то грязным и неправильным. С другой – в глубине души, в самых темных уголках сознания, шевелилось какое-то странное, запретное любопытство. Эти сны стали для Ицкова пыткой. Они терзали его, не давали покоя, превращали его жизнь в бесконечный поиск ответа на вопрос, который он боялся задать даже самому себе. Он проклинал Сергея, проклинал эти разговоры, проклинал собственные мысли. Но избавиться от них не мог. Сергей, не подозревая о бушующей в душе Димы буре, продолжал трепаться о пошлых комментариях, а Дмитрий слушал и молчал, чувствуя, как внутри него зреет что-то неизбежное, что-то, что рано или поздно вырвется наружу и перевернет его жизнь с ног на голову. И он боялся этого момента больше всего на свете. Сергей вперился в Диму взглядом, прожигающим дыру в его черепе. Лежал сейчас на диване в его, Димином, доме, а кулаки так и сводило от ярости, костяшки побелели. Лицо перекосило в зверином оскале, брови нахмурились так, что между ними залегла глубокая морщина. Вся его сущность, казалось, источала чистую, концентрированную злость. "Шлюхой," значит, его, Сергея, так просто обозвал. Как будто выплюнул, блять, как будто грязь с подошвы отряхнул. И это при том, что сам Сережа, даже в мыслях себе такого не позволял, не то что вслух, при Диме. От этой несправедливости, от этого унижения, от этого, мать его, пренебрежения, внутри Сергея все кипело и клокотало. Ему хотелось вскочить с этого дивана и врезать Диме со всей дури, чтоб он, сука, научился язык свой поганый держать за зубами. Чтоб понял, какую хуйню несет, чтоб прочувствовал всем своим ебалом, что за слова надо отвечать. Он сдерживался из последних сил, чтобы не сорваться, чтобы не дать волю этой ярости, которая готова была разорвать его изнутри. Но взгляд его горел ненавистью, в нем читалось ясное и недвусмысленное желание: "Попробуй еще раз, сука. Попробуй еще раз так меня назвать, и я тебе, блять, ебало разобью." —А как ты мне предлагаешь на это реагировать? Везде куда не глянь мы голубые пидоры.—В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Они смотрели друг на друга, как два хищника, приготовившихся к смертельной схватке. Никто не хотел первым отвести взгляд, словно в этом заключалась победа или поражение. У младшего губы дрожали, выдавая бушующий внутри гнев. Он раздраженно облизывал их, словно пытаясь унять внутренний огонь. Каждое движение, каждое нервное касание языком, было как искра, готовая воспламенить давно тлеющий костер. И именно в этот момент Кай сломался. Не выдержал напряжения, не смог выстоять под испепеляющим взглядом. Он опустил глаза, отвел взгляд от этого бушующего моря ярости... и утонул в другом. Его взгляд зацепился за влажные, подрагивающие губы Майса, и что-то в нем надломилось. Гнев отступил, уступая место тяге, желанию, чему-то опасному и запретному. Он больше не видел врага. Он видел лишь эти губы, манящие, дразнящие, и в голове пульсировала одна мысль: "Я хочу их коснуться." —Сереж, хочешь я тебе инет нахуй обрублю, чтоб ты свою маленькую голову не загружал?—Ухмылка Ицкова резала лицо Дмитриева, как бритва. В каждом слове, в каждом интонационном изгибе звучало насмешливое презрение. Это было не предложение помощи, а изощренное издевательство, смакование чужого страха. Ицков знал, как задеть Дмитриева за живое. Знал, что тот панически боится, что фанаты увидят его истинное лицо – лицо человека, которого легко зацепить, обидеть, довести до истерики. Ведь Майс, в глазах своих поклонников, должен быть воплощением силы и уверенности, непробиваемым монолитом. Но Кай видел трещины в этом монолите. Он видел, как Дмитриева трясет от одной лишь мысли о том, что его могут заподозрить... не в том, что он гей, нет, а в том, что он не такой, каким его хотят видеть. Что он – всего лишь человек, со своими слабостями и страхами. Дима, конечно, понимал, что Сережа вовсе не гей. Просто он до смерти боится, что люди так подумают. Боится, что это разрушит его образ, уничтожит его репутацию. Но именно эта боязнь, эта отчаянная борьба за свою гетеросексуальность и выдавала его с головой. Дима это чувствовал. Он видел, как Сережа внутренне вздрагивает от любого двусмысленного намека, как напрягается всем телом, словно готовясь к удару. Ицков, как опытный хирург, методично давил на эту болевую точку, получая какое-то странное, болезненное удовлетворение от чужой муки. Ведь, по сути, он помогал Сереже бороться с его внутренним демоном, хоть и делал это весьма садистским способом. И в глубине души, Ицков понимал, что если он вслух озвучит свои подозрения, Дмитриев не просто налетит с кулаками – он взорвется. Ярость его будет такой силы, что разрушит все вокруг, и в первую очередь – их дружбу. И Дима, несмотря ни на что, этого не хотел. —Сука не выводи меня если не хочешь на прессу еблом с синяками работать.