New Chapter

— И куда ты? — громкий голос мамы пугает Хёнджина, что пытается аккуратно сбежать из дома. Он застывает, держась за ручку входной двери, и медленно поворачивается. Мама стоит на втором этаже, положив руки на перила. Возвышается, словно злобная Горгона, и Хёнджин сглатывает от этой ассоциации. Нет, Донателла вовсе не изверг. Она хорошая, добрая мама, которая уделяет сыну достаточно внимания, знает о его интересах, поддерживает в начинаниях и никогда не лезет в личную жизнь. За исключением нескольких моментов, один из которых — сегодняшняя попытка побега. — Мам! Мне двадцать лет, ну хватит уже, — вздыхает Хёнджин, отступая от двери. Донателла закатывает глаза и спускается с лестницы, стуча небольшим каблуком. Хёнджин молча ждёт, смотрит на цветастую плитку под ногами и думает о том, как уговорить маму отпустить его. — Милый, — мягкий голос мамы выводит из раздумий. Женщина аккуратно цепляет подбородок сына и поднимает его голову. Она улыбается, и Хёнджин тает перед ней. — Ты знаешь, что я никогда не лезу в твою личную жизнь, но, пожалуйста, будь аккуратен. Ник — не самый хороший парень, и ты знаешь, что я желаю тебе только лучшего. Пожалуйста, будь осторожен, я за тебя переживаю, — Хёнджин несколько раз быстро кивает и падает в объятия мамы. Она — самый родной и близкий человек в жизни Хёнджина. Только её он слушает и только её слова принимает близко к сердцу. — Я люблю тебя, мам! — Хёнджин оставляет лёгкий поцелуй на щеке матери и, дожидаясь мягкого кивка, уходит. Донателла провожает его тёплой улыбкой, и только в глазах можно прочитать страх и тревожность. Да, Хёнджин не маленький ребёнок, ему двадцать лет, но тревога за сына от этого никуда не уходит. Хёнджин — творческая личность, такой же, как сама Донателла. Он ранимый, принимает все негативные эмоции на себя и пытается спасать людей. Донателла боится, что в один день Хёнджин вернется домой сломанным и разбитым. Таким же, как она двадцать один год назад.

