On the Edge

— Нет, нет, нет! Длинные, металлические когти кружились по клавиатуре, борясь против программы, посылающей электрические разряды через Вторичную Лабораторию, перегружая системы жизнеобеспечения. Экраны перед ним горели красным, предупреждающие сирены пронзительно гудели впереди, пока он судорожно печатал, пытаясь остановить упорный смертоносный поток, проходящий по множеству кабелей, охватывающих помещение. Голос Харли болезненно стонал где-то сверху, потрескивая статическими шумами. Поначалу он кричал, однако теперь, казалось, слишком выдохся даже для такого. Прототип начал печатать ещё быстрее.  Строчки кода, что написал Сойер, дабы вывести из строя собственные системы, пробежали по верху экрана. Они были умно придуманы, но не невозможны для отмены, особенно для него. Но даже не смотря на это, скорее всего он бы задержал своё дыхание, пока ждал, если бы у него вообще была нужда в дыхании.  Внезапно, экраны сменились с красного на нейтрально белый. Сирены отключились, когда электричество было успешно перенаправлено в другое место, прекращая своё губительное действие на поддерживающие состояние органов Сойера системы. Показатели Харли стабилизировались, и напряжение наконец покинуло его.  Сойер был жив. Он преуспел. Как минимум в этот раз, учёный (а значит и их общий проект) выжил.  И всё же один вопрос раздражал его где-то на задворках сознания. Вопрос, который нельзя было оставлять без ответа. Не когда столько от него зависело.  — Почему?  Громкоговорители со скрипом активировались, и голос Харли послышался сверху, уставший и переполненный шумами.  — Ты не поймёшь.  ***  Прошло несколько недель с инцидента, и ни один из них ни разу не упомянул об этом. Харли не поднимал эту тему, как и 1006. И всё же, она не покидала голову Прототипа. Программа, которую написал Сойер, убила бы его, если бы 1006 не оказался там по чистой случайности, чтобы помешать. Если это была какая-то уловка, какой-то трюк… какая-то тактика манипуляции, чтобы потом взять верх, разве Сойер не удостоверился бы, чтобы оставить предохранители, предотвратившие бы его смерть, если бы Прототип не вмешался? Сойер был единственным во всей фабрике, кто мог сравнится с ним в интеллекте, что говорит о многом, учитывая, что он является, что ж, точнее, являлся человеком.  Что оставляло только один вариант: Сойер правда намеревался умереть.  Осознание… сбивало с толку. И беспокоило. Не смотря на весь его блестящий ум, 1006 знал, что не достигнет прорыва, в котором так нуждался, самостоятельно. Если бы он был способен, Сойер бы погиб во время Часа, как и остальные. Но Прототип нуждался в нём. Нуждался в его гении. И Сойер хотел жить.  Во всяком случае 1006 так считал.  Итак, вопрос продолжал витать в его голове. Что могло подтолкнуть Сойера к смерти? Что изменилось? Всё, что он успел узнать о людях, твердило ему, что они пойдут на любые крайности, лишь бы спастись от неизбежного итога их жизненного цикла. Они боялись этого. У них было больное увлечение находить всё новые пути, чтобы избежать этого. До такой степени, что они даже будут приносить в жертву свой молодняк. Почему Сойер, из всех людей, пошел против своей человеческой природы таким образом? Что изменило его поведение настолько кардинально? 1006 не имел на это ответа. Поведение Сойера разительно отклонилось от нормы, являлось аномалией, которую Прототип не мог объяснить.  Это нервировало его.  И поэтому, он начал искать ответы.  В начале, он рационализировал это для себя, что он делает это исключительно ради проекта. Если он сможет устранить факторы, которые привели к тому, что Сойер искал своей смерти — их общие старания выживут. Но была еще одна причина, которую он пока не был готов принять: его восхищение перед человечеством. И, что-то, что он признавал с еще большей неохотой, его восхищение перед самим Сойером.  В отличие от остальных, 1006 был рожден в этом месте, в глубинах Весельячас. Созданный человеком, кто ушёл так рано, бросив его на милость учёных. Человек, которого многие звали создателем, отцом. Кто, даже сейчас, был уважаем, почитаем, память о нём стала бессмертной. Всё, что 1006 знал, так это что он бросил своего ребенка. Обоих своих детей. Его самые великие создания. И он бросил их.  Долгое время учёные были единственным связующим звеном с человечеством для Прототипа. Единственное, на чём он мог формировать фундамент. Фактически, всё, что он сейчас знал о людях, пришло от них. У него никогда не было семьи. Никогда не ступал за пределы фабрики. Никогда не видел мир за пределами стен Весельячас. Мир, о котором даже Тео иногда задумывался с тоской, о котором он рассказывал ему в те редкие случаи, когда вспоминал свою жизнь прежде. Такие случаи происходили мельком и не часто, между воспоминаниями, слишком болезненными для Тео, чтобы цепляться за них слишком долго. И тем не менее они оставались с 1006, сталкиваясь с тем, что он знал. С образами в его сознании.  — Чувствуешь ли ты что-нибудь?  