—Взгляд Майса обрушился на Кая, словно ледяной душ. Острый, как отточенный нож, он расчленял его на мелкие кусочки, обнажая все его слабости и недостатки. Кай физически ощущал этот холодный взгляд, словно лезвие, скользящее по его коже. Мгновенно зал погрузился в тягучую, давящую тишину. Казалось, воздух сгустился, стал вязким и липким, не давая вдохнуть полной грудью. Кислорода катастрофически не хватало, и в этой удушающей атмосфере каждый шорох, каждый вздох казались предательски громкими. Парни, присутствующие в зале, замерли, словно окаменевшие. Они чуяли опасность, ощущали электричество, проскакивающее между двумя взглядами. Никто не спешил уйти, раствориться в толпе, сделать вид, что ничего не происходит. Наоборот, они словно завороженные, с любопытством и опаской наблюдали за надвигающейся бурей, предвкушая неизбежный взрыв. Они ждали, чем закончится эта негласный дуэль, кто первым сломается под тяжестью этого испепеляющего взгляда. Дима, в отличие от развалившегося на диване Сережи, сидел напротив ровно, словно проглотил аршин. В руках держал телефон, периодически бросая в него беглые взгляды, но основное внимание было приковано к хмурому Дмитриеву. Тот, правда, уже не сверлил взглядом Диму, а смотрел куда-то в сторону, нахмурив брови и поджав губы. И на какую-то жалкую долю секунды Сережа напомнил Диме обиженного котенка. Маленького, пушистого, которого хочется приласкать, успокоить, почесать за ушком. И тут Диму как кипятком ошпарило. Какой, нахуй, котенок? Погладить? Что за бред, мать его?! Ему только что, блять, морду разукрасить обещали, а он тут котенком любуется! "Совсем ебанулся уже," – пронеслось у Димы в голове. Слишком много этих фанатских бредней он наслушался, видимо, совсем мозги протекли. Нужно срочно возвращаться в реальность, пока не наговорил хуйни. Раздувать ссору из-за какой-то ерунды не было ни малейшего желания. Кому вообще это надо? Кай молча поднялся и ушел, не удостоив Майса даже взглядом. "Сейчас ещё напишет в свой ебучий ТГК: 'Вайперов больше нет'," - с досадой подумал Майс. И тут же его пронзила острая, болезненная мысль: ему нужно пойти за Каем, извиниться, хотя он даже не понимал, за что именно. Ему точно не хотелось разваливать их дуэт. Ведь Сергей не представлял себя без Димы. Эта мысль прозвучала в голове слишком откровенно, слишком... гейски, и Майс невольно смутился. Блять, ну вот опять! Он всеми силами пытался откреститься от этих гейских ассоциаций, а они, как назло, лезли в голову, как назойливые мухи. Спустя пару томительных минут Дима вернулся, держа в руках два бокала и бутылку терпкого красного вина. Он аккуратно поставил все это великолепие на маленький столик, стоящий между диванами, и вопросительно посмотрел на Сережу. В его взгляде читалось невысказанное: "Будешь?" Тот, не раздумывая, кивнул, словно ждал этого знака. И тут же пробка со смачным хлопком вылетела из бутылки, упав куда-то в неизвестность. Темная, густая жидкость потекла по стеклу, заполняя бокалы насыщенным ароматом. Казалось, и не было никакой ссоры. Словно по волшебству, бутылка вина вновь превратила их в дуэт Viperr. Они сидели рядом, непринужденно болтая обо всем и ни о чем. Светские беседы, глупые шутки, смех, который разносился по комнате, отгоняя прочь все тревоги и обиды. Но одной бутылки оказалось мало. На смену ей пришла вторая, а потом, возможно, и не только вино оказалось на столе. Алкоголь медленно, но верно брал свое, расслабляя и раскрепощая. Язык, захмелевший от выпитого, почувствовал долгожданную свободу. Он больше не знал границ, не боялся сказать лишнего. Слова лились легко и непринужденно, обнажая скрытые чувства и желания. —Слушай, после того как ты начал каждый день пиздеть мне про эту гейскую хуйню...— Кай запнулся, словно подбирая слова. В зале стояла духота. То ли от выпитого, то ли от жаркой летней ночи. Майс чувствовал себя некомфортно в своей обтягивающей черной футболке и черных широких джинсах. Ему дико хотелось содрать с себя эту одежду, вдохнуть глоток свежего воздуха. А Кай, как назло, сидел расслабленный в своей футболке и шортах, словно издевался. —Мне даже во снах покоя не было от тебя,— выдавил он наконец, с трудом сдерживая раздражение. —В каком смысле? — Сережа выгнул бровь, и в его глазах плясали чертята. Оба улыбались как два придурка, переглядываясь и сдерживая смех. Майс, поправляя свои влажные волосы, почувствовал, как они липнут ко лбу, доставляя еще больше дискомфорта. —Типа я тебя там нагибал, как в этих фанфиках ебнутых, — выпалил Кай, и тут же залился громким смехом, запрокинув голову. А вот Майс прихуел. Улыбка мгновенно сползла с его лица, смешинка исчезла, словно ее и не было. Казалось, он вмиг протрезвел. Он надеялся, что ослышался, что Кай совсем мозгами от алкоголя поехал, но, судя по всему, это было не так. —Ты ещё так сладко стонал, что я со стояком просыпаться начал, даже расстраивался, что это сон... — продолжал Кай, не замечая, как с каждой фразой лицо Майса становится все мрачнее. Внезапно, словно гром среди ясного неба, по лицу Димы прилетает кулак. И ещё один. И ещё... Но Ицков успевает перехватить руку, сжимает её в своей и резким движением валит Сережу на диван, нависая сверху своим телом. Они смотрят друг на друга, тяжело дыша. В глазах — смесь ярости, страха и какого-то болезненного любопытства. От алкогольного дурмана не осталось и следа, словно их окатили ледяной водой. Оба, протрезвевшие как по щелчку, чувствовали, как по телу струится пот. —Во сне ты ничуть не меняешься, такой же дерзкий и грубый, но это, сука, только подзадоривало меня тебя выебать.—прорычал Кай, глядя в глаза Дмитриеву с вызовом. Тот, словно зверь в клетке, яростно пытался вырваться, но Дима жестко пресекал все его попытки. С грубой силой, до боли вжимая Майса в мягкую обивку дивана, он не давал ему ни единого шанса на побег. Поняв, что силой ему не справиться, Майс пошел на отчаянный шаг. Он плюнул Ицкову прямо в глаз. От неожиданности и жжения Кай ослабил хватку, и этого короткого мгновения хватило Дмитриеву, чтобы вырваться из-под него. —Ты совсем ебанулся такое нести? Или алкашка мозги разъела?