Это — больше, чем любовь

«Сгорит дотла моя вселенная

Из темноты ты ты ты ты ты

Одна зола, но там весенние

Взойдут цветы ты ты ты ты ты»

Ты — Несладко

Это подступает незаметно, накрывает темной вуалью ноги, а потом руки. Почти добирается до глаз, но он успевает оторваться. И хотя знает, что его фора — это лишь возможность, которую Это ему дает, он рад и этому. Получается немного перевести дух и вытереть мокрые ладони о кофту, а потом с кривой улыбкой и немного нервными, резкими движениями делать вид, что все хорошо, поправляя волосы напротив зеркала. Это дышит ему в затылок, но он отчаянно старается не обращать внимания на теплое дыхание на коже. Он задерживает руки в волосах, потом медленно, с нажимом давит пальцами на щеки, осторожно проходится по венке на шее — ничего нет. Он даже не знает, что хочет там найти. Напрягается, когда кто-то сзади делает резкое движение, нет, это просто Димка хлопнул дверью, вышел покурить, но плечи и спина все равно напряжены до боли. Не может расслабиться — слишком страшно. Что-то в голове хочет взорваться, выбраться на волю, но плотный пузырь не позволяет этого сделать. А он и не делает лишних движений, он старается об этом не думать. А потом теплые руки падают на плечи, и он вздрагивает и тихо вскрикивает. В макушку зарывается юркий нос, а ему хочется истерично рассмеяться, сжимая пальцами одну ладонь. Он бы даже, может быть, переплел их руки, но нос уже вынырнул из волос, а руки соскользнули с плеч. Так быстро, почти невесомо, но очень трогательно и волнующе. Он прикрывает глаза, прислушивается к ощущениям внутри себя, в надежде, что Это исчезло. Нет, все также беспокойно клубится за спиной, хочет накрыть собой полностью, но не двигается — выжидает. Он выдыхает: медленно, глубоко, выпускает весь воздух из легких, до самого конца. А потом медленно вдыхает, сладкий и незнакомый запах наполняет тело, и на секунду внутри все-таки что-то взрывается. Паническая мысль стонет и умоляет вылететь из душной комнаты, в темноту ночи и свежего воздуха. Он прячет трясущиеся руки в карманы, аккуратно оглядывается по сторонам: заметил ли кто-то? В комнате никого нет: Дима вышел — он помнит, Шаст, кажется, за ним. Сережа спрятался за большой коробкой и увлеченно листал сторис: громкие звуки врывались в уши и тут же стихали. В общем, его не замечал. Фух. Нужно вылезти отсюда и дойти до туалета, его снова будут ругать за смытый грим, но если он не умоет лицо холодной водой от липкого ощущения неловкости, этот мотор будет самым неудачным, и Стас снова будет много ворчать. Особенно это будет заметно на сегодняшних съемках, два мотора «Историй» он бегал как ужаленный, выводил сюжет в немыслимые и дурные повороты, общался с фанатами и даже пытался что-то придумать с дверями. Такая резкая смена настроения вызовет вопросы не только от фанатов, но и от коллег. И поднимет шум в интернете. У него есть пол часа. Он вздрагивает и сует ладони глубже, толкает дверь плечом и выходит в коридор. Там пахнет также приторно сладко, горло начинает неприятно саднить, но он старается отвлечься. Думает про красивые фиолетовые облака, которые выглядят как сахарная вата из детства — они появляются на небе где-то в четыре утра, и когда ему особенно не спится, он заваривает чай и выходит на балкон босиком. Почему-то носить дома тапочки ему особенно не нравится, за что часто получает по шее, но обычно одна сигарета на двоих этот неприятный момент сглаживает. Ему нравится такое небо: где-то оно рвется, как на лоскуты, а где-то, наоборот, взбивается, накладываясь друг на друга. И столько ярких красок смешивается на таком полотне, если бы он умел рисовать, обязательно попытался бы передать на холсте хоть немного того, что видит на утреннем небе. Заранее понимая, что ничего не выйдет, ведь даже