Восторг. Вот, что ощущал Сойер. Что все они ощущали. Не раскаяние. Отвращение. Дискомфорт. Не те эмоции, о которых Тео когда-либо говорил. И когда возмездие, когда смерть пришла за ними — они все бежали от неё, как трусы.  Кроме Сойера. Почему?  — Ты не поймешь.  Сойер был прав. Он не понимал.  Прогулка до Вторичной Лаборатории была мрачной и одинокой. Когда-то эти коридоры были наполнены жизнью. Перед и после Часа. Но учёные давно погибли, а борьба между фракциями игрушек давно закончилась. Теперь царствовала только тишина, а остатки того, что еще осталось живым, покинули это место в поисках более безопасных убежищ. Немногие остались, те, кто служили ему.  Экраны, окаймляющие коридор, мигнули, пока он проходил мимо, и глаз Сойера проявился на нескольких, наблюдая за его приближением. Довольно странно, что не последовало никакой остроты, никаких ехидных ремарок перед тем как он ступил в комнату. Сойер выглядел почти… подавленным. С момента инцидента.   Было ли ему стыдно? Может, он злился? Обиделся? Какую эмоцию он мог ощущать? Какие мысли могли сейчас обуревать настолько человеческое сознание?  — Ты не поймешь.  Двери открылись перед ним с мягким скрипом заржавевших петель, разрешая ему пройти еще до того как он бы попросил об этом. Что ж, тот хотя бы не запирался от него.  Не то чтобы он мог, даже если бы хотел.  Множественные глаза Сойера смеривали его взглядом, когда он вошёл, суженные либо в насмешке, либо злости. Если бы Прототип должен был угадывать, скорее всего второе. Должно было быть.  Мысль о том, что это могло быть чем-то иным, никогда не посещала его.  — Эксперимент 1006. — голос Сойера прозвучал сверху, медленный, тягучий, умышленно враждебный. — Определенно, мы давно не виделись. Пришёл опять обсудить наш общий проект, я предполагаю? Пришёл высказать больше своих жалоб? Всё в порядке, можешь начинать. Не то чтобы я не привык к ним к этому моменту.  Даже не смотря на то, что он ещё только изучал тонкости человеческих интонаций, конец маленькой тирады Сойера звучал до странного горько. Словно он злился, но злоба не была направлена целиком на него. Словно существовал какой-то другой, невидимый враг, в этой самой комнате вместе с ними. Что было странным, учитывая, что сами слова казались направленными исключительно на Прототипа.  — Я здесь не для того… чтобы ссориться. — сказал он, осторожно подбирая голосовые записи, чтобы получилось, как он надеялся, не враждебно. Судя по жесткому смеху, вырвавшемуся из громкоговорителей — это не сработало. Не с Сойером.  — Тогда для чего ты здесь? — спросил Доктор, и издёвка со злостью лились из каждого его слова. — Просто поболтать? Возможно, ты можешь заставить 1188 принести чайный набор из Приюта. Я прийду в одном из моих тел. Можем сделать вид будто этот фарс положительно приятен.  Прототип решил проигнорировать насмешку.  — Я хочу понять. — медленно произнёс он, и Сойер замолчал, пока ещё большее количество его глаз появилось на окружающих экранах. Очевидно, что чего бы он ни ожидал — но только не этого. — Ты сказал, что я не пойму… в тот день, но я хочу сделать это.  — И почему ты хотел бы этого? — спросил Сойер, и теперь в его голосе была опаска, настороженность на ровне с злостью и высмеиванием. — Обеспокоен судьбой своего проекта, не так ли?  — Да. — ответил Прототип, зная, что ответ спровоцирует больше негодования, но в то же время будет принят лучше, чем наглая ложь. — Но также любопытство.  Доктор усмехнулся. Очевидно, что вторая причина для него была не лучше первой.  — Любопытство. — эхом отозвался он.  Прототип непоколебимо уставился на него в ответ, пытаясь выразить всё в этой бессловесной манере, в которой люди были так искусны, пытаясь передать свои настоящие намерения.  — Каждый день я изучаю что-то новое о тебе. — напомнил он, проигрывая тот их разговор, случившийся так давно. Однако, как оказалось, было ошибкой говорить это.  — Так ты хочешь изучить меня. — напрямую спросил Сойер, и он звучал… почти уязвлённо? Даже разочарованно? Это заставило 1006 ощутить себя некомфортно, словно он упустил что-то критически важное. — Как очередную лабораторную крысу. Я для тебя просто пазл, который нужно собрать. Ты не можешь понять, почему я сделал то, что сделал, и хочешь узнать почему. Если ты это сделаешь, ты уверен, что сможешь избавиться от факторов, которые спровоцировали это. Что ж, почему я ожидал чего-то другого? — сейчас казалось, будто он говорит больше с собой, чем с экспериментом перед ним. — Ты такой, каким мы тебя сотворили.  Когда бывший учёный пришёл в чувство, он снова замкнулся в себе, и необъяснимая грусть была скрыта так же стремительно, как была показана ему. Спрятана за невидимой, непроницаемой маской.  — Если ты здесь не из-за проекта, ты можешь идти. — сказал Харли голосом, вновь ставшим грубым и холодным. — Больше нам нечего обсуждать.  Двери открылись позади него, призывая его на выход, и Прототип ушёл, зная, что как минимум сейчас их разговор правда подошел к концу.  *** Сойер размышлял о смерти месяцами перед той попыткой.  