Мое наказание

      Холодный ветер гулял по остаткам города, поднимая в небо пыль, обрывки объявлений и зола, давно впитавшая в себя запах крови. На крыше одного из обветшалых зданий, выжженных огнём войны и времени, стояла одинокая фигура. Высокая, в чёрной куртке с потрепанными плечами, она не шевелилась, будто вросла в бетон под ногами.              Светловолосая охотница не отводила взгляда от горизонта, где тени прошлого накладывались на руины настоящего. Когда-то здесь жили люди. Смех разносился между стенами, дети бегали по улицам, пары обнимались на лавках, а теперь лишь скрежет металла и вой ветра. Она ненавидела это место, потому что оно напоминало о том, чего больше нет. И о той, кто была причиной этого хаоса.              Вампирша. Та, что властвовала над этим гниющим королевством ночи. Лидер клана, чья фамилия передавалась с шёпотом даже среди самых дерзких. Она казалась неуловимой, как дым после пожара, и столь же разрушительной. Каждый раз, когда удавалось приблизиться, всё рушилось как будто какая-то невидимая сила вмешивалась и уводила её из-под удара. Но на этот раз всё должно было сложиться иначе.              Рука нащупала оружие стальной клинок, скрытый в кобуре под курткой. Не серебро, нет. Против неё нужны были другие средства не просто оружие, а хитрость. Потому в этот раз в ход пошёл иной метод. Удар по самому уязвимому. Тому, что значило для кровавой королевы больше власти, подчинения и силы.              Ступени под ней скрипели, когда она начала спускаться внутрь здания. Старое убежище заброшенное и забытое, но именно такими местами и пользовалась она. Здесь не было камер, ни сигналов, ни света. Однако внутри был кто-то, чьё присутствие оживляло тьму. Девушка заложница, которую удалось захватить после очередной вылазки. Пленница в этой игре теней, нечто большее, чем просто пешка. Она была ключом, крючком, за который должна была дёрнуть та, кого Рюджин так долго преследовала.              Охотница вошла в комнату. В воздухе стояла сухость, как в гробнице. Пленённая сидела на полу, спиной к стене, руки аккуратно связаны, но без излишней жестокости. Её взгляд был спокойным, и в этом спокойствии чувствовалась сила, которая раздражала. Как будто она не сомневалась, что выйдет отсюда. Не позже, чем к ночи.              — Никто не придёт, — прозвучало хрипло, сдержанно. Голос, давно привыкший к командам, звучал словно приговор. — Я позаботилась, чтобы никто не знал, где ты.              Связанная не отвела взгляда, не дёрнулась, даже не нахмурилась. Вместо этого её губы дрогнули в почти невидимой усмешке. Не вызывающей, нет. Скорее, понимающей. Как будто в этом был немой упрёк: «Ты правда веришь, что можешь удержать то, что принадлежит ей?»              Что-то внутри кольнуло. Не страх. Не зависть. Что-то третье. Но размышлять было некогда.              Резкое изменение в воздухе. Будто кто-то впрыснул в атмосферу ртуть. Давление усилилось. Звук шагов был почти беззвучным не шорох, а ощущение движения. Кто-то появился в комнате прежде, чем слух успел это уловить.              — Ты слишком самоуверенна, охотница.              Голос был мягким, но ледяным. Он словно проникал под кожу, оставляя следы, как когти. Из полумрака проступила силуэт. Фигура в чёрном, шаги будто текли по полу. В этих движениях не было спешки только уверенность. Рюджин резко развернулась, рука уже на оружии. Сердце стучало не от страха, а от, предвкушения. Вот она. Наконец.              — Я знала, что ты придёшь, — произнесла она хрипло. — Но на этот раз ты не уйдёшь.              — Ты всё ещё не понимаешь, как устроен этот танец. Думаешь, захватив её, ты ведёшь партию? — шаг ближе, холодное дыхание обдало щёку. — Но это я веду тебя, не наоборот.              Мир сжался в точку. Тень скользнула вперёд быстрее, чем можно было отреагировать. Рука сомкнулась на горле, спина ударилась о стену, оружие звякнуло, перекатившись по полу. Дыхание сбилось. Она чувствовала её близко. Слишком близко. Не физически ментально. Как будто все её мысли вдруг обнажились. И в следующую секунду всё стало необратимо.              Клыки вонзились в шею с болезненным, но странно притягательным уколом. Вместо боли волна. Жгучая, обжигающая эмоция, которая захлестнула тело. Как будто с каждой каплей крови, которую вытягивали, ей в замен вливалась чужая жизнь. Страсть. Сила. Жажда. И… что-то ещё. Ужасающее в своей сладости.              — Что ты сделала?! — голос охрип, дрожал от переполняющего жара.              Существо, державшее её, отстранилось. Глаза, светящиеся в темноте, наблюдали за ней с любопытством, словно за новой игрушкой.              — Теперь ты связана со мной, — произнесла она почти нежно. — Все твои эмоции мои. И мои твои. Ты узнаешь, что такое безумие. Или наслаждение. Возможно, оба.              Рука скользнула по шее, оставляя после себя горячий след. Там, где был укус, теперь горела метка. Нечто, что невозможно смыть.              — Ты не сможешь избежать меня.              — Я тебя уничтожу, — прохрипела Рюджин.              — Попробуй, — раздался шёпот.              А потом её не стало никого. Просто исчезла. Осталась только темнота. И охотница, тяжело дышащая в пустой комнате, с пульсирующей меткой на шее и чем-то новым внутри. Чем-то, что уже нельзя было вырвать.              Ночь обрушилась на город стремительно, как кара, и охотница растворилась в ней, стараясь оторваться от собственного тела, которое больше не чувствовалось своим. Она не бежала почти летела по крышам, срываясь с карнизов, ловко цепляясь за водостоки, будто сама тьма несла её прочь от места, где произошёл укус. Сердце колотилось, грудь сжималась от нехватки воздуха. Необъяснимого. Животного. Её организм будто стал ареной, где столкнулись две силы её воля и чужая кровь.              Она добралась до укрытия, едва захлопнув за собой металлическую дверь. Комната была привычно холодной, бетонной, без окон. Стены в шрамах от ножей, пол с пятнами засохшей крови. Именно здесь она провела сотни часов, тренируясь до изнеможения, заливая злость потом. Только в этих стенах она чувствовала себя в безопасности. До этой ночи.              Рюджин, наконец, позволила себе сесть, упёршись лбом в колени. Дрожь пробежала по телу. Не от холода. Пальцы едва не ломались, сжимая рукоятку ножа. Что-то пульсировало под кожей. Там, где остался укус, горело. Жаркий импульс поднимался вверх, затуманивая сознание. И с ним пришло... видение.              