—выплюнул Майс слова, как яд. В голосе клокотала злость и обида, смешанная с чем-то еще, непонятным, пугающим. Кай с яростью вытер с лица плевок, словно пытаясь стереть и слова, и воспоминания, и всю ту грязь, что между ними образовалась. Его взгляд, полный ненависти, буравил Сергея, заставляя того съежиться. Майс, не говоря ни слова, словно оглушенный, начал в спешке собирать свои вещи. Руки дрожали, путаясь в рукавах кофты. Он хватался за них, словно за спасательный круг, пытаясь поскорее сбежать из этого кошмара. Он не мог больше находиться здесь, дышать одним воздухом с Каем, чувствовать его взгляд. Дверь с грохотом захлопнулась, звук ударил в Кая, словно погребальный звон, отголоском прокатившийся по его внутренностям. Не просто звук закрывающейся двери, а гулкий удар, от которого задрожали стены его мира. Тишина, воцарившаяся после, была еще страшнее. В груди внезапно разлился ледяной ужас, сковывающий дыхание, парализующий волю. Он, словно очнувшись от дурного сна, осознал масштаб содеянного. В голове промелькнула лишь одна, обжигающая мысль: что он наделал? После той ночи между парнями пролегла ледяная пропасть. Ни звонка, ни сообщения, ни единого слова. Тишина, словно могильная плита, накрыла все, что между ними было. В сети бушевала буря. Фанаты, обеспокоенные внезапным исчезновением дуэта Viperr, засыпали вопросами все возможные платформы. Что случилось? Куда они пропали? Почему молчат, словно их и вовсе никогда не существовало? Пресса, как всегда, не упустила возможности погреть руки на чужой трагедии. Версии множились с каждой минутой, становясь все более абсурдными и чудовищными: драка, наркотики, окончание карьеры... Каждый заголовок бил по сердцу, как удар хлыста. Но правда была гораздо банальнее и страшнее. Не было ни героической борьбы с зависимостью, ни эпической битвы характеров. Была лишь зияющая пустота, растерянность и страх перед тем, что произошло. И понимание, что что-то сломалось, что-то важное и хрупкое, что уже, возможно, никогда не удастся склеить. Первым тишину нарушил Kai Angel. Без лишних слов, без объяснений, он просто опубликовал новый трек и снова исчез в пучине молчания. Новый трек разительно отличался от всего, что он делал раньше. В нем не было привычной агрессии и бравады, только оголенная душа, полная боли и раскаяния. Музыка была пропитана нежностью и грустью, а слова словно мольба о прощении. Он говорил о любви, о прощении, о сожалении... Люди не дураки. Сразу стало понятно, что трек посвящен кому-то очень важному для Кая, кому-то, к кому он испытывает глубокие чувства. Кому-то, кого он, возможно, потерял. Можно ли думать, что этим кем-то был Майс? Этот вопрос повис в воздухе, как невысказанное признание, как мучительная надежда. Можно ли думать, что за словами о любви и прощении скрывается отчаянная попытка вернуть утраченное? Сердца фанатов забились в предвкушении, но ответа пока не было. —Трек хуета, — эта короткая фраза, брошенная 9mice в своем тгк после долгого молчания, мгновенно достигла Кая. И, к удивлению самого себя, он улыбнулся. Майс, как обычно, верен себе, со своим ублюдским характером, колючим, как еж. Но именно этот характер, эта непробиваемая броня и нравились Каю. Он знал, что за ней скрывается ранимая душа, которую мало кто видел. И, да, порой это было невыносимо, но он мог это вытерпеть. Все девушки, с которыми когда-либо встречался Сергей, терпеть не могли его трудный характер. Они быстро сдавались, не желая мириться с его резкостью и непредсказуемостью. Майсу было все равно. Он привык быть один, ему не нужны были эти мимолетные увлечения. Но Дима... Дима был другим. Он не бежал, не сдавался. Да, ему было нелегко, временами характер Сергея его жутко раздражал. Но Дима умел находить к нему подход, мог с ним спорить, поддразнивать, но при этом оставаться рядом. И это значило для Майса многое. Ицков почувствовал укол тепла в груди, увидев сообщение Дмитриева. "Трек хуета" - это было неважно. Важно, что Сергей слушал. Что он потратил время на его музыку, даже после той ссоры, после всего, что произошло между ними. Это значило, что между ними еще осталась связь, ниточка, за которую можно было ухватиться. Он надеялся, что их дружбу еще можно вернуть. Хотя бы дружбу. На большее Кай, наверное, и не смел рассчитывать. Он понимал, что сломал что-то очень важное, и склеить это будет невероятно сложно. Но ему будет чертовски сложно с этим смириться. После того, как он признался самому себе, что ему нравится Майс. Не просто как друг, а в романтическом плане. Он хотел большего, чем просто дружба, хотел быть с ним рядом, чувствовать его тепло, видеть его улыбку каждый день. И теперь, когда эта возможность, казалось, навсегда утеряна, в его сердце зияла черная дыра. Нестерпимо хотелось написать Сереже. Просто сказать: "Прости". Встретиться, поговорить по-человечески, попытаться все исправить. Но эта простая возможность была отрезана, словно ножом. Дима обнаружил себя заблокированным везде. Даже в WhatsApp. Это разрывало его изнутри, словно острые осколки стекла. Он был готов на отчаянный шаг – записать видео-кружок в телеграмм, адресованный лично Майсу, лишь бы тот увидел, понял, что он искренен. Но это значило раскрыть карты перед всем миром, подтвердить