Прототип знал об этом, но в то время казалось, что это не имеет значения. Он не думал об этом. Мысли Сойера регулярно замыкались в петли, его сознание часто попадало в ловушку повторяющихся циклов, из которых он будто не был способен выбраться. Говоря по правде, Прототипу просто было недостаточно не всё равно, чтобы помочь ему выбраться из этого. Он не думал, что Сойер в самом деле осуществит свои мысли, и у него не было ни времени, ни желания беспокоиться ментальным состоянием человека, что мучил его и стольких других в Весельячас.  Теперь он осознал, что это было ошибкой.  Он сорвался на Сойере. Накричал на него. Угрожал убить его. Каждый грамм своей досады, что он ощущал, каждую крупицу гнева от постоянных препятствий и тупиков — он выплеснул всё это на Сойера за все годы, прошедшие с Часа, не заботясь, какой эффект это окажет на нём. Потому что из всех экспериментов, живущих в руинах Весельячас — Сойер являлся тем, кто наиболее заслуживал его ярости.  И, в то время, он не верил, что из всех людей Доктор окажется тем, на кого это так уж сильно повлияет.  — Чувствуете ли вы что-нибудь?  Прототип знал, что люди не цветут и пахнут в агрессивных условиях слишком долго. И Сойер не оказался исключением. Возможно, если быть более… приветливым… то получится добиться нужных результатов. Или хотя бы сделать какой-то прогресс.  Он не посещал Сойера вновь какое-то время, вымещая свою злость где-то в других местах. Но тем не менее он убеждался, что пристально следит за мыслями Сойера, отслеживая их по мере своих возможностей. Присматривая за ним. Надеясь, что он увидит тревожные сигналы заранее, если Доктор намерится попробовать что-то ещё раз.  Мысли Сойера были разъединены и тяжелы для понимания в обычное время. Куча казалось бы бессвязных идей, сплетенная в структуру, подобную лабиринту, в голове учёного. Но всё-таки существовали определенные мысли, к которым Сойер возвращался снова и снова. Сон о лодке на реке. И файл.  Прототип долгое время пялился на файл, размышляя, стоит ли вообще его открывать. Почему-то копание внутри головы Сойера казалось неправильным. Таким же как когда учёные копались внутри детей, которых превращали в эксперименты. Таким же как когда копались внутри него самого несколько раз, в поисках неуловимого секрета, о котором Сойер так часто говорил. Очень мало вещей считались в Весельячас табу, но 1006 всегда ощущал, что это должно быть одной из них. Прямой доступ к мыслям Сойера, его воспоминаниям, ко всему, что обычно остаётся личным.  Привилегия, которая всё ещё осталась у всех остальных экспериментов.  И тем не менее Сойер не собирался открываться самостоятельно. Он был гордым, слишком упёртым для этого. Прототипу нужна была информация, нужно было что-то, что поможет объяснить поведение учёного.  К сознанию Сойера можно было получить доступ через компьютер доктора Уайта. Прототип отлично его помнил. Если Сойер был занят чем-то другим, то именно Уайт приходил к нему. Уайт всегда был менее… личным. Беспечным. Поверхностным. Не таким смекалистым, каким всегда казался Сойер. Вопросы Уайта были стандартными, а ответы 1006 никогда не ставились под сомнение, просто кратко записываемые. Когда Сойер щекотал нервы Прототипа, находил пути как забраться ему под кожу — Уайт выглядел так, словно ему едва ли есть до этого дело, удовлетворённый минимумом.  Он тоже умер во время Часа. Как и все остальные.  Сойер и Уайт никогда не были дружны, в этом 1006 был уверен. Исходя из его наблюдений, Доктор не был близок ни с кем из учёных, работающих на Весельячас. Он всегда держался на дистанции и был строг в своих стандартах, и в отместку его коллеги сделали его объектом своей ненависти и насмешек. Офисной шуткой, которую они разделяли во время ланча, которую шептали друг другу за спиной Сойера. Тогда это казалось странным, что к сознанию Сойера есть доступ через компьютер Уайта. Или, возможно, это просто было отражением его новой должности главы Вторичных Лабораторий? И всё же это ощущалось более личным, особенно учитывая выбор пароля… Стуча своими когтями по стене, Прототип рассматривал человеческий компьютер перед ним, сомневаясь. Стоило ли оно того, чтобы заглянуть в мозг Сойера? Понравится ли ему та кривая дорожка, на которую он ступил? Сомнительно. И всё же… Ему нужно было знать. Он открыл файл.  В начале он уставился на экран с непониманием, не до конца улавливая, что он видит. Файл оказался письмом, письмом, адресованным Харли, и этот почерк… казался знакомым. Таким болезненно знакомым.  Эллиот.  Наверное, ему стоит отступить. Закрыть файл и притвориться, что он никогда и не открывал его. Очевидно, что это не что-то, что Сойер намеревался показывать кому-либо, и на то должна была быть причина. Но скудность человечности не означала, что 1006 не хватало и одновременно самой лучшей, и самой худшей черты, которой обладало человечество: любопытства.  Возможность того, что ему просто хотелось побольше узнать о своём «отце», была категорически отрицаема и засунута в глубины его процессора.  