Мрак растворился в золотом свете. Её тело обнажённое, покрытое потом, выгнутое в агонии удовольствия. Пальцы скользят по шее, где осталась метка. Голос раздаётся где-то рядом, шепчет нежности и угрозы. Тёмные глаза наблюдают, как она теряет контроль. Как просит. Как стонет имя.              Имя, которое она поклялась забыть.              Рюджин резко очнулась. Грудь вздымалась, лоб покрыт испариной. Она сидела в кресле, накрытая старым одеялом, а вокруг... голоса. Тёплый свет лампы над головой. Хриплый смешок слева.              — О, наконец-то! Я думал, ты умерла с открытыми глазами. И это был бы чертовски странный труп для охотника. — Чон, молодой оперативник, сидел рядом, жуя сухарь. — Ты что, галлюцинировала? Ты застонала так, что нам с Юной пришлось поспорить: снится тебе резня или что-то... посложнее.              Рюджин не сразу поняла, где находится. Сердце ещё не пришло в норму, тело горело от ярости. Она ощутила, как её щёки вспыхнули, а взгляд метнулся к другим охотникам в комнате. Трое. Все они смотрели на неё как на сломанную винтовку с подозрением и опасением.              — Я просто устала, — буркнула она, вставая, даже не пытаясь прикрыться, будто смущение больше не было частью её лексикона. — Задание прошло не по плану. Дайте мне воды.              Юна протянула бутылку. На руке шрам от серебряного лезвия. Все здесь были ранены, все прошли через кровь и пламя. Но только у неё теперь была рана, которую невозможно было зашить.              Пока остальные отвлеклись, она отвернулась, позволив себе медленно коснуться шеи. Кожа там всё ещё пульсировала. Внутри не утихало ощущение... присутствия. Будто Йеджи стояла за спиной, тенью. Будто её дыхание всё ещё обжигало ухо. Охотница закрыла глаза. Образ сразу же всплыл перед ней чёрные волосы, губы, изогнутые в полу ухмылке. Глаза, пронзающие насквозь.              — Чёрт… — выдохнула она, сжав кулак. Эти видения не должны были быть такими чёткими. Она привыкла к кошмарам. К боли. Но не к этому. Не к желаниям. Не к ощущению того, что её тело больше не слушается, потому что в нём поселилась другая воля.              Из соседней комнаты доносились голоса. Кто-то спорил, кто-то обсуждал дальнейший план. Но всё это звучало как фон. Единственная мысль, которая оставалась чёткой она связана с той, кого клялась уничтожить. И чем больше пыталась избавиться от этих образов, тем ярче они становились. Тем ближе. Тем жарче.              Рюджин упёрлась ладонями в холодную раковину, умываясь, пока кожа не начала гореть. Зеркало перед ней отразило лицо, в котором не осталось ни покоя, ни порядка. Ни спокойствия только блеск в глазах, который не принадлежал охотнику. Он был диким. Опьянённым.              «Она в твоей крови», — прошептал внутренний голос, и охотница решила выбить эти мысли.              Гулкая тишина зала нарушалась только звуками дыхания и ударов. Удар отточенный, выверенный. Ещё один вмятина в металлической груше. Тренировочная комната была тем, что когда-то спасало её от разрыва между человеком и машиной. Здесь не было места слабости, здесь рука действовала раньше мысли. И сегодня она снова загнала себя внутрь бетонных стен, чтобы забыться.              Её кулаки срывались с бинтов, ладони кровоточили, но она не останавливалась. Тело работало автоматически стойка, выпад, удар, разворот, бросок. Будто с каждым резким движением она выдавливала из себя чужую силу, оставшуюся не по ее воле. Будто могла вытрясти её, как яд, через пот, кровь, ярость.              Однако никакая дисциплина не спасала от того, что теперь пульсировало под кожей. С каждым часом этот жар только разрастался. Как будто Йеджи поселилась внутри. И даже когда она закрывала глаза, не было ни покоя, ни темноты только мягкий голос, касания, образ, затаившийся в уголках подсознания.              Рюджин взревела, ударяя по груше так, что та повисла на цепи, словно разочарованный зверь. Она опустилась на колени, тяжело дыша. Она охотница, воспитанная на принципах. Самоконтроль её броня. Но теперь её тянуло к тому, кого она должна была убить. Не просто тянуло разрывала на части потребность видеть её, чувствовать, услышать голос.              — Это не ты, — прошептала она себе. — Это её яд. Её проклятая игра.              Она не знала сколько прошло часов за тренировкой, но знала, что нужно выйти из бункера. Встретиться с миром. Сбить острую грань навязчивости. Найти точку равновесия. Потому и оказалась на улицах, где был уже день, среди людей, запахов, голосов. Лето было липким и душным, и даже лёгкий ветер не спасал от нагнетающего напряжения внутри.              Кафе в другом районе оказалось первым местом, куда занесли ноги. Маленькая забегаловка с витриной, заставленной выпечкой, и тяжёлым запахом ванили и корицы. Она вошла без цели, просто чтобы сменить фон, вдохнуть обычную жизнь. Но всё рухнуло, как только к ней подошла девушка за стойкой.              Брюнетка, улыбчивая, с мягкими чертами и ожогом на пальце очевидно, только что обожглась о кофейник. Капля крови едва заметная скатилась с запястья, оставляя алую полоску.              И Рюджин почувствовала её.              Мгновенно. Резко. Как будто в неё всадили крючок. Сердце подпрыгнуло, глаза сузились, дыхание сбилось. Мир исчез. Осталась только кожа, алый след и запах. Она почти шагнула вперёд без оружия, без мысли, почти инстинктивно. Хищно. Ощущение чужой крови стало непереносимым. Как голод.              — Всё хорошо? — голос работницы прозвучал мягко, но с ноткой тревоги. — У вас... вы как будто побледнели.              Рюджин резко отшатнулась. Споткнулась о табуретку, наткнулась на стойку. Взгляд метался. Она видела, как её руки дрожат. Она дрожит. Не от страха, нет. От желания.              Как Йеджи.              В панике она развернулась и вышла. Вышла, не взяв кофе, не оплатив, с бешено бьющимся сердцем. На улице дышать было легче, но не свободно. Её знобило. Она села на ступеньки, закрыла лицо ладонями. Горели ладони, горела шея. Всё горело. Она понимала, что связь между ними не просто магия. Это нечто худшее. Или, возможно, слишком настоящее. То, что теперь не отключить. Ни силой. Ни волей. Ни тренировками.              Она становилась кем-то другим.              