***

— Привет, — Хёнджин садится в знакомую чёрную машину и улыбается. Николас улыбается в ответ и тут же притягивает парня за шею к себе. Поцелуй выходит смазанный и кусачий. Металлический привкус крови сразу появляется во рту, и Хёнджину такое не нравится. Нравится Николасу, поэтому слова Хёнджина здесь не учитываются. — Я соскучился. Ко мне? — Хёнджин кивает, влюблёнными глазами смотря на парня. Ник красив, у него чёрные густые волосы, которые он зачесывает назад, яркие зелёные глаза и шикарная улыбка. Небольшая родинка на щеке, которую Хёнджин очень любит целовать, эстетичная шея и выделяющиеся ключицы. Хёнджин мечтает оставить там пару своих следов, но Ник категорически запрещает. Николас Фенди — наследник модного дома Fendi. Ему двадцать два, и он известен как начинающий дизайнер и последователь своего отца. Его коллекции пока приносит только убытки, и родители не позволяют ему выпускать свои идеи на подиум. Ник больше известен как тусовщик, у которого в постели побывало огромное количество моделей. Хёнджин знает каждый слух и спокойно может его опровергнуть. Точнее, опровергнуть последние три месяца, потому что всё это время Ник спит только с ним. Такая надежда теплиться в влюблённом сердце Хёнджина. Они едут в квартиру Ника около двадцати минут, и всё это время Ник нагло сжимает бедро Хёнджина. Они разговаривают о чём-то отвлечённом, больше касающемся секса, чем повседневной жизни. Николас пошло шутит, поднимает руку чуть выше, касаясь ширинки чёрных брюк. Хёнджин не отрицает то, что эти касания его возбуждают. Он прекрасно понимает зачем они едут к Нику домой, и ожидание ночи путает все мысли. Стоит переступить порог квартиры, как Хёнджина прижимают спиной к входной двери. Наглые, грубые поцелуи тут же опускаются на губы Хёнджина. Руки Ника грубо сжимают тонкую талию, оставляя следы. Сумка Хёнджина падает на пол, и Ник откидывает ее ногой в сторону, совершенно наплевав на вещи внутри. Хёнджину, в целом, тоже плевать, мозг сосредоточен на поцелуях и тонких руках Ника, сжимающих талию. Кажется, так правильно, до мурашек по коже и тянущей боли. Грубые поцелуи спускаются ниже, оставляют пару ярких засосов на шее и ключицах, руки скользят под белую тонкую футболку Хёнджина. Контраст горячей кожи и холодных рук заставляет Хёнджина вздрогнуть. Он громко стонет, запрокидывая голову и ударяясь о железную дверь. Это неприятно, но возбуждение куда сильнее, чем небольшая пульсирующая боль. Ник усмехается, кусает ключицу и отстраняется, чтобы в следующую секунду взять Хёнджина за руку и пойти в сторону спальни. Хёнджин падает на неё спиной и наблюдает за тем, как красиво Ник снимает свою рубашку. Его тонкие, эстетичные руки цепляют пуговицы и раскрывают худое, слегка подкаченное тело. Хёнджин сглатывает, чувствуя новую болезненную волну возбуждения. Ник усмехается и кивает, подсказывая что делать Хёнджину. Это немного отрезвляет парня, и он, наконец, раздевается сам, быстро скидывая с себя футболку и брюки. Руки немного трясутся, и Ник помогает выпутаться из классических брюк. Хёнджин улыбается, оставаясь лежать на кровати совершенно обнажённый. Улыбка красуется и на губах Ника, когда он опирается на свои локти и глубоко целует. Перед глазами всё проходит безумно быстро, Ник растягивает Хёнджина меньше двадцати минут, не заморачиваясь с подготовкой. Он любит узко, любит грубо и быстро, поэтому Хёнджин даже не удивляется, когда пальцы выходят из него. Не проходит и минуты, как Ник подстраивается ближе и грубо входит во всю длину. Хёнджин громко стонет, цепляется за простыни под собой. В уголках глаз скапливаются слёзы, потому что это немного неприятно. Нику плевать, он почти сразу начинает двигаться, закатывая глаза от удовольствия. Хёнджин видит эту блаженную улыбку и пытается расслабиться, чтобы не чувствовать боль. Он давно привык к такому Нику, поэтому знает, что готовиться нужно заранее, чтобы быстрее привыкнуть. Спустя несколько толчков Хёнджин привыкает, и на смену легкой боли приходит наслаждение. Толчки ускоряются, Николас быстро вбивается в податливое тело, доводя себя до пика. Ещё пару толчков, грубый поцелуй в губы, и Ник отстраняется, чтобы перевернуть Хёнджина на живот. Точнее, намекнуть. Хёнджин сам переворачивается и встаёт в коленно-локтевую, самую нелюбимую им позу. Ник хватается за бёдра и снова грубо входит во всю длину, сразу попадая по простате. Хёнджин падает лицом в подушку и громко стонет. Ещё несколько толчков, и Николас изливается внутрь Хёнджина, сжимая талию до синяков. Хёнджин доводит себя сам, несколько раз проводя рукой по члену. Кровать под ними грязная, в смазке и стекающей сперме, но им двоим немного плевать. Они падают рядом с друг другом и лежат несколько минут, пытаясь привести дыхание в норму. Хёнджин быстро засыпает, так получается почти всегда после секса, особенно вечернего. Ник усмехается и встаёт, чтобы аккуратно вытереть Хёнджина и поменять постельное белье. Приходится передвигать худого парня по кровати, чтобы поменять постельное белье, но в итоге получается, и Ник укрывает спящего Хёнджина теплым одеялом.