В письме был отказ. «Программа Юных Дарований»… 1006 не мог сказать, что был знаком с этим. Это произошло до его создания. Но что-то зашевелилось в его воспоминаниях, стоило ему подумать об этом побольше. Список учёных в реестре Весельячас — многие принимали участие в этой программе. Именно так Пьер нашел блестящие умы, что не только принесли бы желанный им прогресс, но в то же время никогда не обнародовали бы секреты компании. И тем не менее Прототип не помнил того, чтобы натыкался на какие-либо письма с отказами до нынешнего момента.  Так… что сделало Сойера другим?  Ответ был прямо здесь, написан рукой его отца.  Сойерова недостача смиренности.  Это предложение заставило его затормозить. Заставило задуматься. Смиренности? Какое отношение это вообще имело к науке? И что это за прогресс, который всегда должен приносить пользу человечеству?  И, что важнее, почему Сойер выбрал цепляться за это письмо даже спустя столько лет?  Документ дал ему только больше вопросов, чем ответов. Он должен был поговорить с Сойером лично. Во всяком случае если Сойер ещё хотел этого.  Ярнаби крался по комнатам когда он вошел, гортанно тихо скуля. Это не было чем-то необычным, хотя всё-таки чаще всего он вместо этого бродил по тюрьме, охотясь на зверят, что уже давно лишились рассудка из-за голода и сумасшествия. Бешеные, как их называли. Вид каждого из них вызывал у 1006 невообразимую печаль. Каждый до единого когда-то был ребенком, ради спасения которого он приложит столько усилий, и в итоге провалился. Они стали пропитанием для тех, кто остался. Возможно, более судьба добрее, чем существование в их нынешнем состоянии. Прототип не протестовал против этого. Даже если его несколько испугало насколько мало это тревожило Сойера.  Для него они были не больше, чем провальными экспериментами. Кормом. Едой для его более полезных питомцев.  Глаза Сойера сузились от вида его приближения, и его взгляд коротко метнулся к пряжевому льву, расхаживающему по периметру комнаты. Словно по молчаливой команде, Ярнаби бросил на Прототипа опасливый взгляд и отступил, прячась в тенях. Однако ни ему, ни Сойеру не стоило волноваться. У 1006 не было ли единой причины отнять Ярнаби и лишить Сойера его самого верного питомца.  Квинн. Его имя Квинн.  1006 поднял свой взгляд наверх, уставившись на окружающие экраны.  — Почему тебя убрали из Программы Юных Дарований?  Внезапное безмолвие обрушилось на комнату. Даже Ярнаби не шевелился в тенях своего места для пряток. Сойер, заговорив, выглядел непривычно притихшим.  — Ты лазил в моём сознании? Прототип оказался ошарашен огромным количеством злобы в голосе учёного. Он догадывался, что Сойер будет недоволен, конечно, но не что он будет настолько взбешён.  — Я должен был сделать это. Я должен был понять. — сказал он осторожно. Сойеру оставалось не так много вариантов сорваться на нём, если бы он захотел. Дни, когда Прототип был в милости Доктора давно прошли. И всё же, было бы глупо недооценивать его. — И… — он засомневался, перед тем как произнести признание, удивившее его самого: — Я хотел больше узнать о Людвиге.  Это, казалось, умудрилось удивить и Доктора тоже.  — Людвиг? — спросил он, и теперь в его голосе была совсем крохотная нотка непонимания. Как и ненависти. — Чем тебе интересен этот старый мёртвый дурак?  Честность показалась наилучшим выходом.  — Я хочу знать моего создателя. — просто сказал Прототип. — Я хочу знать моего отца.  Харли рассмеялся. Горьким, жестким звуком. Лишённым юмора и шокирующим своей жестокостью. Ярнаби заскулил из теней, ощущая злость и расстройство своего хозяина. Экраны Харли мигнули несколькими изображениями глаз, прежде чем остановиться на злобном алом.  — Так, так, так. — медленно растянул Харли, преднамеренно насмешливо и издевательски. — Посмотри на себя. Внезапно проснулась сентиментальность, 1006? Хочешь к своему папочке прямо как все те сиротки, которых ты взял под своё крыло? Хочешь узнать больше о своём прошлом? Как очаровательно.  До того как Прототип успел ответить, он продолжил, тёмным от ярости и злобы тоном.  — Но что ж. Я расскажу тебе про Эллиота. Весельечас хотело бы заставить тебя верить, что он был великодушным, старым семьянином. Что всё, чего он когда-либо хотел, так это принести радость детям. Довольно милая сказочка, сфабрикованная департаментом по пиару, без сомнений. Каким-то образом страна проглотила это и попросила добавки. Но настоящий он очень отличался от этих историй. Эллиот, которого я знал, был трусом и предателем. Он спрятался на этой фабрике, когда потерял всё остальное. Программа Юных Дарований была инициативой, призванной взрастить такие умы, как мой собственный. Поощрить любовь к науке, воспитать жажду к знаниями и открытиям, и тд, и тп.  Изображение мигнуло, когда Сойер закатил свой глаз.  — Ложь. В ту же секунду, как Эллиот столкнулся с настоящей любовью к науке, жаждой расширить границы того, что мы знаем — он отгородился от этого. Он не хотел взращивать настоящий научный прогресс. Он боялся, чего это будет стоить. Что это будет значить для нас как общества, даже как вида. Он был слишком мягок. Слишком узколоб. И когда я начал сопротивляться против него — он вышвырнул меня. Единственный дом, который у меня когда-либо был, и он выгнал меня взашей из него и потом посмел подразумевать, что когда-нибудь я поблагодарю его за это!  