И впервые Рюджин не знала спасает ли она себя, или просто тонет медленно и красиво, в тёплой крови той, которую ненавидела так же сильно, как жаждала.              Сумерки ползли по улицам, как сырое дыхание зверя, вползая в щели зданий, прячась в капотах машин и витринах заброшенных магазинов. Для большинства горожан это означало укрыться двери заперты, окна закрыты, свечи зажжены. Но для неё это был час охоты.              С тех пор как тёмная метка появилась на шее, Рюджин перестала спать. Ночь теперь была её союзником и её врагом. Каждое движение чувствовалось в костях, каждый шум как зов. Она тренировалась, срывала напряжение, старалась выбить из тела чужую суть, но всё было бесполезно. И если раньше она охотилась на вампиров как на нечисть, то сейчас выслеживала свою цель с той же настойчивостью, как хищник преследует своего единственного достойного врага.              Сигнал пришёл от информатора замечена у южного портала, где остатки старого метро обрушились и теперь служили проходом в подпольные логова. Она не сказала никому. Не взяла поддержки. Лишь оружие, скрытую броню и ярость. Тоннели под городом дышали холодом и сыростью. Лестницы скользкие, лампы давно выбиты. Тишина казалась абсолютной. Но она чувствовала её. Где-то рядом. Как горячее пятно под кожей. Йеджи была здесь.              Когда фигура появилась в конце коридора, Рюджин не колебалась. Метнулась вперёд, на вытянутой руке нож, другой блокировка удара. Но противница среагировала, как будто танцевала этот бой в уме ещё до их встречи. Их тела столкнулись в воздухе, отпружинили, снова слились. Глухие удары отдавались эхом. Металл звенел. Воздух был натянут, как струна. Всё происходило молча только дыхание, движения, искры.              В один миг Йеджи перехватила её запястье и развернула, прижимая к колонне. Их лица были опасно близко. Рюджин ощутила, как дыхание соперницы щекочет кожу, как будто ядовитый пар. Глаза вампирши светились голодом, но не к крови. К ней.              — Ты пришла сама, — прошептала та, склонившись к уху. — Значит, скучала?              Ответом стал удар коленом в живот. Существо пошатнулась, но рассмеялась. Рюджин бросилась на неё, повалила на бетонный пол. Навалилась сверху, зажав запястья. Сердце бешено колотилось. Их тела соприкасались. Слишком сильно. Слишком опасно.              — Я пришла убить тебя, — выдохнула она. Но её голос дрожал. Не от усталости. От чего-то другого.              — Правда? — едва слышно.              И прежде, чем охотница успела вырваться, губы противницы сомкнулись с её. Грубый, внезапный поцелуй. Плотный, горячий, как пламя. Рюджин инстинктивно отпрянула, но тело не слушалось. Кровь вскипела. Пальцы вцепились в плечи врага, и вместо отталкивания она прижалась ближе, как будто пыталась погасить это пламя встречным огнём.              Их поцелуи были похожи на борьбу. Они кусались, жадно вдыхали друг друга, скользили руками по телам, будто пытались вырвать контроль. Метка на шее пульсировала, отвечая на каждое прикосновение. В какой-то момент Рюджин оказалась на спине, руки сжаты чужими пальцами, губы горят, дыхание хриплое.              — Ты... — прохрипела она, захлёбываясь ощущением. — Ты всё ещё играешь.              — Я всегда выигрываю, — шепнула Йеджи, коснувшись губами подбородка охотницы. — Но ты так красиво сопротивляешься…              Она провела пальцами по животу врага, задержалась у бедра. Рюджин вздрогнула от близости, от собственных реакций. Но прежде, чем желание смогло взять вверх, давление исчезло. Тело вампирши словно испарилось.              Она исчезла.              Рюджин осталась лежать на холодном полу, грудь вздымалась, кожа покрыта потом, губы покусаны. Ощущения ещё пульсировали в теле, желание не спадало.              В темноте остался только шёпот, уносимый эхом:              — В следующий раз ты попросишь сама.              Они больше не были двумя разными телами. Связь, созданная укусом, пульсировала в каждой клетке Рюджин как вторая кожа, как спутник, как проклятье. Сначала это проявлялось во снах, потом в жаре, потом в прикосновениях, которых не было. Но теперь всё вышло за рамки. Йеджи больше не просто появлялась в мыслях. Она чувствовалась. Как дыхание за спиной. Как взгляд, прожигающий между лопаток. Как улыбка в зеркале, которую отражала не она.              Рюджин начинала слышать её мысли. Не слова нет. Эмоции. Желания. Влечения. Они врывались внезапно, обостряя каждое чувство, как будто тело не знало, кто в нём хозяин. Иногда это случалось ночью, когда она лежала в темноте и пыталась выровнять дыхание, прижимая подушку к груди, чтобы не сорваться и не звать. А иногда среди бела дня, когда она ела, тренировалась, работала. Внезапно хлынувшая волна возбуждения, голод, страсть. Но не её. Чужая. И, что хуже всего, направленная не на неё.              Впервые это случилось на вылазке. Она патрулировала восточный сектор, когда в животе что-то обожгло не болью, а злым огнём. Почти интуитивно она остановилась, замирая на месте, схватившись за перила старого моста. Из ниоткуда пришёл образ бледные пальцы, скользящие по чьей-то коже, звук вздоха, шепот удовольствия. Сердце Рюджин заколотилось, как у пойманного зверя. Она не знала, кто это. Но чувствовала, что Йеджи не одна.              Её стошнило в углу под бетонной аркой. Сильно. Жестоко. После она сидела на холодном асфальте и смотрела на руки. Сильные, натренированные, дрожащие. Охотница, которая всю жизнь преследовала монстров, теперь сидела, не в силах совладать с собственной ревностью. Не по вине магии. Не по вине укуса. А потому что сердце, которое она прятала под слоями ярости и стали, теперь знало, что значит терять то, чего не должно было желать.              Она вернулась в штаб измотанной. В каждом лице ей мерещилась та, кого сейчас касалась Йеджи. Она не знала, где та, с кем та, но чувствовала, что-то происходило. Где-то по ту сторону связи наслаждение. И оно не принадлежало ей.              В ту ночь она не спала. Лежала на полу, отвернувшись от кровати, сжимая зубы так, что сводило челюсть. Каждый раз, когда волна удовольствия накрывала её изнутри, она царапала ногтями пол, оставляя царапины на камне. Внутри зрело нечто иное. Ярость. Не на Йеджи. Не на себя. А на весь этот изломанный мир, где два врага могут быть связаны настолько интимно, что одно прикосновение чужих рук становится пыткой.              