***

В следующий раз они встречаются через пару недель, но как коллеги по бизнесу. Семья Версаче — приглашённые гости на новый модный показ весенней коллекции. Этот показ — дебют Николаса в мире моды, и Хёнджин просто не мог это пропустить. Донателла с улыбкой наблюдала за реакцией сына на приглашение и кивала, когда тот с надеждой спрашивал правда ли они пойдут. Фенди и Версаче несколько раз сотрудничали, поэтому Донателла с удовольствием принимает приглашение близкого друга. Страх за сына всё ещё теплится где-то в душе, но она старается этого не показывать. На публике Ник и Хёнджин играют старых друзей, не имеющих между собой никакой романтики. Это неприятно колет в сердце, особенно, когда с Ником нагло заигрывают, а он с улыбкой отвечает. Это неприятно, но Хёнджина с детства учили держать лицо на публике. Он давно знает, что эмоции должны оставаться за закрытыми дверями комнаты и в объятиях мамы. Хёнджину приходится терпеть и улыбаться окружающим, чтобы не выглядеть слишком заносчиво. Мама учила быть добрым и снисходительным, а Хёнджин все её слова впитывал, словно губка. Справедливости ради, впитывает до сих пор. Донателла для Хёнджина — единственный близкий человек, которого он всегда будет слушать, уважать и любить. Она вырастила его совершенно одна, подарила мечту, и Хёнджин не посмеет поставить её авторитет под вопрос. Громкая музыка включается неожиданно и в зале все затихают. Свет постепенно гаснет, оставляя разноцветные фонари только на подиуме. Хёнджин сглатывает ком гордости и улыбается. Сегодня Ник впервые покажет свою коллекцию, которая обещает быть масштабной и известной. Хёнджин уже гордится им. Но вместо счастья и радости за своего парня испытывает только тошноту и боль где-то под рёбрами. Хёнджин сглатывает подступающий к горлу ком разочарования, когда на подиуме появляются первые модели. Сначала хочется думать, что ему просто показалось, но когда на сцену выходит всё больше моделей, Хёнджин уже не хочет на них смотреть. Это его коллекция. Его наброски и его первая, дебютная работа, которая должна была быть у мамы в руках на следующей недели. Ник… просто украл то, над чем Хёнджин работал почти целый год. Не спросил, а просто забрал. И вместе с простыми бумажками забрал сердце, разбив его на тысячу маленьких осколков. — Хёнджин? — тихо зовёт Донателла, заметив, как застыл её сын. Она не понимает такую реакцию, потому что наброски Хёнджина не видела. Она предполагала, что сын хочет попробовать себя в дизайне одежды, но никак не решался показать наброски. — Всё в порядке? — аккуратно спрашивает Донателла и понимает всё, стоит Хёнджину поднять на неё глаза. Со стороны Хёнджин просто смотрит на маму, даже слегка улыбается, но только Донателла видит боль в его глазах. Она, как никто другой знает, что такое предательство, и как оно ощущается внутри. Хёнджина сейчас ломает изнутри. Боль распространяется где-то в сердце и будто захватывает все внутренности. Донателла пережила это на себе двадцать один год назад. — Всё… в порядке, — сглатывает Хёнджин и кивает, возвращая взгляд на подиум. Он выпрямляет спину, поправляет пиджак и внимательно следит за девушками. Его коллекция шикарна, он бы исправил пару моментов, но она буквально идеальна. Хёнджин теперь гордится собой, смотрит на свой возможный дебют и улыбается. Это должна была быть его коллекция, его ткани и украшения. Именно это должно было выйти под эмблемой Versace. Но теперь это всё идёт под эмблемой Fendi, под именем Николаса Фенди. И это убивает изнутри. Это больно. Хёнджин любил Николаса. Ему было хорошо рядом с ним несмотря на периодическую холодность Ника. Он был готов терпеть, лишь бы Ник дарил ему хоть чуточку внимания. Это ведь даже первая любовь Хёнджина. Он надеялся и верил, что Ник любит его в ответ, что он с ним, потому что влюблён так же. И как же хорошо сюда вписываются слова мамы, о том, что она не доверяет Николасу.