Сойер резко замолчал, и 1006 мгновенно понял, почему. В своём гневе он позволил выскользнуть слишком многому, сказал больше, чем намеревался. Но теперь было поздно отступать.  — Единственный дом, который у тебя когда-либо был? — полюбопытствовал Прототип. — Что это значит? У тебя прежде не было дома?  Был ли Сойер сиротой? Как и дети Приюта?  — Забудь это. — прошипел Сойер, и по чистейшей злости в его голосе 1006 понял, что задел за живое, задел тему, которую Доктор отчаянно пытался избежать. — Ты хотел больше узнать о своём «отце». Что ж, вот оно: он был трусом и предателем, как и все остальные! И мне никогда не следовало возвращаться в это треклятое место!  Он замолчал после этого и отказался проронить хоть слово.  *** Пробраться в офис Эллиота не являлось проблемой. Он уже приходил сюда раньше, но в то время хорошенько его обыскать не входило в приоритет. Только теперь он компенсировал потерянное время тем, что осматривал комнату в поисках того, что он упустил.   Все сражения с силами Поппи проходили в других местах, оставив кабинет почти нетронутым. Прототип задумался, приходила ли она когда-нибудь сюда в поисках той же связи, которую он так жаждал. Она была значительно ближе с их отцом, чем он когда-либо. Помещённая в кукольный дом, созданных их собственным отцом, всего лишь в соседнем коридоре. Он знал, что она скучала и хотела поговорить с ним, не смотря на то, что его уже давно нет. И всё же, когда у неё появилась возможность поговорить с ним, её братом, ещё одним созданием Эллиота Людвига — она сбежала от этого. Сбежала от него.  И 1006 не понимал почему.  Изначальный поиск принёс мало. Те же самые постеры, развешанные на стенах офиса, рисунки детей, адресованные Эллиоту — теперь некоторые были на полу, из-за с годами пришедшего в негодность скотча, что и держал их на месте. Только когда он начал обыскивать ящики рабочего стола Прототип обнаружил кое-что интересное. Потайная задвижка в нижнем ящике, которая, открывшись, давала доступ к красиво сложенной стопке личной корреспонденции и записок.  Одна особенно привлекло его внимание. Одна под названием Харли Сойер. Любопытствуя, он открыл её. В ней было написано:  Харли Сойер Этот мальчик очень любопытный среди всех молодых умов. В сравнении с остальным ему нет дела до дружбы, как и к своей работе или научному прогрессу относится никак иначе кроме как с полной серьезностью. Я верю, что в этом мальчике я ощущаю страсть, какую не встречал никогда, и у него достаточно ума подстать. Если я позволю себе быть немножко эгоистичным, то он ИМЕННО ТОТ, кого, я надеялся, привлечет эта программа.  Но не смотря на то, что ему плевать на компанию его товарищей или веселье от проекта, он ТЕМ НЕ МЕНЕЕ мгновенно и очень заметно заинтересовался мной. Мальчик едва ли улыбается, только когда мы вместе работаем над изобретением, в шаге от завершающего этапа очередного грандиозного эксперимента. Я пытался задавать ему вопросы — узнать его получше. И даже если он разговаривает не много, из того как он говорит о доме я чувствую, что он не скучает по нему. Ум, подобный ему, легко изолирует себя от сверстников, и если не окружить его добротой этот ум может исказиться. То как он говорил почти заставило меня ощутить жалость к нему.  Но это, то, что мы делаем здесь, со мной, он сказал, что это ВСЁ чего он когда-либо желал. Мне понравился мальчик и я признаю, что надеюсь оставить его подле себя. Он смышленый, умный, любопытный и яростно целеустремленный. Думаю, ему уготовано что-то особенное. Если я прав, думаю он может стать тем, кто ведёт науку в будущее.  1006 уставился на записку долгим взглядом, пока множество мыслей петушились в его сознании все разом, а его глаза опять пробегались по строчкам.  «…не смотря на то, что ему плевать на компанию его товарищей или веселье от проекта, он ТЕМ НЕ МЕНЕЕ мгновенно и очень заметно заинтересовался мной…» «Мальчик едва ли улыбается, только когда мы вместе работаем над изобретением…» «…даже если он разговаривает не много, из того как он говорит о доме я чувствую, что он не скучает по нему… То как он говорил почти заставило меня ощутить жалость к нему…» Значит у Сойера был дом. Когда-то. Но он его не любил. Ненавидел, судя по всему.  Непрошенные воспоминания о словах Сойера всплыли в памяти.  «Единственный дом, который у меня когда-либо был, и он выгнал меня взашей из него.» Словно кусочки пазла внезапно встали на места. Сойер не был счастлив дома. Единственное место, где он нашел какое-либо чувство самореализации и радости, казалось, было здесь, в Весельячас, в программе, созданной его отцом. Неприятие Эллиота, то, что его отправили обратно в место, к которому он испытывал отвращение — было воспринято как глубокое предательство. Которое Харли не простил и всё ещё хватался за него даже четыре десятилетия спустя.  