слухи о ссоре, выставить их отношения на всеобщее обозрение. Для Димы это, может, и не имело особого значения, он давно привык к публичности. Но для Сергея… нет. Сергей бы этого не пережил. Он бы возненавидел Кая еще больше, за то, что тот вытащил их личное на потеху толпе. Поэтому Дима, стиснув зубы, решил не рисковать. Пусть лучше он страдает в тишине, чем причинит еще большую боль Сергею. Вечером, не выдержав гнетущей тишины и замкнутого пространства, Кай решил выбраться из дома. Душно, тесно, стены давят. Ему нужно было срочно проветрить голову, вдохнуть свежего воздуха, почувствовать свободу движения. И хотя бы на время забыть об этих проклятых электронных сигаретах, которые пропитали всю квартиру едким, приторным запахом. Утонув в кожаном кресле своей машины, полностью защищенной от посторонних взглядов тонировкой, Кай вдавил педаль газа в пол и сорвался с места. Направление не имело значения. Лишь бы подальше от дома, от этих проклятых стен, которые душили его воспоминаниями. Ему нравилась скорость, резкие повороты, этот адреналин, граничащий со страхом разбиться. Ему даже нравилась мысль об этом, о том, как его имя снова появится в новостях, как на него обрушится волна хайпа. Извращенные мысли, да, но сейчас это было единственным способом забыться, хоть на мгновение перестать думать о парне, который вычеркнул его из своей жизни, заблокировав везде, где только можно. После бесцельного катания по ночному городу, ноги словно сами собой привели его к знакомому месту. Колеса машины остановились возле дома Сергея Дмитриева. Дима вдруг осознал, что не помнит ни номера квартиры, ни даже этажа. Ведь он был у Сережи дома от силы раза три. В основном Сергей предпочитал сам приходить к Диме, чем приглашать друга к себе. Ему оставалось только сидеть в машине, словно прикованному, и смотреть на темные окна высокой многоэтажки. Мысли роились в голове, одна мрачнее другой. Чем сейчас занимается Майс? Спит, наверное. А что еще можно делать в такое время? Или не спит? Может, мучается от бессонницы, так же, как и он? Может, вспоминает о нем? Или уже вычеркнул из своей жизни навсегда? Вопросы, как назойливые мухи, снова заполнили голову. И какой был смысл выходить из дома, если это не помогло? Только хуже стало, начал еще больше думать, гадать. Даже приехал сюда, посреди ночи, как идиот. Но какой в этом смысл? И тут, словно в насмешку, на телефон приходит уведомление. Сначала кажется, что это сон, что это не может быть правдой. Но потом, с замиранием сердца, он смотрит ближе и видит родной, до боли знакомый контакт: Майс. И короткое сообщение, в его фирменном стиле: "Придурок, че твоя машина забыла возле моего дома?"

Kai angel

Тебя ждет

9mice Пусть уезжает, я не выйду

Kai angel

Тогда ей придется ждать тебя пока не выйдешь

9mice На нее сейчас камень нахуй прилетит

Kai angel

Только попробуй блять

После сообщения Кая, Майс замолчал, и эта тишина давила сильнее любого крика. У Димы похолодело внутри. Неужели он и правда вздумал сбросить на его машину камень? Хотя, откуда у него дома взяться камню? Значит, как всегда, просто угрожает, пишет с агрессией, чтобы напугать. Но на машину все же что-то прилетело. Не камень, и на том спасибо. Это был всего лишь окурок сигареты, тлеющий уголек, упавший на капот, словно последнее предупреждение. И все же Сергей спустился. Медленно, словно нехотя, он приближался к машине. С каждым его шагом у Димы замирало дыхание. О чем они сейчас будут говорить? Смогут ли найти общий язык? Или все закончится дракой прямо здесь, посреди ночной улицы? Наконец, Майс остановился возле машины, открыл переднюю дверь пассажирского сиденья и молча сел внутрь. —Говори быстрее, что хотел, — произнес Майс, не поворачивая головы в сторону Кая. Голос звучал хрипло и устало. В полумраке салона трудно было разглядеть детали, но Ицков отчетливо видел синяки под глазами Сергея. —Хотел попросить прощения за тот раз, —Ага, да, слышал. Кажется, в твоем треке только об этом и пелось, — ответил Сергей с язвительной усмешкой. Как обычно, он не упускал возможности уколоть, показать свою обиду. Но Дима старался не обращать на это внимания. Сейчас это было неважно. —Я рад, что ты его послушал, — произнес Ицков, и в его голосе звучала искренняя надежда. — Ведь я действительно хочу вернуть то, что у нас было. Он посмотрел прямо в глаза Дмитриеву, стараясь передать всю глубину своих чувств. Он хотел, чтобы Сергей увидел, что он не шутит, что ему это жизненно необходимо. Что без их дружбы, без их дуэта он чувствует себя потерянным и одиноким. —Ничего уже не будет как раньше, — сказал Майс, отводя взгляд в сторону. — Ты сам все испортил, когда ляпнул, что представляешь меня в своих снах совсем не другом. В голове эхо того пьяного разговора. Каждый звук, каждое слово, вырвавшееся из-под контроля разомлевшего языка, бьёт теперь, как плетью, по памяти. Слова, слетевшие с губ в пьяном угаре. Чувство стыда обжигает, как раскалённое клеймо. —Я был пьян, поэтому нес хуйню всякую.