И в этом сломе случилось открытие. Она больше не была охотницей. Она была узницей. Не в цепях. В чувствах. В жажде. В той самой ревности, которую не способна контролировать даже дисциплина. Это была трансформация. Тотальная, разрушительная.              Наутро она смотрела в зеркало и не узнавала лицо. Под глазами синева. Губы обкусанные. Волосы спутаны. Метка на шее распухшая, как будто недавно к ней вновь прикасались. Но она знала не касались. Это тело само отзывалось на чужие ласки, зная, что они не предназначены ей. И от этого хотелось убить.              Или хотя бы поцеловать.              Одно из двух.              Старый квартал, окрашенный неоновыми вывесками и вульгарной музыкой, дышал грехом. Здесь продавали всё наркотики, оружие, тела. Но среди прочих заведений был клуб без имени здание из чёрного стекла, без окон, с бархатными дверями, охраняемое двумя молчаливыми громилами. Сюда не пускали просто так. Сюда приходили, только если знали, кого ищут. И Рюджин знала.              Она простояла в тени, наблюдая за тем, как под биты слипаются тела на входе, как в редких бликах света проскальзывают вампиры их кожа будто, светилась, движения текли, как у танцоров. Но среди них её не было. И всё же метка на шее пульсировала. Тянула внутрь. Значит, Йеджи там.              Рюджин вошла без приглашения. Пронеслась сквозь толпу, как тень, не замечая ни музыки, ни тел, ни запахов. Клуб изнутри напоминал сон на грани кошмара. Красный свет, будто кровавое молоко, заливал стены. По балконам скользили фигуры в латексе и шелке, обвиваясь вокруг столбов. Пространство было плотным, как дыхание хищника перед броском. Но Рюджин всё чувствовала не глазами, не ушами, а кожей. Она шла вглубь, мимо зала, по лестнице вниз, где начинались приватные комнаты.              И там, за полупрозрачной шторой, она увидела её.              Йеджи сидела на диване, запрокинув голову, губы чуть приоткрыты. На коленях молодой вампир. Его пальцы ласкали её шею, он шептал что-то, проводя языком по ключице. Она не оттолкнула. Она даже не обратила внимания.              Но охотница видела всё.              Пелена сомнений спала. Огонь внутри вспыхнул с удвоенной силой. Ревность не слово. Это было что-то древнее, примитивное, как рык зверя. Она влетела в комнату, сорвав штору одним движением. Парень не успел даже понять, что происходит Рюджин схватила его за ворот и метнула об стену. Хруст. Кровь. Он повалился, скрючившись, но не умер.              Йеджи подняла взгляд. Спокойно. Почти лениво. Но в её глазах заискрилась искра удовольствия.              — Ты пришла, — выдохнула она, поднимаясь. В платье, цвета ночи, с оголённым плечом и влажными губами. — Я чувствовала.              Рюджин ничего не сказала. Она просто шагнула к ней и поцеловала. Безумно. С ненавистью, которую уже не могла отличить от влечения. Их губы столкнулись, как лезвия. Язык впился внутрь, руки сжали бедра Йеджи так, будто пытались вдавить её в реальность, раздавить, удержать, чтобы больше не исчезла.              Но Йеджи только рассмеялась, глухо, едва слышно, и притянула охотницу за шею, отвечая с той же дикостью. Они рухнули на диван. Пальцы охотницы срывали с неё платье, тянули, рвали, скользили по обнажённой коже, с трудом оторвавшись от красных губ, Шин припала к груди и затвердевшим соскам, которые так и жаждали прикосновений. Взяв один ореол в рот начала ласкать языком посасывая и специально достаточно болезненно прикусывая. Йеджи царапала ей спину, выгибалась под ней, ловила губами плечо. Хван провела рукой по плоскому животу нащупывая ремень штанов и з силой разрывая его проникла под пояс чувствуя, насколько мокрая Рюджин и начала массировать двумя пальцами набухший клитор и у охотницы больше не было шансов устоять.              Когда Рюджин поднялась к шее Йеджи, та резко перехватила её лицо свободной рукой пока другая проникала в охотницу в ее горячее лоно, которое жаждало наполненности, зафиксировав взгляд и, не дожидаясь ответа, впилась клыками в её шею. Прямо в метку. Прямо туда, где пульс бился особенно ярко.              — А-а... чёрт... — выдох сорвался с губ Рюджин, и в тот же миг всё тело выгнулось от ощущения, которое было не болью, а чем-то слишком глубоким, слишком плотским.              Кровь ударила в виски. Она чувствовала, как всё её нутро открывается навстречу этому как будто Йеджи входила в неё не телом, а сутью. Тёплая, ледяная, властная. Пальцы охотницы дрожали, когда та царапала плечи, пытаясь вырваться и не желая этого по-настоящему.              Йеджи не торопилась. Она сосала кровь медленно, чувственно, словно продлевая наслаждение параллельно входя до упора создавая хлюпающие звуки. Губы обжигали кожу, язык собирал каждую каплю. Когда она наконец оторвалась, на шее Рюджин остались две глубокие отметины, алые и пульсирующие, как новая связь, как клеймо.              — Вот теперь по-настоящему, — прошептала Йеджи, проводя пальцем по свежей ране, размазывая каплю крови по ключице охотницы. — Теперь ты моя.              Рюджин захрипела, снова прижалась к ней, вцепившись в волосы она чувствует, как кончает. Им было всё равно, кто кого держит. Главное держать. Они снова слились в поцелуе, полном вкуса металла и жажды. Резкие движения, прикусы, толчки. Каждое движение сопровождалось болезненным удовольствием. Их бёдра сталкивались с рваным ритмом, отголоски укуса вибрировали в каждой клетке тела охотницы.              Но прежде, чем она смогла достигнуть пика Йеджи выскользнула. Снова. Ушла, не отпустив дыхания, не позволив завершить. Только шепнула, в самый ухо, почти с лаской:              — Ты моя. Хоть убей меня ты всё равно будешь рядом.              И исчезла.              Рюджин осталась одна. Грудь вздымалась, губы распухли от поцелуев, на шее свежий укус, горящий, как приговор. Тело напряжено. Желание не утихло. И внутри неё, под кожей, пульсировала неудержимая тяга. Не просто к Йеджи. К ней, как к боли, от которой уже невозможно отказаться.              Клуб поглотил её, а потом выкинул обратно поломанной. Воздух на улице был влажным, пыльным, будто чужим. Рюджин вышла, шатаясь, как после боя, хотя ни царапины, ни кровоподтёка не было видно. Только внутренняя дрожь, разъедающая до кости. Она едва дошла до переулка, прижалась спиной к стене, провела ладонью по губам и увидела на пальцах кровь. Свою. И её. Их кровь теперь была неразделима. Она впиталась в поцелуи, в укус, в дыхание, в прикосновения, и теперь она ощущала её даже внутри себя.              