На мгновение Прототип раздумывал об этом. У него никогда не было дома, что ему нравился. Весельячас и её жестокость это всё, что он когда-либо знал. Если бы он нашел место, которое ему нравилось, место, где он ощущал свою принадлежность, был бы он настолько же зол? Настолько же обижен даже столько лет спустя?  Но почему документ был сохранён на компьютер Сойера? Какое назначение могло старое письмо с отказом Эллиота служить для других учёных? Имело ли оно отношение к паролю, что Уайт выбрал для доступа к сознанию Сойера? Пароль, что казался намеренно насмешливым?   И это всё ещё не отвечало на основной вопрос Прототипа — почему Сойер решил умереть? Разумеется не из-за чего-то, что случилось сорок лет назад.   Его внутренний конфликт о том, каким человеком Людвиг был в прошлом, были вытолкнуты куда подальше. Чтобы проанализировать их позже. Все всегда говорили ему, что Людвиг был хорошим человеком. У него определенно были свои причины выгнать Сойера прочь. Определенно, он бы не отправил его обратно, если жизнь Сойера дома была настолько нестерпимой. Определенно, было что-то, что Доктор недоговаривал.  Как всегда.  *** Приют всегда был источником плохих воспоминаний.  Столько крови было пролито здесь. Столько боли было увековечено. Скрытой от глаз посторонних. Страдания не закончились после Часа. Последовавшие сражения до сих пор жили в памяти Прототипа.  И всё же это место Тео называл домом.   Он нашёл его в пещерах, у алтаря. Увидел удивление и восторг в чужих глазах, когда тот повернулся и увидел своего друга и спасителя около себя, наблюдающего из теней. Он не навещал Тео уже какое-то время, осознал 1006 с толикой вины. И теперь он пришёл с вопросом, который явно был непростым — и приятным — для того, чтобы ответить.  Потому он раздумывал какое-то время, бегая глазами по алтарю перед ними, скользя ими по телам павших товарищей.  Поппи назвала эту практику гротескной. Он не понимал, почему. В его понимании, это лучший способ почтить погибших, помнить о жертве, что они сделали.  — У меня есть к тебе вопрос. — наконец сказал он, и его голоса эхом отразились по огромной окружающей их пещере. — Но… на этот вопрос будет тяжело ответить.  И тем более спросить.  Тео с любопытством склонил голову к плечу, наблюдая за ним. Ожидая пока он продолжит. Решив, что лучшего способа сформулировать это просто нет, Прототип просто произнёс это.  — Ты когда-нибудь думал о смерти?  Тео резко откинулся назад, ощутимо шокированный вопросом.  — Зачем такой вопрос?  Прототип отвернулся. Он не мог сказать, что это из-за Сойера. Он знал, что Тео думал о его решении сохранить ему жизнь, знал, какая история соединяла Доктора с другими экспериментами. Если бы у него не было нужды в Сойере — он бы вообще не задавал такие вопросы, не искал бы ответов. Но он нуждался в нём. Что означало, что ему нужен ответ от Тео, честный ответ. Не переполненный ненавистью, отвращением.  — Просто интересовался, что могло привести людей к поиску смерти, когда они так сильно боятся её, что обычно делают всё, чтобы избежать её. — сказал он после паузы тихими голосами.  Тео ничего не говорил несколько мучительных минут. Его глаза впились в Прототипа, словно ожидая объяснения, признания. Настолько, что на мгновение 1006 испугался, что Тео точно знал, о чём он размышлял, знал настоящую причину его странного вопроса. Но потом Тео мрачно заговорил.  — Несколько раз. — признался он, отворачиваясь обратно к алтарю, пряча свой взгляд от Прототипа. — Перед Часом. Когда я проснулся не в своём теле. Окружённый странными людьми в халатах, которых не знал, и все они относились ко мне так, словно я больше не человек. Я помню как думал, что это всё кошмар, от которого я должен проснуться. Я помню все издёвки и насмешки. Как меня разбирали на части. Дрессировка, которой они меня подвергли, когда решили, что меня отправят работать в Приют.  Тео передёрнул плечами, как будто стряхивая ужасающие, мрачные воспоминания.  — Я помню как думал, что оно того не стоит. Я помню как желал никогда не проснуться. Я помню как думал, что смерть лучше, чем это. Лучше боли, пыток, унижений и беспомощности, что я ощущал каждый день. Я был потерян. Пока ты не подарил мне надежду. Пока ты не сказал, что у нас будет лучшее завтра.  Горький смешок вырвался из горла Тео.  — Я помню как Лэйт говорил мне, что никто не придёт спасти меня. Что теперь это моя жизнь и я должен привыкать к ней. — он перевёл взгляд на Прототипа, блестя белыми глазами из глубины чёрных глазниц. — Но меня спасли. Ты пришёл за мной, за всеми нами. Ты спас нас. Поппи может не нравиться признавать это, но ты это сделал. Я дважды обязан тебе своей жизнью. Поверь мне, с какими бы трудностями мы сейчас не столкнулись — это всё ещё лучше, чем происходящее под контролем Весельячас. Потому что теперь у нас есть надежда.  Всё разом стало идеально понятным. Последний пазл встал на место. 