камера телефона не передавала той красоты, что расцветала перед его глазами. Что-то малиновое, голубое, розовое и серое? Он был не силен в цветах, чтобы описать все в точности, но его глаза смогли отпечатать это все под веками. Это небо было сладким и легким вкусом на языке, мягко растворялось и оставляло после себя не светлую грусть, как это бывает обычно, а что-то твердое, но он так и не понял что. Не помогает, внезапно твердость разжижается и превращается в ярко-розовую мерзкую субстанцию, которая неприятно прилипает к зубам. Облака рухнули с небосвода. Это заставляет пьяно покачнуться в сторону и схватиться за стенку. Хочется сползти по ней вниз, подтянуть колени к лицу и уложить на них голову. Накинуть на голову капюшон и стать невидимкой у всех на виду, чтобы быть среди людей, но в тоже время наедине с собой. Уйти куда-то он сейчас не может, тогда Это его точно догонит. Пока он рядом с людьми, бегающими туда-сюда со своими важными задачами, он в безопасности. Вроде. Это может лишь жадно скалиться и мерзко хрипеть на ухо искаженную песню. Кто-то грубо хватает его за локоть и ставит ровно — он не против. Поднимает затуманенные глаза, а в горле першит ком кислой тошноты, заставляя передернуться от липкости и пота. Стас продолжает держать его, впившись пальцами в кожу, хмурит брови и окидывает его взглядом сверху донизу. Чувствует, как глаза бегают по его телу, ему кажется, что на нем совсем нет одежды. Или это так дует из-за сквозняка? Он даже вяло оборачивается, мгновенно унесенный мыслями, но Стас не дает забыться: смыкает пальцы на локте и встряхивает. Вообще-то Стас знает, что за такое поведение может получить, проскакивает ленивая мысль, но он сам когда-то просил его не сюсюкаться с ним и, если надо, осаждать грубо и сильно. Стас просто держит свое слово. — Так, у тебя еще дополнительные семь минут, понял? — спрашивает просто так, знает, что он понял. Стасу не нравится эта идея, прошло столько лет, но когда его переклинивает, даже он сдается и отходит в сторону. — Он курит. Кивает и уходит. Он провожает его спину взглядом, чувствуя, как перед глазами все волнуется, а тошнота подступает ближе. Дополнительные семь минут Стас дает, когда он не справляется. Тогда он отправляет его к Шасту, а Шаст уже делает свою работу. Антон не верит в то, что он ему говорит, он отмахивается и отворачивает голову в сторону, потому что ему кажется, что его обманывают. Он обижается, иногда просит открыться ему, сжимая в ладони чужие пальцы, говорит таким преданным и обеспокоенным голосом, что он не может не согласиться. Кивает и уже хочет все объяснить, как горло начинает скрести, голос пропадает, а на глаза опускается белая пелена, и он в ужасе понимает, что не может рассказать. Не может. Сердце падает вниз, а потом взлетает вверх, грозится проскочить через горло, и заставляет глухо закашляться, облокотившись о стенку. Это не Это. Это что-то другое, незнакомое и опасное, оно тоже преследует его и скользит по пяткам, но ему, как всегда, удастся немного вырваться вперед. Больше он не пытался объяснить, знает — Антон будет обижаться, думать, что он притворяется, чтобы не пускаться в долгие разговоры. Он слушает его тоскливый голос и слабые упреки, чувствует, как внутри сердце бьется на много маленьких осколков. Как ему объяснить?! Думает отчаянно, представляет, даже один раз берется за ручку с листочком, но замирает над первой буквой и не может вывести ни строчки. Глаза расширяются в ужасе: «А что я скажу?!», сердце глухо бьется в ушах, и он просто рвет листок на много-много кусочков. Выбрасывает в мусорку. Он слабо толкает дверь, ведущую на улицу. Наконец вдыхает спасительный свежий воздух, свежий настолько, насколько это может быть, и противная сладость на корне языка окончательно растворяется. Антон