Сквозь гром ночного города, сквозь проносящиеся машины, Рюджин не слышала ничего кроме биения своего сердца. Оно било в груди, как загнанный зверь, бившийся в клетке. Сердце, которое когда-то было стальным теперь стало мягким, будто прокушенным изнутри. И каждый его удар отдавался в свежей ране на шее, пульсирующей, горящей. Метка. Укус. Клеймо.              Как ты могла?              Рюджин рухнула на колени, ладонями в грязь, в бетон. Её вырвало резко, рвано, как будто тело отказывалось переварить происходящее. Но настоящая тошнота исходила не из желудка, а из души. Потому что это не было насилием. Она позволила этому случиться. Хотела. Отдалась. Отдалась той, чьё имя раньше шептала только в бою. Той, кто убивал её товарищей. Кто сжигал её города. Кто разрушал всё, за что она сражалась. А теперь... теперь её собственное тело стонало по ней.              Она била кулаком в стену. Один раз. Второй. Пока не сорвала кожу с костяшек, пока кровь не пошла по пальцам. Ей хотелось выбить это чувство. Выдрать его. Выжечь из себя всё, что Йеджи оставила. Но оно не уходило. Оно жило. Цеплялось. Как внутренний паразит, как ядовитая лоза, оплетавшая сердце. Она хотела убить вампиршу. Она клялась. Но теперь… теперь в груди жило нечто другое. И оно шептало:              "Ты хочешь её. Даже когда ненавидишь."              — Нет… — хрипло вырвалось из груди. — Нет, нет, нет…              Она оттолкнулась от стены, шатаясь, и пошла куда глаза глядят. Подальше от этого места. От себя. От метки, которую теперь ощущала не только на коже, но и в мыслях. Йеджи жила внутри неё. С каждым шагом она слышала шорох её платья, чувствовала губы на своей шее, как будто они всё ещё касались. И самое страшное не хотела это забывать.              — Ты слаба… — прошептала себе, глядя в витрину заколоченного магазина. В отражении чужое лицо. Взъерошенные волосы, губы припухли, на шее алые следы. Она выглядела не как охотница, а как… одна из них.              Слёзы подступили к глазам, но она не позволила им упасть. Только зубы сжались до скрежета. Она ненавидела Йеджи. За всё. За ложь. За дерзость. За то, что подчинила её, сделала её слабой. Но больше она ненавидела себя. За то, что не смогла убежать. За то, что поддалась. За то, что в этом аду ей стало хорошо.              И больше всего за то, что теперь… она хотела снова.              Она приняла быстрое решение. Путь к магу лежал через старую станцию метро полуразрушенную, заброшенную, с облупленными колоннами и покрытым плесенью потолком. Ламп здесь не было давно. Только капающая вода и тишина. Но именно здесь, среди хлама и призрачных теней, жил тот, кто когда-то умел разрывать связи сильнее любых уз отрёкшийся от клана колдун, изгнанный, но не забывший силу.              Рюджин шла, будто на заклание. Каждый шаг тяжёлый, как грех. Одежда висела на ней, пропитанная потом и кровью. На шее, под высоким воротом, пульсировала метка. Она снова покраснела, набухла. Как будто чувствовала, что её собираются уничтожить. Она почти слышала её как рёв живого существа, вросшего под кожу.              Колдун встретил её без лишних слов. Старик с выжженным лицом, чьи глаза сияли слепым светом. Он не спрашивал, кто она, не интересовался её целями. Только провёл рукой по воздуху и метка зашипела, как будто её ожгли.              — Это клеймо из крови, — прохрипел он. — Того, кто вкусил тебя и принял в себя. Узы такие не просто связь. Это желание. Это инстинкт. Это смерть.              Рюджин молчала. Её губы были плотно сжаты. Но внутри всё кипело. Она чувствовала жар, напряжение, зуд под кожей, как будто тело сопротивлялось, не хотело отпускать. Колдун расставил чёрные свечи, нарисовал пепельные руны на полу. Попросил каплю крови. Она отдала. Лезвием по ладони и в чашу.              Когда ритуал начался, воздух изменился. Пространство сжалось. Свечи затрепетали, потемнели. Метка на шее разогрелась, как уголь. Рюджин задыхалась. Она чувствовала, что Йеджи почувствовала это. Где-то далеко, но близко в сознании вампирша проснулась. Увидела. Узнала. Приближалась.              И Рюджин надеялась, что не успеет.              — Повторяй, — прошептал маг. — Я отрекаюсь от власти, от крови, от желания, от имени…              Она выдавливала слова сквозь сжатое горло. Каждый слог был как предательство того, что нельзя назвать. Не чувства. Одержимости. Но с каждым повторением в голове вспыхивали образы губы Йеджи, её дыхание, укус. Стон. Как её глаза смотрели снизу вверх. Как она шептала: «Ты моя».              — От имени... Хван Йеджи... — прошептала Рюджин. Голос дрогнул.              И в тот же миг всё погасло.              Свечи сорвались вспышкой. Чаша треснула. А воздух будто разорвался. Порыв ветра врезался в стены, и вместе с ним её силуэт. Йеджи стояла на краю круга, в чёрном плаще, как сама ночь. Глаза горели. Губы сжаты. Но не в ярости. В предельной сосредоточенности. Она не позволила.              — Прости, — сказала она, и голос её был не злобным. Мягким. Опасно мягким. — Я не могу позволить тебе убежать.              — Ты… — Рюджин пыталась подняться, но ноги не слушались. Метка полыхала. Колдун отшатнулся, зашипел, уронил сосуды. Сила в помещении исказилась. Йеджи вошла в круг, без страха. Круг для неё был не преградой. Он был сценой.              Она опустилась на колени рядом. Пальцы тонкие, ледяные легли на щёку охотницы. А потом на шею. И медленно, плавно, провели по следу укуса. Метка отозвалась ударом жара, пульсом в груди, как будто кровь развернулась вспять.              — Я чувствовала боль, — прошептала вампирша. — Не свою. Твою. Ты кричала внутри меня, когда пыталась вычеркнуть меня. Думаешь, я позволю?              Рюджин дышала неровно. Хотела ударить. Прогнать. Плюнуть в лицо. Но руки были как в тисках. Не от магии. От желания.              — Я должна тебя уничтожить, — прохрипела она. — Это всё, чего я хотела.              Йеджи наклонилась ближе. Лоб к лбу. Губы почти коснулись.              — Тогда убей, — шепнула она. — Но знай ты будешь чувствовать каждую мою смерть внутри себя. Как ты чувствуешь мою жизнь.              Гнев был сильнее боли.              