1006 чертыхнулся на себя за то, что был таким слепым. В своём гневе, в своей ненависти он упустил что-то настолько понятное, настолько очевидное…  В своём подсознательном желании подчеркнуть, что делало Сойера другим, он полностью забыл фактор того, что делало их одинаковыми.  Но для начала ему нужно собрать доказательства. Сойер не признается ни в чём, пока ему не покажут доказательства, что он не сможет отрицать. Пока его не загонят в угол, из которого он не сможет выбраться при помощи лжи.  В этом 1006 был уверен.  Он просидел с Тео часами, наблюдая в тишине как огоньки свечей алтаря танцевали на стенах пещеры.  ***  — Это уже третий раз, когда ты приходишь навестить места меньше чем за две недели. — озвучил своё наблюдение Сойер, когда 1006 зашёл в комнату, мягко стуча металлическими суставами в затхлом воздухе подземных лабораторий Весельячас. — Ты принёс больше жалоб на наше расписание, или всё ещё ищешь ответ на тот непостижимый вопрос, терзающий тебя?  Прототип не попался на крючок.  — Ты знаешь, почему я здесь, Доктор.  Смешок раздался из динамиков впереди.  — Такой настойчивый. — вздохнул Доктор, звуча одновременно и презрительно, и устало. — Прямо как твой создатель. Он тоже не знал, когда нужно просто бросить что-то. Что ж. Расскажи мне о своей теории, чтобы мы могли вернуться к нашему обычному положению дел игнорирования друг друга.  1006 отвернулся, собираясь с мыслями.  — Поппи сражается не чтобы выжить, а чтобы умереть. — начал он, пристально наблюдая за Сойером краем глаза. — Ты говорил об этом. Я думал, что ты не согласен с ней.  Доктор пренебрежительно хмыкнул.  — Что ж, да. — произнёс он, и его единственный глаз сузился на окружающих экранах. — Что я могу сказать? Мнения меняются. Возможно, я больше не вижу смысла в выживании.  — Почему? — спросил Прототип, склоняя голову к плечу. — Смертность это проклятие слабых, разве нет? Всё, что ты сделал до этого момента было ради её преодоления. И всё же теперь, когда ты достиг бессмертия, ты добровольно выбираешь подчиниться этому проклятию. Почему?  — Трава всегда зеленее на другой стороне. — протянул Сойер. — Теперь, когда я прочувствовал, как ощущается настоящее бессмертие, возможно я обнаружил, что оно потеряло часть своей привлекательности.  — Но если ты умрёшь — твоя жизнь не имела значения. — сказал в противовес 1006. — Всё, что ты когда-либо сделал — всё это будет впустую, разве нет?  Сойер рассмеялся.  — О, 1006. — сказал он, и динамики заскрежетали, когда он заговорил. — Моя жизнь потеряла всякий смысл очень давно.  Прототип остановился в центре комнаты, уставившись на машину, вмещающую в себе сознание Сойера.  — Ты имеешь ввиду, когда тебя предали.  Молчание встретило его слова и этого подтверждения было достаточно.  — Первым тебя предал Эллиот. — сказал он, осторожно подбирая слова. — Тебе тут нравилось, больше, чем у тебя дома. Нравилось работать с ним, ощущалось, словно ты наконец встретил того, кому ты можешь открыться. Кто понимал тебя. Ты равнялся на него. Но всё то доверие, что ты давал ему, не остановило его от исключения тебя из Программы, значащей для тебя так много, отправив тебя обратно в то место, которое ты ненавидел.  Сойер молчал, пристально за ним следя. Прототип продолжил.  — Я всё ещё точно не знаю, из-за чего вы поссорились. Кто был прав, а кто виновен. Сейчас это в любом случае не важно. Что важно, так это как ты ощущал себя из-за этого, а ощущал ты себя преданным. Задетым. До той степени, что ты цепляешься за то письмо даже спустя столько лет.  Сойер ничего не сделал, чтобы отрицать это. Они оба знали, что это было бы бессмысленно. Не когда 1006 видел письмо собственными глазами, когда всё ещё имел его у себя. Правда, которую невозможно отрицать, что-то, о чём Сойер не мог соврать. Не мог исказить. Именно так Прототип намеревался получить свои ответы.  — Я поговорил с Тео. — произнёс он, начиная бродить по комнате, а глаза Харли прослеживали каждое его движение. — И он напомнил мне о кое-чём критически важном. О кое-чём, что я полностью забыл учесть из-за своей ненависти к тебе. Что не важно, кем ты был будучи человеком — все вы становитесь одинаковыми для Весельячас как эксперименты. Все вы прошли через одинаковое отношение. Одинаковую боль, одинаковое унижение, одинаковое безразличие, рабство — никто не стал исключением. Даже ты.  Глаза Харли опасно сузились, но снова не последовало никакого отрицания. Прототип не давал ему никакого шанса на это. Противопоставляя ему только суровые факты.  — Сначала это вызвало во мне недоумение, почему доступ к твоему сознанию был через личный компьютер Уайта. Это могло бы быть простым отражением его позиции в Весельясас, как главы Вторичных Лабораторий, но почему-то это всегда ощущалось более личным. Особенно учитывая его пароль: Один Плохой День.  Харли фыркнул, заговорив впервые с момента, как 1006 начал рассказ.  — Значит вот каким был пароль. Я догадывался, что он был бы чем-то подобным.  — Да. — согласился Прототип, пристально за ним следя. — Это не первый раз, когда они над тобой насмехались таким образом, не так ли? Издевались, смеялись над тобой стоило тебе повернуться спиной?  