—выдохнул Кай, но ложь расползлась горьким привкусом во рту. Каждую ночь, проваливаясь в сон, Дима терял связь с реальностью и оказывался во власти темных, извращенных фантазий. Словно дьявол брал над ним верх, выпуская на волю самые потаенные, самые стыдные желания. В этих снах он был не просто Димой, а хищником, зверем, движимым лишь первобытным инстинктом. И жертвой этого хищника становился Сережа. Грубый, властный, неутолимый. В снах Кай брал его силой, не церемонясь, и Майс отвечал ему с дикой страстью. Кай грубо нагибал его, чувствуя под пальцами дрожащее тело, слыша приглушенные стоны. И Майс не сопротивлялся. Наоборот, цеплялся за него, словно за спасательный круг, просил еще и еще, будто боль и унижение были для него самым сладостным наслаждением. Каждое утро Ицков просыпался с ощущением вины и стыда. Но вместе с тем его тело горело от желания. Внизу живота становилось тесно и жарко, кровь бурлила в венах, требуя выхода. Он отчаянно хотел Дмитриева, но не простого, дружеского Сергея, а того, извращенного, стонущего под его грубыми руками. И эта мысль одновременно пугала и возбуждала его до безумия. Он не мог произнести эти слова вслух. Даже думать об этом было опасно. Сережа... Сережа бы его возненавидел. Растоптал бы его чувства, выставил бы на посмешище. А Дима этого не мог допустить. Он не был готов к такому риску. Он слишком дорожил дружбой с Майсом. Он готов был терпеть эту мучительную неопределенность, эту вечную борьбу между желанием и долгом. Он готов был быть просто другом, довольствоваться малым, лишь бы оставаться рядом с ним. Потому что мысль о том, что он может потерять Майса навсегда, была невыносима. Лучше уж так, чем совсем ничего. Лучше мучительная дружба, чем вечная пустота. Ведь в глубине души Дима надеялся, что когда-нибудь, может быть, когда-нибудь Сережа поймет… или просто отпустит его. Но пока ему оставалось лишь хранить свою тайну и довольствоваться ролью друга, боясь нарушить хрупкий баланс их отношений. —Ты сейчас ряльн правду говоришь, или в наглую пиздишь? —Да правда это,—отводя взгляд в сторону говорил Кай. —Сука Кай, если ты мне соврал, ты же знаешь я тебя разьебу так, что родная мать не узнает,—выплюнул Майс, вкладывая в каждое слово максимум яда и злости. От его взгляда веяло отвращением, словно Кай был грязью, прилипшей к его ботинку. Угрозы, как всегда, лились рекой. В этом был весь Майс – импульсивный, агрессивный, готовый взорваться в любую секунду. —Я знаю,

…

Париж. Город любви, огней, и... один номер на двоих. Кай и Майс, как всегда, стали объектом пристального внимания. Сторис взрывались совместными фотографиями, провоцируя фанатов на пошлые и двусмысленные комментарии. Но сейчас это было неважно. В кои-то веки, эти перешептывания и домыслы не трогали ни Кая, ни Майса. Они просто хотели насладиться Парижем, этой мимолетной свободой от предрассудков и ожиданий. И словно по закону подлости, когда они гуляли по узким улочкам, любуясь архитектурой, небо разверзлось, обрушив на них мощный ливень. Ожидание такси под проливным дождем превратилось в настоящую пытку. Промокли насквозь, зубы выбивали дробь. Когда наконец подъехала машина, таксист брезгливо скривился, увидев их мокрые фигуры. "Не повезу, салон испортите!" – заявил он, но не тут-то было. Майс, и без того взвинченный из-за непогоды и назойливого внимания, взорвался. Маты летели в адрес водителя, словно молнии, грозящие испепелить его на месте. Кай, тяжело вздохнув, взял ситуацию в свои руки. Успокаивающим тоном он уговорил таксиста, пообещав компенсацию за возможные неудобства. Убежденный звонкой монетой, водитель сдался, и они наконец смогли забраться в салон, оставив за собой мокрый след и клубы пара. Едва переступив порог номера, они судорожно принялись срывать с себя промокшую одежду. Она была холодной, липкой и отвратительной на ощупь, словно второе, нежеланное тело. Скинув последние вещи на пол, они застыли, оценивая обстановку. В номере был один душ. Негласный вопрос повис в воздухе: кто пойдет первым? Или… мыться вместе? —Я первый, – отрезал Майс, не терпящим возражений тоном. Его взгляд был полон решимости, не оставляющей Каю ни единого шанса на спор. С уверенностью, словно это было его законное право, Майс направился в ванную комнату, оставив Кая стоять в недоумении посреди номера. Ни объяснений, ни извинений – лишь безапелляционное заявление и за хлопнувшаяся дверь ванной комнаты. Но сегодня Кай не собирался уступать. Ему тоже хотелось первым смыть с себя дорожную пыль и грязь, согреться под горячими струями воды и избавиться от ощущения липкой мокрой одежды на теле. Он стиснул зубы, полный решимости отстоять свое право на первый душ. Подойдя к двери ванной, Кай отчетливо услышал шум льющейся воды. Сережа уже принимал душ, стоя там, совершенно голый. В горле пересохло. Перед глазами промелькнул образ его обнаженного тела, и Кай едва сдержал вздох. Несколько мгновений он колебался, взвешивая все за и против. Но желание подшутить над Майсом, выпустить пар и хоть как-то разрядить напряженную обстановку пересилило. Словно ребенок, решившийся на шалость, Кай выключил свет в ванной комнате. Мгновенно все погрузилось во тьму. —Какого хуя?! – взревел младший, его голос эхом отразился от кафельных стен. Он принялся крыть Кая отборными ругательствами, клянясь убить его сразу же, как только он выберется из душа. Но Кая это не остановило. Сейчас, слыша гневные вопли Майса, он чувствовал странное облегчение, словно скинул с плеч тяжелый груз. Щелчок отпирающегося замка прорезал тишину. Из темноты ванной комнаты, словно разъяренный зверь из берлоги, вышел мокрый и взбешенный Дмитриев. Его глаза метали молнии, а лицо исказила гримаса ярости. Напротив него, в свете тусклой лампочки, стоял Ицков. На его лице играла противная, самодовольная