После провала ритуала Рюджин не вернулась сразу в штаб. Она блуждала по городу, словно подранок с распоротой душой, без цели, без направления. Метка на шее пульсировала уже не жаром, а тупой ноющей болью, как зуб, который невозможно вырвать. Йеджи больше не появлялась. Но Рюджин всё равно чувствовала её дыхание в груди. Её движение в крови. Её сны в своих снах. И чем дольше тянулась эта тишина, тем ярче становилась злость. Она не на Йеджи злилась нет. На себя. На своё бессилие. На то, как легко она позволила врагу коснуться самого личного. Проникнуть в неё. Осквернить всё, чем она была.              «Ты охотница. Ты оружие. А она сделала из тебя жертву.»              Эти слова крутились в голове, пока она, сжав кулаки, поднималась по лестнице в штаб. Пальцы всё ещё были в крови. И сердце тоже.              — У меня есть информация, — тихо сказала она командиру. — Я знаю, где они скрываются.              Тот не задал лишних вопросов. Он знал, кто она. Знал, что, если Рюджин даёт наводку цель будет уничтожена. Это было бы её возмездием. Или её очищением. Навсегда сжечь ту связь, которую нельзя было разорвать иным путём. Она знала, где логово. Видела его однажды, мельком, когда Йеджи увела её сквозь лабиринт улиц, чтобы скрыться. Старый особняк в глубине разрушенного квартала, за толстыми деревьями, будто сам город пытался его спрятать.              План был прост группа охотников ударит по точке ближе к рассвету. Без пощады. Без лишних слов. Так же, как всегда. Но в ту ночь, лёжа в своей комнате, глядя в потолок, она почувствовала это. Как будто изнутри кто-то дрожал. Сначала лёгкий толчок. Потом жар. А потом страх.              Ты... боишься?              Йеджи. Голос не был голосом. Это был отклик. Пульс в метке. Глубокий взгляд в темноте. Она услышала это не ушами. Внутри себя. Ты предала. И сама не выдержала. Рюджин села. Дыхание сбилось. Она чувствовала та не знает, что именно произойдёт. Но чувствует боль. Чувствует отголосок. И Рюджин чувствовала это в ответ.              Когда операция началась, она должна была остаться в штабе. Наблюдать. Ждать доклада. Но внутри неё что-то сорвалось с цепи. Сердце сжалось. Метка полыхнула. Страх хлынул волной. Не её. Йеджи. Она вскочила. Взяла куртку, оружие, мотобайк. И вылетела прочь, сквозь пустые улицы, обгоняя собственные мысли.              Она прибыла слишком поздно.              В помещении горели окна. Из проломленных стен рвались звуки выстрелов и крики. Один из охотников вылетел в окно трупом. Её люди уже были внутри. И она поняла они доберутся.              Сквозь пыль и дым, через выбитую дверь, она ворвалась вглубь. Там, на полу, среди обломков мебели и обгоревших штор, лежала Йеджи. Раненая. Один бок рассечён, кровь тёмными потёками пропитала белую ткань рубашки. Но она держалась. Лежала, прислонившись к стене, и в глазах её не было страха.              — Ты пришла... — прошептала она. — Увидеть, как я умираю?              Рюджин замерла. На ней была форма. На ней эмблема охотников. В руке арбалет.              — Я… — голос сорвался. Она не знала, что сказать. Потому что всё, что было в её голове, вдруг рассыпалось. Остался только страх. И боль.              Йеджи усмехнулась, с трудом, обнажив клыки.              — Так иди. Закончи. Ты же хотела этого.              Выстрел уже натягивался в пальцах. Но Рюджин не смогла. Метка горела. И в груди не выстрел. Пульс. Её пульс. И её.              Она шагнула вперёд. Упала на колени рядом. Отбросила оружие в сторону.              — Нет, — прошептала. — Нет, чёрт… я не могу…              Звуки выстрелов приближались. Её команда была где-то в соседних комнатах.              — Держись, — прохрипела Рюджин, хватая Йеджи за талию. — Мы уходим.              — Ты с ума сошла... — шепнула та, не веря.              — Наверное, — выдохнула Рюджин. — Но, если ты умрёшь что-то во мне умрёт тоже.              Она подняла её, несмотря на кровь, на вес, на боль в спине. И, стиснув зубы, повела сквозь дым и развалины, через задний выход, под прикрытием руин. За ними кричали. За ними стреляли. Но Рюджин не слышала ничего. Только одно:              "Я предала. Но не тебя."              Они укрылись в заброшенном складском помещении внизу старого квартала, куда охотники не заглядывали ещё не знали. Было темно и сыро, пахло железом, ржавчиной и пылью. Йеджи тяжело дышала у неё на руках, всё её тело было тяжёлым и липким от крови, чёрной, как чернила, сгустившейся в ране под ребром. Укусный клинок оружие охотников, в который вплетали ртуть и серебро глубоко вошёл в плоть. Она медленно умирала.              И Рюджин знала это.              Она положила её на покрытый пеплом матрас, стянула куртку, разорвала остатки рубашки, открыв страшный разрез от бока до живота. В ране зиял металл, кусок лезвия всё ещё торчал в теле. Йеджи не стонала. Даже не просила помощи. Но лицо её побледнело, губы посерели. Она цеплялась за жизнь одной волей. И за неё.              — Ты дура, — выдохнула охотница, обтирая рану грязной тканью. — Почему не исчезла раньше? Почему не убежала, если почувствовала?              Йеджи попыталась улыбнуться. Слабая тень усмешки.              — Потому что ты была там, — прошептала она. — И я знала, что… не смогу уйти.              Пальцы Шин дрожали. Она вытащила обломок клинка, и из раны хлынула свежая кровь. Но тело вампирша уже не восстанавливалось. Серебро отравило её изнутри. Вампиры не заживали от таких ран сами. Им нужна была кровь. Сильная. Горячая. Живая.              И она это знала.              Рюджин замерла. Руки в крови. Сердце в пепле. Она посмотрела на неё. Бледное лицо, всклокоченные тёмные волосы, губы, испачканные её именем. В этот момент она вспомнила всё, первый укус, поцелуй в клубе, как губы Йеджи касались её шеи, как сердце трепетало от близости. И то, как она сдала её. Как направила пули. Как чуть не убила.              Но теперь она может спасти.              И у неё не было выбора. Не потому, что кто-то приказывал. А потому что связь внутри просила об этом.              — Слушай внимательно, — проговорила Рюджин срывающимся голосом. — Я сделаю это не потому, что прощаю. Не потому, что люблю. А потому что не вынесу, если ты умрёшь, а я останусь с этим внутри.              