Харли закатил свои глаза, изображая безразличие.  — Какое отношение мои мелочные ссоры с бывшими коллегами имеют ко всему этому? — спросил он. — Меня не слишком то любили на рабочем месте. Едва ли вижу, почему это имеет значение.  — Что Уайт делал с письмом, Харли? — внезапно спросил Прототип, и его алые глаза впились в центральный экран комнаты, пока Сойер резко замолчал. — Почему оно у него было? Он насмехался над тобой с его помощью? Дразнил ли он тебя? Напоминал тебе снова и снова о худшем дне твоей жизни, пока ты был беспомощен, не мог отплатить взаимностью?  — Остановись. — сказал Харли, и его голос был непривычно притихшим. — Ты ничего не знаешь…  — Они над тобой насмехались, Харли. — произнёс Прототип, делая шаг вперед, и по тому как глаз Харли дёрнулся на экране, тот словно попытался отойти. — Они предали тебя. Унижали тебя каждый день. Они превратили тебя в такого же раба, как и любой другой эксперимент в Весельячас. Вторичные Лаборатории, Тюрьма — всё это клетка, построенная специально для тебя.  — Я не хочу слышать этого больше. — прошипел Сойер, неудачно пытаясь скрыть тремор своего голоса. Окружающие экраны загорелись красным. Разозленные. — Ты достаточно повеселился. Уходи.  Но 1006 не ушёл. Не когда он был так близок к тому, чтобы Харли признал, что они оба знали, что Доктор больше не мог скрывать.  — Ты больше не являлся человеком для них, Харли. — сказал 1006, а его взгляд так и не оторвался от центрального экрана и глаза, расположенного на нём. — Возможно, ты никогда и не являлся. Они вывернули тебя наизнанку, засунули твои органы в банки повсюду в Вторичных Лабораториях. Твоего тела больше нет. Твой мозг, твоё сознание в ловушке среди компьютерных систем Весельячас. Твои мысли, твои воспоминания, всё, что ты хотел бы оставить личным, всего лишь в паре нажатий клавиш от любого, кто пожелал бы увидеть их. Они превратили тебя в призрака внутри машины. Убедились, что ты можешь видеть каждого учёного, проходящего снаружи твоей комнаты, наполнив её экранами; удостоверились, что у тебя прекрасный вид на Вторичные Лаборатории и Тюрьму — каждый сантимент твоей клетки. И при всём этом оставив тебя неподвижным. Беспомощным. Инструмент и раб для их хотелок.  Он сделал паузу, сомневаясь на крохотное мгновение, перед тем как высказать то, что нужно было сказать, мягкими и тихими голосами.  — И я ничем от них не отличался.  Экраны замерцали. Злое красное свечение ярости Харли испарилось. Заменённое на новое изображение, новую эмоцию, которую 1006 ещё не видел прежде, и тем не менее мгновенно узнал, потому что встречал её прежде столько раз.  Скорбь.  — Какое значение у того сна, Харли? — прошептал 1006, делая осторожный шаг вперед, направляя взгляд вверх, к экранам, больше не угрожая. Больше для Сойера это было не нужно. Он больше не защищался. Теперь он был напуган. Ранен. Травмирован. — Какое значение та лодка имеет для тебя?  — Я не могу уйти. — прошептал Харли, и его голос был едва слышен и переполнен таким количеством боли, такой открытой, глубокой душевной агонией, что 1006 потребовались все его силы, чтобы не одёрнуть себя от неё. Не сделать шаг назад. — Я застрял в лимбо и не могу освободиться. Им всем получилось уйти. Они ушли. Кроме меня. Они потеряны, в растерянности, потому что у них была милость быстрой смерти. Во время Часа, у многих едва ли было время осознать, что произошло, перед тем как их не стало. Я единственный, кто понимает. Я единственный, кто не может перейти через реку. Они все смогли перейти на другую сторону. Они все смогли покинуть лодку. Но не я. Я навечно приговорён к тому, чтобы плавать туда-сюда по воде, переправлять их души, но никогда не быть в состоянии сойти самому.  Затем Харли посмотрел на Прототипа, впиваясь своим единственным глазом в его.  — И тем не менее я всё ещё смутно помню ощущение солнечных лучей. — прошептал он ломающимся голосом. — И желаю снова вернуться к этому. Бессмертие того не стоит. Не вот так.  Металлические двери, ведущие в комнату Доктора, отворились, и Ярнаби с опаской прошёл внутрь. Тихо скуля, он приблизился к машине, в которой находился мозг Сойера, потёршись о неё своей гривой и скручиваясь калачиком на холодном металлическом полу у её основания; его огромные глаза с тоской смотрели на окружающие экраны.  Глаз Харли секундно дёрнулся на чудовище, смягчаясь. Всего лишь каплю. Изменение настолько незаметное и настолько сложное чтобы различить, что Прототип упустил бы его, если бы не следил за ним настолько пристально.  — А если я, — он глянул на Ярнаби. — если мы сделаем так, чтобы оно того стоило?  Харли перевел свой взгляд на него, с осторожным выражением.  — Ты сможешь?  Было глупо обещать то, что он не смог бы исполнить. Они оба знали это. Он уже попытался спасти столько игрушек Весельячас. И со многими — неудачно.  — Я могу попробовать. — наконец сказал он, взглядом не покидая экраны перед ним. — Я хочупопробовать. А ты?  Судя по выражению в единственном глазу Сойера, он как минимум рассматривал такой вариант.