ухмылка. Ему явно понравилось издеваться над Сережей, выводить его из себя. Это была его месть за наглую самоуверенность и за то, что Майс без очереди забрал себе первый душ. —Скажи мне три причины, чтобы я не въебал тебе прямо сейчас? – процедил сквозь зубы Сережа, опершись плечом о дверной косяк и сжимая в руке ручку двери. Он стоял, обернутый в белое полотенце, которое еле прикрывало его бедра. Капли воды, еще стекавшие с волос и тела, подчеркивали рельеф мышц и татуировки, делая его чертовски притягательным. Дима невольно залюбовался этой картиной. Его глаза, словно потеряв контроль, скользили по телу Майса, откровенно разглядывая каждую деталь. Майс ощутил на себе этот взгляд. По коже пробежали мурашки, то ли от ярости, то ли от… чего-то другого. От отвращения? Возможно. Но в глубине души, в самом потаенном уголке, шевелилось странное, запретное желание – чтобы на него смотрели. —Хмм... Я красивый, стильный и... очень сексуальный, — протянул Кай, делая паузу в самых неожиданных местах. Он выдержал паузу, и, по всей видимости, сам не ожидал услышать от себя подобную чушь. Майс опешил. Он удивленно уставился на Ицкова, в голове проносилась лишь одна мысль: "Он, блять, серьезно?" От такой наглости, от этой внезапной самовлюбленности, его охватило странное, дикое желание – ржать во весь голос. Кай просто смотрел на Майса, на то, как он заливисто смеется, как искрятся его глаза, как расслабляются уголки губ. Это было так красиво, так естественно, так не похоже на того угрюмого и хмурого Майса, которого он привык видеть. Глядя на него такого, светлого и беззаботного, у Димы поднималось настроение, уходили все тревожные мысли, отступала даже привычная боль в груди. С Сережей хотелось просто забыться, сбросить с себя груз ответственности и смеяться, смеяться до упаду. Но характер Дмитриева, его упрямство и неприступность, просто не позволяли этого. Он почти всегда ходил угрюмый, нахмуренный, словно скрывая от мира что-то очень личное. Но даже этот его угрюмый вид был милым для Димы, вызывая у него тепло и нежность. Диме просто нравился весь Дмитриев – со всеми его достоинствами и недостатками, с его яростью и ранимостью, с его красотой и внутренней силой. Он просто любил его, целиком и полностью. Смех Майса постепенно стихал, но улыбка все еще играла на его губах. Кай продолжал смотреть, не отрываясь, будто боясь спугнуть это мимолетное счастье. В воздухе повисло странное, щемящее молчание, полное невысказанных слов и запретных желаний. — Ладно, убедил, — наконец произнес Майс, слегка смутившись под пристальным взглядом Димы. Улыбка сменилась на задумчивое выражение лица. Он отвернулся и, неловко переминаясь с ноги на ногу, сказал: — Давай, уходи. Дай мне домыться, — и, коснувшись пальцами своего полотенца, чуть приоткрыл дверь. Дима медленно подошел к нему, его сердце отчаянно забилось. Не в силах больше сдерживаться, он осторожно взял Майса за руку. Кожа на его ладони была теплой и немного влажной. — Можно… можно я с тобой? — прошептал Кай, не отрывая взгляда от глаз Сережи. В его голосе звучала такая робкая надежда, такая отчаянная мольба. Майс всегда был ярым противником всего, что связано с гомосексуальностью. Он не понимал, как двое мужчин могут испытывать друг к другу романтические чувства. Сама мысль об этом вызывала у него отвращение. Вернее, вызывала раньше. Сейчас что-то изменилось. Внутри него поселились какие-то новые, чуждые, пугающие чувства, признаться в которых он не мог даже самому себе. Это было позором, слабостью, тем, что не соответствовало его образу брутального и независимого мужчины. Но отрицать очевидное становилось все труднее. Ему нравилось, когда Кай смотрел на него, этим своим пронзительным, изучающим взглядом. Ему нравились его случайные, невесомые прикосновения, от которых по телу пробегали мурашки. Ему нравилось просто проводить время вместе, чувствуя близость и взаимопонимание. Эти моменты были важны для него, как глоток свежего воздуха в душном помещении. Чувства к Каю давно переросли рамки дружеских. Даже сейчас, когда Кай коснулся его руки, Майс не отдернул ее. Наоборот, он вздрогнул от желания, чтобы эти прикосновения стали смелее, настойчивее, чтобы Кай коснулся его всего. Но признаться в этом было равносильно предательству самого себя, разрушению всего, во что он верил. Майс застыл, словно громом пораженный. Его дыхание участилось. Он посмотрел на руку Кая, сжимающую его ладонь, и на его глаза, полные чего-то большего, чем просто дружба. Его сердце отчаянно заколотилось в груди. Впервые за долгое время он почувствовал себя не в безопасности, но одновременно… желанным. Медленно, очень медленно, Майс кивнул. Он отпустил дверь, позволяя Каю войти в свой мир, мир тепла, воды и… неизведанной близости. Они стояли под теплыми струями воды, создающими вокруг них завесу интимности. Кай касался его осторожно, словно боясь разрушить хрупкую реальность этого момента. Майс, казалось, застыл, превратившись в неживую куклу, неспособную на собственные действия. Дыхание обоих было прерывистым и тяжелым, тела пылали от сдерживаемого возбуждения. Майс стоял, обернутый лишь в белое полотенце, которое уже намокло и предательски скользило вниз, обещая вот-вот упасть, обнажив его. Кай, в отличие от него, был одет в футболку и шорты, но и они промокли насквозь, плотно облепляя его тело и подчеркивая очертания мышц. Между ними