Она стянула перчатку. Потом рукав. Взяла нож. Без размышлений одно движение по запястью. Глубоко, решительно. Кровь брызнула на пол, закапала с пальцев. Йеджи смотрела на неё, как будто не верила. Глаза её дрожали.              Рюджин наклонилась и протянула руку к губам вампирши.              — Пей, — сказала она. — Пей, чёрт тебя побери. Делай, что ты всегда делаешь. Возьми.              Йеджи, с усилием, дотянулась. Касание её губ было тёплым и слабым. Но когда первая капля коснулась языка глаза вампирши засияли. Губы сжались. Она вцепилась в запястье. И начала пить.              Это было не как в прошлый раз. Тогда это был акт власти. Сейчас выживание. Йеджи пила жадно, слабо, но всё глубже. Рюджин застонала сквозь зубы, тело обожгло. Метка на шее вспыхнула жаром. Сердце застучало бешено. Она ощущала, как жизнь уходит из неё и входит в ту, что всегда была врагом. И вместе с кровью всё остальное. Она снова почувствовала её. Мысли. Воспоминания. Ощущения. Всё как раньше, но ещё сильнее. Как будто отдавала не просто кровь, а часть себя. Йеджи снова жила в ней. И жила её болью. Её прощением. Её страхом.              — Достаточно... — прошептала охотница, дрожа. — Достаточно!              Йеджи отпустила руку. Кровь текла из уголка губ. Она облизнулась. Закрыла глаза. Дышала чаще.              — Ты… снова спасла меня, — прошептала она.              Рюджин села рядом. Подтянула ноги. Прислонилась к стене. Бледная, истощённая. Но не упала. Не ушла.              — Я предала тебя. И спасла. В один и тот же день. Что из этого правда, я уже не знаю.              Йеджи посмотрела на неё. Долго. Тихо.              — Всё правда, — ответила она. — Потому что ты моя. И ты всегда будешь бороться с этим.              Рюджин не ответила. Только сжала повязку на руке. Чтобы остановить кровь. Но не себя. Они долго молчали. Тело девушки сотрясала лёгкая дрожь, пока она прижимала тряпку к кровоточащему запястью. Пульс уже сбился, дыхание рваное, будто после бега. Йеджи лежала неподалёку, полуголая, с разбросанными по полу остатками одежды, и на губах её всё ещё блестела кровь охотницы. Но рана затянулась. Словно и не было удара серебряного клинка. Только кровь на боке рубашки напоминала, что она почти умерла.              Тишина между ними была натянутой, тяжёлой. Пока Рюджин пыталась отдышаться, закрыв глаза, метка на шее вдруг снова вспыхнула. Мягко. Но отчётливо. Словно что-то будилось.              И в этот момент она ощутила нечто чужое, чужое, но связанное с ней глубокое, почти животное возбуждение. Острый, жадный импульс, пронзивший её грудную клетку, как будто внутри неё кто-то резко раскрыл глаза. Йеджи. Она чувствовала не только её — её желание.              Глаза Рюджин резко распахнулись.              Йеджи уже поднялась на локтях. Тело её казалось гибким, сильным. Ни следа слабости. Кровь, которую она выпила, уже восстановила её. Но вместе с этим дала другое. Вкус. Близость. Слияние. Она чувствовала в себе охотницу, её гнев, растерянность, пепел в груди. И этот вкус возбуждал её пугающе сильно.              — Что ты… — начала было Рюджин, но замолчала, потому что поняла.              Йеджи подошла медленно. Волчьей походкой, с какой-то звериной сосредоточенностью. Без слов. Только с дыханием, ставшим глубже. В её зрачках уже не боль. Огонь. Она опустилась рядом на колени. Обвела взглядом рану на руке Рюджин, лицо побледневшее, уставшее, и метку на шее, которая пульсировала, словно звала.              — Тебе не стоило этого делать, — прошептала Йеджи. — Теперь всё стало хуже.              — Ты… хочешь мести? — тихо, почти устало спросила охотница.              Йеджи склонилась ближе. Их лбы почти соприкоснулись.              — Нет, — прошептала она. — Я хочу тебя. И хочу, чтобы ты это чувствовала.              Она не дала времени на ответ. Внезапно резко, жадно схватила Рюджин за горло, как тогда, в заброшенном здании. С контролем. Чтобы охотница не могла сбежать от собственной реакции. Пальцы скользнули вверх, к лицу, к волосам. Губы Йеджи врезались в её губы. Жарко. Мокро. Без паузы. Без вежливости. С жаждой, которую невозможно было остановить.              Рюджин хотела отстраниться на долю секунды. Но тело предало её. Ответило раньше, чем сознание успело придумать оправдание. Язык впился в поцелуй, зубы в нижнюю губу Йеджи. Она застонала, задохнулась, вцепилась в плечи вампирши, как будто хотела втолкнуть её обратно в ад и остаться там с ней.              Йеджи прижала её к полу. Колени раздвинули её бёдра, руки прижали к холодному бетону. Рюджин не сопротивлялась. Вампирша наклонилась и облизала след укуса. Медленно. С наслаждением.              — Ты чувствуешь? — прошептала она прямо в кожу. — Как это… возвращается? Как всё, что ты дала мне, теперь живёт и в тебе?              Рюджин выдохнула сквозь сжатые зубы:              — Да. И это... меня убивает.              — Нет, — шепнула Йеджи, медленно стягивая с неё верхнюю часть одежды. — Это делает тебя живой. Настоящей. Тебя не тянет ко мне из слабости. Ты просто наконец перестала лгать себе.              Поцелуи стали жаднее. Грубее. Йеджи не сдерживалась. Шин неозсознано начала тереться промежностью об чужое колено, что вызывало ухмылку у существа. С каждым движением она забирала себе то, что, как ей казалось, давно принадлежало. Не в силах больше терпеть Йеджи поцелуями спустилась вниз, раздвигая сильнее ноги охотницы и сняв полностью низ языком провела вдоль промежности, что вызвало рваный стон. Хван не стала томить и посасывая клитор одной рукой крутила сосок в пальцах. Язык умело водил круги, а иногда проникал на всю длину в горячее лоно чувствуя, как узкие стенки сжимают его. Тело Рюджин выгибалось под ней, то от стыда, то от наслаждения. Она ненавидела это. И хотела. Одновременно. И уже не знала, где заканчивается одно и начинается другое.              Когда Йеджи заскользила губами вверх по её телу, Рюджин закрыла глаза. Ей хотелось, чтобы та вернулась и продолжила проникать в нее языком, жадно причмокивая и вызывая тем самым новую волну мурашек по телу.       Йеджи наклонилась над ней, застыв на мгновение. Её пальцы слегка дрожали, когда скользнули от ключицы вниз, по обнажённой коже, где пульсировал рваный ритм. Неуверенность была в этом касании на короткую, почти незаметную секунду прежде чем пальцы снова стали уверенными, цепкими, как и прежде. Она знала это тело. Знала, как оно реагирует. Как дышит. Как отзывается даже на шёпот прикосновения.              — Ты горячая, — прошептала Йеджи, словно с упрёком. — Вся пылаешь. Это от боли... или от меня?              Ответа не потребовалось. Рюджин судорожно втянула воздух, когда язык Йеджи легко скользнул по изгибу её груди. Она попыталась отвернуться но шея сама вывернулась навстречу. Метка снова отозвалась жаром, словно каждый нерв под кожей выстрелил искрой.              — Ты ненавидишь меня, — продолжала Йеджи, царапая ногтями живот охотницы, медленно, лениво, чувственно. — Но пускаешь меня туда, куда не пустила бы никого. Что это, если не любовь?.. или что-то куда страшнее?              — Это... — Рюджин сжала зубы, — это слабость. Проклятие.              Йеджи засмеялась тихо, почти нежно. Она легла поверх неё, прижав всё тело, и прижалась губами к уху.              — Может. Но сейчас ты моя. Не потому, что я пью твою кровь. А потому что ты сама даёшься мне. Смотри.              Её движения стали глубже. Резким движением проникла в охотницу заставив вскрикнуть, не давая опомниться вампирша начала ритмично двигаться входя полностью, ладонью соприкасаясь с клитором что вызывало двойное удовольствие. Она знала, что Рюджин под ее властью.              Рюджин чувствовала, как по телу пробегают волны от лёгких прикосновений, от губ, скользящих по внутренней стороне бедра, от пальцев, медленно раздвигающих границы, где начиналось желание и заканчивалась ярость. Она запрокинула голову, губы чуть приоткрылись, дыхание сбилось окончательно.              Никто другой не трогал её так. Никогда. Никто и не сможет.              И в этом осознании было что-то страшное. Что-то бесповоротно интимное. Йеджи касалась её с такой уверенностью, как будто читала по памяти. Как будто всё тело охотницы — это выученная молитва.              Когда Рюджин выгнулась, и вскрикнула в голос, Йеджи не отстранилась. Она держала её крепко, как будто не хотела, чтобы та рассыпалась от собственной отдачи. А потом просто легла рядом. Не говоря ни слова. Только касаясь пальцами груди, где сердце всё ещё стучало, как испуганная птица. Тишина после была звенящей. В ней не было победителя. Не было покоя.              Рюджин отвернулась, но не ушла. Йеджи не держала, но и не отпускала. Просто лежала рядом, и между ними горячая кожа, вперемешку с кровью, потом и чем-то таким, что невозможно было назвать.              — Ты снова сломала меня, — прошептала Рюджин наконец, не глядя.              — Нет, — ответила Йеджи, медленно, будто с трудом. — Я просто показала тебе, кем ты была всё это время.              Ответа не последовало.              В штабе охотников Шин Рюджин числилась мёртвой почти двадцать два дня.              Когда она вернулась обгоревшая, исцарапанная, с хриплым голосом и отстранённым взглядом её встретили как чудо. Никто не задал лишних вопросов. Она выжила в резне. Очнулась в руинах. Потеряла память. Не помнит, как сбежала. Не помнит, кто предал. Так она сказала. Так все поверили.              Почти все.              Теперь у неё была новая комната, ближе к казарме. Никаких личных вещей. Только оружие, аптечка, смена формы. Она не говорила лишнего, не смеялась, не курила больше на лестнице, как раньше. Была идеальной. Стёртой. Пустой. Но каждую ночь уходила. Тихо. Почти незаметно.              Никто не знал, где она бывает. Считали ночные тренировки. Может, вспышки посттравмы. Иногда даже говорили, что она встречается с кем-то из гражданских. Но Рюджин ни с кем не встречалась.              Она следовала за чужим сердцем. За связью, что всё ещё жила под кожей. К той, чьё имя не произносила даже в мыслях. Йеджи не жила с ней. И не могла.              Вампирша обосновалась на южной окраине в старой типографии, под цехами, где всё провалилось в тишину. Место жило на пепле, запах железа и плесени тянулся от стен, но именно здесь было по-настоящему безопасно. Никаких других вампиров. Никаких кланов. Только она. И одиночество.              Они встречались редко. Случайно. Слишком близко к рассвету. Слишком голодно. Иногда лишь на несколько минут. Иногда чтобы касания заменили слова. Иногда просто чтобы убедиться, что обе ещё живы. Точнее одна из них.              Они не говорили о чувствах. Они не строили будущего. Они просто выжигали память друг о друге, чтобы снова хотеть. В ту ночь дождь шёл с самого вечера.              Рюджин вышла на крышу одного из старых корпусов здание техотдела. Официально закрытое. Но она знала, где замки не работают. Где камеры не видят. Где можно встать на край и чувствовать, как ветер режет лицо, как будто пытается стереть с него всё лишнее.              Она стояла, глядя вниз, на город. В форме. С мокрыми волосами. С рацией, отключённой на поясе. И почувствовала. Сначала в шее. Потом в груди. Металлический вкус желания. Холодный сигнал. Она пришла.              Йеджи возникла из темноты, как всегда без звука, без шагов. Чёрный капюшон, капли дождя на ресницах. Губы яркие от крови. Чужой. Не её. Рюджин напряглась, но не сдвинулась с места.              — Ты долго не приходила, — тихо сказала вампирша.              — Я охотница, — ответила Рюджин. — Мне не положено.              Йеджи подошла ближе. На шаг. Потом ещё.              — Ты чувствуешь, когда я с кем-то другим? — спросила она, почти с улыбкой.              Рюджин сжала пальцы. Ответа не потребовалось. Он был в лице, в теле, в пульсе, что сорвался, как только они оказались рядом.              — Я чувствую всё, — выдохнула она. — Даже то, чего не хочу знать.              — Тогда скажи... — Йеджи подняла руку, почти коснулась её щеки, но остановилась, — ты хочешь, чтобы я исчезла?              Молчание.              Потом Рюджин шагнула. На встречу. Не в объятие в близость. Их лбы почти соприкоснулись. Дождь стекал по щекам, по шее, по дрожащим губам.              — Если бы я хотела, — прошептала она, — ты была бы мертва.              Йеджи усмехнулась.              — Значит, ты всё ещё моя.              И не дожидаясь ответа, отвернулась и шагнула назад. Растворилась во тьме. Рюджин осталась одна на крыше. Сбитое дыхание. Пустые ладони. И город внизу. Она не побежала за ней. И не вернулась сразу.              Просто стояла. На краю. На грани между убийцей и возлюбленной. Между долгом и слабостью. Между кровью и чем-то, что больно назвать любовью. Но всё равно живёт.