стоит недалеко, он спустился на парковку и теперь наматывает беспокойные круги по земле. Во рту дымит сигарета. Семь дополнительных минут. Стас против них, но это единственная возможность привести его в относительный порядок, так, чтобы отыграть мотор в сносном для всех состоянии без лишних истерик или, возможно, безучастия. Пока они не доходили до такой крайности лишь потому, что Стаса тогда не послушал Сережа, он вытолкал его из гримерки, схватил Димку и оставил их наедине. Правда, тогда понадобилось больше семи минут. Это всегда отступает, когда рядом Антон. Когда его длинные руки заключают на спине замок и прижимают близко-близко, когда его глаза смотрят так пронзительно в душу, что любая пелена с глаз спадает и трясти начинает не от тошноты, а от медленно нарастающего возбуждения. Пальцы так трогательно осторожно проходятся под глазами, размазывая соленые слезы, и он неожиданно шмыгает носом. Ужасно глупо, но Антон только улыбается и склоняется ниже, прижимаясь лбом к его лбу и прикрывает глаза, будто передает таким образом свою силу и энергию. Он замирает в этих объятиях, не знает, почему так боится пошевелиться, но что-то заставляет тихо дышать и рассматривать красивую шею. Снова. Успокаивает себя тем, что Это точно отступит до середины следующего дня, а тело вернется своему хозяину. Кончики пальцев перестанут так странно ощущаться, будто там его меньше всего и эта часть тела ему не принадлежит, голова перестанет быть такой тяжелой и пустой одновременно, ведь закрытые от него мысли захлопнутся и исчезнут. Внезапно шум в ушах усиливается стократно и преодолевает мыльный пузырь. Теперь он слышит неравномерное тяжелое дыхание Антона, шелест листьев берез и гул моторов на автомагистрали совсем недалеко. Антон снова вытащил его из импровизированной тюрьмы и вернул в свое тело. Как у него это получается, он не знает, но и спешить пробовать такое с другими не бежит. Знает, не получится. Антон улыбается и отходит на шаг, когда слышит тяжелый и захлебывающийся вздох — тело наконец покинул мерзотный приторный вкус. Это не двигается, оно испугалось и спряталось где-то в пустых коробках в их офисе, потому что идти против Антона почему-то не может. Антон разглядывает его лицо с полуулыбкой, тянется убрать волосы, которые разметались по лбу, а у него в груди расплывается горечь, как яд. Скорее обездвиживающий, чем убивающий. — Семь минут прошло? — спрашивает Антон, хотя прекрасно знает, что да. Он путает руку в чужих волосах, ведь ему сейчас по-любому придется поправлять прическу. Наверное, автоматически тянется вперед, — думает он. Его сердце тоже предательски замирает, а потом начинает отбивать удары, как стрелы армии лучников. Чужая рука в волосах взрывает в груди какие-то фиолетовые фейерверки радости и ликования — его организм всегда так странно реагирует на привычные прикосновения Антона. Он ведь делает так не в первый раз. А потом, совсем неожиданно, пока он уплывает по течению наслаждения, Антон целует его в губы. И тут он бесполезен, он весь замирает, напрягается и тянется вперед, к теплым губам, которые ничего не требуют, а просто обозначают свое. Напоминают. Дополнительные семь минут совсем кончаются, телефон первым начинает вибрировать у Антона. Тот не обращает никакого внимания, он сжимает его руку в приободряющем жесте: «Давай же, видишь, я рядом». — Пошли, разнесем зал? Хмыкает и улыбается довольно, глядя прямо в лицо — хитрец. Последний мотор, а потом домой в теплую постель. Кажется, когда-то они решили, что снимать одну квартиру на двоих будет намного удобнее и приятнее, хоть и опаснее, но зато теперь дома всегда есть еда, игра и повод для ссоры. Кому он врет, они не ссорятся. *** Последний мотор они действительно разносят. Он убегает за кулисы, с интересом наблюдая за