царила такая напряженность, что, казалось, в любой момент может вспыхнуть искра, способная разжечь неукротимое пламя. Дрожащими руками Дима обхватил лицо Серёжи, чувствуя под пальцами гладкую кожу. Он бережно, словно боясь спугнуть эту хрупкую реальность, притянул его к себе. Их дыхания смешались, обжигая лица, расстояние между ними неумолимо сокращалось. Сердце Димы бешено колотилось в груди, отсчитывая последние мгновения перед тем, как совершить что-то запретное, но безумно желанное. И вот, наконец, их губы соприкоснулись. Кай нежно прикоснулся к пухлым губам Майса, словно пробуя их на вкус, словно это был самый драгоценный десерт, которого он ждал всю свою жизнь. Губы Майса были мягкими, податливыми, манящими. Кай почувствовал себя так, словно нашел то, что искал всю жизнь, — запретный плод, сладость которого опьяняла и сводила с ума. Поцелуй был мучительно долгим, тягучим, словно сладкий мед. Сережа, словно тонущий, вцепился в мокрую футболку Димы, ища опору в этом безумном водовороте чувств. Кай, поддавшись порыву, напирал, углубляя поцелуй, настойчиво просовывая язык внутрь, будто пытаясь изучить каждый уголок, каждую трещинку души Майса. Воздуха катастрофически не хватало, и Майс, первым не выдержав, отстранился, жадно хватая воздух, словно выброшенный на берег после долгого пребывания под водой. Их взгляды были затуманены похотью и удивлением, а по подбородку стекали предательские капли слюны, выдавая ту животную страсть, что бушевала между ними. —Мы реально ебнулись…– прошептал Сережа, но слова его потонули в новой волне страсти. Дима, не давая ему опомниться, снова впился в его губы, на этот раз поцелуй был резким, грубым, требовательным. Он прижал Майса к холодной кафельной стене, не давая ему шанса на сопротивление, обхватил его за талию, начиная грубо поглаживать его бока, проходя по торсу, изучая кончиками пальцев каждую татуировку, задевая соски и царапая их черными ногтями. От этих прикосновений Майса пронзила дикая дрожь, его тело выгибалось, как у кошки, а пальцы судорожно цеплялись за Кая. Толком не помывшись, одержимые страстью, они вышли из ванной комнаты. Мокрая одежда валялась где-то в душевой, а на полу оставались влажные следы, тянущиеся от ванной до спальни. Кай, словно обезумевший, подхватил Майса на руки и понес его в комнату. Постель, еще недавно свежая и сухая, быстро стала влажной от их тел. Майс извивался под поцелуями Кая, который не жалел сил, осыпая его тело горячими прикосновениями. Он точно не ожидал такой напористости, такой жажды со стороны Димы. Кай оставлял на его коже яркие, кровоподтеки — засосы, которые потом придется тщательно прятать от любопытных глаз фанатов. Но сейчас Майс об этом не думал, утопая в океане новых, неизведанных ощущений. Кай выудил из сумки небольшой флакон смазки и пару презервативов, небрежно бросив их на кровать. Майс удивленно вскинул брови. Тот факт, что Кай возит с собой такие вещи в поездку, смущал и тревожил его. Неужели он был так уверен, что они понадобятся? Для Сережи? Или для кого-то другого?.. Эта мысль кольнула сердце Майса, вызывая приступ ревности. Было неприятно думать о том, что Кай мог использовать эти вещи с кем-то другим, делясь своей близостью и теплом. Дима заметил, как нахмурились брови Майса, как помрачнело его лицо. Ему не понравилось это выражение, он хотел видеть только страсть и отдачу в глазах Серёжи, а не эту задумчивость и ревность. —Я смотрю, у тебя хватает сил думать о чем-то другом... Я тебя понял, – с легкой иронией в голосе произнес Кай, чувствуя, как в груди зарождается неприятное ощущение. Его прикосновения стали резче, словно он хотел выбить из головы Майса все посторонние мысли. Он быстро выдавил смазку на пальцы, энергично растирая их, чтобы согреть, а затем щедро нанес на тело Сережи. Не говоря ни слова, он достал из упаковки презерватив, натянул его на палец и остановился смотря на испуганного Сережу. Ему было страшно ведь у него никогда не было секса, где он принимающий. —Расслабься, я не сделаю тебе больно… обещаю, – прошептал Кай, стараясь вложить в эти слова всю свою нежность и заботу. Он прикоснулся губами к его лбу, оставив легкий, успокаивающий поцелуй, затем аккуратно убрал мокрые пряди волос за ухо, которые липли к его лицу. Эти простые, но искренние действия, словно бальзам, успокоили встревоженную душу Майса. Страх в его глазах немного отступил, уступая место доверию и надежде. Собравшись с духом, он едва заметно кивнул, давая Каю разрешение продолжать, вверяя себя в его руки. Ицков ввел первый палец, и тело Сережи невольно дернулось, словно от удара током. Он судорожно зажмурился, пытаясь унять неприятные ощущения. Чувство, что внутри него находится что-то чужеродное, противоестественное, вызывало отторжение и дискомфорт. Майс, не выдержав, перехватил руку Кая, но не стал отталкивать, лишь крепко сжал ее своей, словно ища поддержки и защиты. Его глаза, умоляюще смотрели на Диму. Кай, заметив это, мягко провел рукой по шее Сережи, притягивая его к себе для нежного, успокаивающего поцелуя. Он ласково коснулся его губ. Но, не отрываясь от поцелуя, продолжил медленно и осторожно растягивать его, несмотря на то, что Майс все еще держал его руку. В этом было какое-то упрямство, желание преодолеть страх и отвращение. Спустя какое-то время, наполненное терпением, Сережа все же начал привыкать к новым ощущениям. Его тело постепенно