развивающейся концовкой. Вот сейчас, вот, сейчас ему надо выйти. В голове мандраж от радости и наслаждения — это самый смешной выпуск на его памяти. Может, это сказалась усталость, может, ночь, может, что-то другое. Он заламывает руки, пытается унять лишнее возбуждение, закусывает губу и пытается унять ноги, которые хотят снова унестись в центр событий. Шаст с противоположной кулисы стоит, облокотившись на стул, улыбается и заглатывает смех. На этом моторе он особенно волнующийся, вечно на него поглядывает, спрашивает мысленно: «Ты в порядке?», а он всегда утвердительно кивает. Энергия, переданная Антоном, постепенно истощается, осталось совсем немного, может, все же дотянет. Это его тело не отдыхает и хочет двигаться, сам он уже давно хочет закрыть глаза и провалиться в беспамятство. Там его никто не тронет. Антон улыбается ему, когда ловит взгляд, показывает палец вверх, а потом тут же выбегает на сцену. Историю надо закончить, кажется, Антон это делает, пока он снова потерялся в лесных дебрях своих мыслей. Дима с Сережей громко спорят, возмущаются, что герой Антона им помешал, Антон же беззаботно от них отмахивается и продолжает гнуть свою сюжетную линию, которой до этого момента никогда не было. Для зрителей все проходит гладко, Сережа первым включается в новые правила, бегает по сцене и отыгрывает своего персонажа, Дима, со старческим кряхтением и возмущением, комментирует каждое его действие. Антон пытается сдержать смех, кривит лицо и губы, но падает смертью храбрых воинов. Он знает, что ему тоже нужно выйти на сцену, возможно, именно ему и стоит закончить эту Историю, пока Сережа не сошел с ума и не врезался лицом в дверь. Только остатки энергии бессмысленно тлеют внутри него, рассыпаются и исчезают окончательно. Он знает, что ему нужно выйти на сцену, но что-то заставляет стоять на месте, скрытым ото всех в зале. Тело обдает сначала жаром, а потом холодом, и он крупно вздрагивает — тяжелая волна проходится по нему полностью. Это — неконтролируемый и тяжелый поток осознания чего-то большего, чем ему доступно сейчас. Это мечтает украсть его в царство ненастоящего, оставив на грубой земле лишь пустую оболочку тела и красоты. Это ночами хрипит его песню, искажая и перемалывая текст прямо в ухо и заставляет просыпаться глубокой ночью с тяжелой отдышкой. «I a….. love yo…u?» Он боится: не хочет расставаться с коллегами, работой, своими воспоминаниями в конце концов, ведь там его переделают и превратят в нечто более устрашающее и грубое, чем он есть сейчас. Это мечтает уже несколько лет, дышит ему в шею, заставляет кожу покрываться мурашками и терпеливо ждет, сложив руки на коленях. Это боится Антона и всегда юркает в надежное место, когда он рядом. Наверное, поэтому он и предложил им съехаться, чтобы чувство защищенности было с ним как можно дольше. Антон его понимает, может быть, не до конца, но никогда не отказывает в разговоре, обнимает и целует, когда совсем плохо, и лучше него самого знает, что нужно делать, когда точка дойдет до крайности. Крайность наступает сейчас. Это нападает на него со спины, сейчас, когда Антон рядом, но не может помочь. Застает его в самом уязвимом положении и наконец попадает внутрь… Он чувствует, как Это ныряет в него, проникает под кожу и разливается по телу теплой смертью. Тело немеет и застывает на месте. Он смотрит прямо, но ничего не видит, слышит голоса, но не может разобрать слов. Сережа возникает перед ним, когда он уже готовится сползти на пол, совсем не контролируя свое тело. Хватает его за руку и выводит на сцену, видит его странное состояние, но не может выйти из образа. Надо закончить. Раздаются аплодисменты, зрители воют и кричат, радостные возгласы радости из всех частей зала. Но он не видит их лиц, почти не слышит слова Стаса из кабинки, мир