расслаблялось, позволяя Диме двигаться свободнее и безболезненнее. И все же, смущение, стыд и странное возбуждение переполняли его. Чтобы спрятаться от этого, сбежать от неловкости момента, он уткнулся лицом в подушку, словно прячась от всего мира. Но Ицков не позволил ему это сделать. Резким движением он швырнул подушку в сторону, заставляя Сережу посмотреть ему в глаза. —Я хочу видеть тебя всего, — произнес Дима с настойчивостью в голосе. — Не прячься от меня. —Придурок. Дима томительно долго его подготавливал, растягивая удовольствие и заставляя Сережу томиться в предвкушении. За это время Майс успел полностью привыкнуть, его тело расслабилось, а в глазах появилось ненасытное желание. Он смотрел на возбужденного Кая, чье тело пылало жаром, а внизу стоял каменным колом его член. Изо всех сил пытаясь сдержать свои порывы, Майс ловил себя на том, что его взгляд то и дело непроизвольно опускается на пах Димы. Рассматривая его, он невольно покусывал губу, давая волю своим тайным желаниям. Ему безумно хотелось запрыгнуть на него, ощутить его внутри себя, но эта мысль казалась ему такой стыдной, такой позорной. Признаться себе в том, что он хочет Кая, было выше его сил. Расставив ноги шире и запрокинув голову, Майс не выдержал. Страх, смущение, все отступило перед всепоглощающим желанием. Он простонал, сорвавшись на крик. —Хватит, бл-я-я-ть! Я уже не могу терпеть, вставь мне! — Его слова, полные мольбы и отчаяния, прозвучали как вызов. Дима услышал мольбу в голосе Майса и понял, что больше тянуть нельзя. Дима вынул пальцы и, не теряя ни секунды, зубами разорвал упаковку презерватива. Он быстро натянул его на свой возбужденный член. Одним уверенным и сильным движением он вошел в Майса, проникая в его податливое тело. Воздух словно застрял в горле, не давая дышать. Боль, смешанная с наслаждением, пронзила его тело. Он застонал, не в силах сдержать рвущиеся наружу звуки. —Дыши, — прошептал Дима, грубо касаясь его губ. Ицков честно старался быть аккуратным, чутким к его ощущениям. Он делал плавные, нежные толчки, стараясь не причинить боли. Мягко гладил тело Майса, осыпал его лицо поцелуями, шептал нежные слова на ухо. Но от этой нежности, от этой заботы, Сереже становилось не по себе. Внутри него нарастало какое-то странное, смутное недовольство. Ему хотелось грубее, жестче, чтобы Кай перестал церемониться с ним, словно с хрустальной вазой. Ему хотелось, чтобы его брали силой, чтобы он начал умолять Кая остановиться, захлебываясь в слезах и мольбах, чтобы все выглядело как грязное принуждение. Да, Майс был полным извращенцем, и ему нравилась эта мысль. Ему нравилось представлять себя сломленным, униженным, находящимся во власти чужой силы. Это разжигало его кровь, заставляло тело гореть от желания. Он прикусил губу, стараясь сдержать рвущийся наружу стон протеста. Кай, почувствовав его напряжение, оторвался от поцелуя и обеспокоенно заглянул ему в глаза. —Что-то не так? Тебе больно?—прошептал он, нахмурив брови. Вместо ответа Майс перехватил инициативу. Он резко развернул Кая на спину, оказавшись сверху, и прошептал ему на ухо, обжигая горячим дыханием: —Хватит нянчиться! Трахни меня, как шлюху! Его слова прозвучали как вызов, как приказ, и Кай, словно сорвавшись с цепи, подчинился этому порыву. Он перевернул их обратно, с силой сжимая бедра Сережи. Дима положил Майса на живот, заставляя его опереться на локти, и жестко нагнул его, не церемонясь с его чувствами. Из нежного любовника он превратился в грубого и властного доминанта. Кай чувствовал, как дрожит под его руками тело Майса, слышал его приглушенные стоны с всхлипами. И, к своему удивлению, он не встретил ни малейшего сопротивления. Наоборот, Майс цеплялся за него, словно тонущий за спасательный круг, выгибался навстречу его толчкам и просил еще, еще, будто боль и унижение были для него самым сладостным наслаждением, единственным способом почувствовать себя живым. Горячие и потные тела липли друг к другу. Они цеплялись, царапались, впивались друг в друга, сливаясь в одно целое. Любили. Любили с агрессией, с силой, с яростью, которая смешивалась с диким наслаждением. Ведь обоим это нравилось, эта грубая, дикая игра, этот жестокий танец. Они сошлись во вкусах, в этой потребности в боли, в этой тяге к запретному. Эта ненависть, этот конфликт, даже больше возбуждали их, чем нежность и ласка. Кай вбивал Майса в мокрый матрас, оставляя на его коже багровые следы, захватывая запястья. Сережа лишь стонал, захлебываясь от бешенного удовольствия, от этой дикой страсти. Он просил быть еще грубее, еще жестче, или, наоборот, умолял остановиться, когда его тело содрогалось от неистового оргазма. Но Дима лишь ускорял темп, углубляя поцелуи, ускоряя толчки, доводя его до грани. —Я уже скоро..—простонал Сережа. —Тоже. Еще пара глубоких, рваных толчков, и обоих накрыла волна неконтролируемого экстаза. Тела обмякли, содрогаясь в последних секундах оргазма. Кай тяжело дышал, чувствуя, как пульсирует каждая клетка тела. Они рухнули на мокрые простыни, валяясь рядом, как выброшенные на берег после шторма. Времени было 3 часа ночи. Тело ломило от усталости, а глаза слипались от желания уснуть. —Сука...паблики в телеге были правы...мы пидоры.—закрытыми глазами пробормотал Сережа. —Да похуй на них,—Кай крепче обнял Майса утыкаясь ему в шею. И тишина, нарушаемая только ровным дыханием, окутала их, унося в царство сна.

конец.