перед ним пошатывается и пульсирует. Сережа все еще держит его за руку, крепко, так что кожа под его пальцами белеет и отзывается болью. Он не видит Сережу, только чувствует, что он стоит где-то рядом, поднимает их сцепленные руки вверх и прощается. Слышит чужой хриплый голос, а потом понимает, что это — его. Сережа уводит его в свою дверь, он слышит, как Антон шутит что-то про новое прощание парами. Ноги его почти не держат, он тут же падает на пол, как только Сережа снимает с него аппаратуру. Все поспешно покидают кулисы, он слышит топот и гомон звуков за дверью и с ужасом понимает, что Антон не поможет. Это его забирает. Сознание внутри головы бьется о стенки, как загнанный зверь. Раненный, уставший. Голова кружится, пульсация увеличивается, глаза начинают гореть адским пламенем. Он цепляется пальцами за волосы, больно прихватывает у корней, но не помогает. Не помогает. Это конец. Это конец. Это конец. Трясти начинает еще сильнее, и он заваливается набок от истощения. Он хочет, чтобы это закончилось, хочет, чтобы мир наконец взорвался. Но сильные руки, чьи-то бережные и ласковые, не дают ему упасть, они мягко придерживают за плечо и помогают удержать равновесие. Он прислоняется макушкой к белой двери, кто-то рядом начинает суматошно бегать, каждый шаг отдается выстрелом в ушах. Больно. А потом чей-то строгий голос заставляет всех замолкнуть. Он чувствует, как слезы на щеках аккуратно стирают большим пальцем, и это конечная. Громкий взрыв в ушах заставляет в ужасе распахнуть глаза, рот открывается в немом крике, и он напрягается всем телом от боли выкручивающихся суставов. Ломает все тело сразу. В глазах белеет. Последняя волна пульсации проходит с головы до ног, и у него не остается сил. Он размякает, не может сидеть и уже готовится к удару головой, но вместо этого голова медленно опускается на чьи-то мягкие бедра. Ему нужно выдохнуть, он всхлипывает и морщится. Слезы снова аккуратно стирают с щек. Хочется свернуться в клубок, заснуть в этот раз не беспокойным сном и… мысль обрывается так не вовремя, ему кажется, что он забыл что-то важное. Что-то… Что-то, без чего он уже не может существовать. Он мысленно оглядывается по сторонам, прислушиваясь, пытаясь уловить это что-то… А потом все те же чьи-то руки начинают гладить его по плечам, волосам и щекам, и он вдыхает. Он наконец впускает в легкие кислород и начинает дышать сразу жадно и глубоко. — Ч-ш-ш-ш, — слышится над ухом чей-то тихий шепот. — Аккуратнее. Дыши, Арс. Антон. Это все Антон. Он рядом, он держит его голову на своих коленях, гладит его по волосам и стирает слезы. Антон — это неизвестное и нехватающее что-то… Глупый стон боли вырывается из самой груди, и слезы начинают течь еще сильнее. Они щиплют в глазах и носу, а он не может найти сил остановиться. Он пальцами хватается за ворот рубашки Антона и тянет его лицо к себе. Тот послушно наклоняется и теперь жар его дыхания опаляет щеку и шею. Тепло. — Спокойнее, — продолжает шептать Антон. — Все хорошо. Так тихо, так близко. Ему так этого не хватало. Он плачет горько, навзрыд и не может остановится. Или не хочет. Это было лишь его любовью к Антону, которую он прятал даже от самого себя. И сейчас, сейчас… когда он был уязвим и любим, когда Это поняло, что остался последний шанс… Он так бежал от этого, боялся, прятал внутри, чтобы оно разрослось до страшного и ужасающего. Но его любовь не страшная и не ужасающая… она… — Антон… — имя вырывается прямо в чужой рот, и он сжимается. Внутри все горит огнем, он полыхает, как старый дом, чтобы потом… чтобы потом там взрос прекрасный сад. И сад будет пахнуть Антоном. — Я тоже, Арс, — отвечает Антон. Он зарылся пальцами в его волосы и теперь осторожно массирует кожу головы. — Я тоже. Это победило. Его любовь к Антону победила его самого.