***

— Тебе понравилась коллекция? — спрашивает Хёнджин, когда они приезжают домой. Донателла задумывается на несколько секунд, а после кивает. Ей понравилось, но она до сих пор не поняла причину такой реакции сына. Она поняла, что он разбит, но не поняла причины. — Да, очень хорошо. Я не думала, что Николас так умеет, — говорит она, снимая свои каблуки. Хёнджин сглатывает и, наконец, позволяет первой слезе скатиться по щеке. — Он и не умеет, — голос дрожит, и Донателла сразу подскакивает к сыну, кладя руки на щёки. — Это моя коллекция, мам. Мои наброски, — слёзы текут уже непроизвольно, Хёнджин буквально рыдает, чувствуя невыносимую боль где-то в глубине души, внутри сердца. Хёнджин сломан и даже примерно не знает, как собраться обратно. — Тише, милый, спокойно, — женщина притягивает сына в объятия, аккуратно гладит по волосам и шепчет успокаивающие слова. Злость постепенно накрывает её, стоит осознать то, что сейчас сказал Хёнджин. Николас оказался именно той мразью, каким его считала Донателла. Хёнджин плачет на руках матери ещё около часа. В голове огромная количество мыслей и эмоций, который очень хочется выплеснуть. Донателла всё это время находится рядом, обнимает, пытается отвлекать и утирает слёзы. Она ведёт Хёнджина в комнату, как только всхлипы начинают утихать, укладывает на кровать и приносит воды в попытке успокоить окончательно. Не отходит даже после того, как Хёнджин засыпает. Ей на физическом уровне тяжело видеть своего сына таким сломленным. Он — буквально вся её жизнь, когда речь идёт о Хёнджине, то даже карьера отходит на второй план. Плевать на всех, если сыну плохо — она готова убить каждого, кто что-то сделает с её ребенком. Прямо сейчас она хочет видеть Николаса, посмотреть в его глаза и разрушить его возможную карьеру. Она может, она даже знает, как это сделать, вот только в мыслях всё ещё витает его отец, с которым у Версаче контракт, и Донателла просто не может его разрушить. Хочется, ужасно хочется разорвать все бумаги и кинуть их в лицо Фенди. Несмотря на это она всё равно сделает так, чтобы эта коллекция не прошла далеко. Она сделает так, чтобы любая следующая коллекция под именем Николаса Фенди не прошла дальше базового показа.

***

Следующие дни проходят словно кошмар. Хёнджин не хочет вставать с кровати, не хочет есть и прячет свой блокнот в самую дальнюю полку. Краски и холсты остаются нетронутыми, хотя Хёнджин рисует почти каждый день. Он запирает комнату, где находятся все художественные принадлежности, и отдаёт ключ маме. Донателла подавляет желание заплакать, наблюдая за всеми этими событиями. Хёнджин надевает худи, редко выходит из комнаты и большую часть времени просто лежит, смотря в одну точку. Часто еда остается не тронута, а бутылки с водой не опустошаются вовсе. Хёнджин всегда заботился о своём здоровье и водном балансе. Он пил много воды, хорошо кушал, ходил в спортзал и занимался творчеством. Он развивался, многому учился и постоянно стремился к чему-то новому. Донателла поддерживала любые увлечения сына, пыталась сделать всё, чтобы он был счастлив. И он был, до знакомства с Николасом. Донателла проклинает тот день, когда согласилась на контракт с Фенди. — Милый? — спустя три дня Донателла стучится в комнату к сыну, надеясь хоть немного его отвлечь. Дверь открыта, поэтому она спокойно заходит в комнату и застывает на месте. — Нет! — блокнот падает из её рук, громко стукаясь о пол. Хёнджин стоит около своего рабочего стола и высыпает горсть таблеток в ладонь. Донателла реагирует быстрее, чем успевает обдумать ситуацию. Бьёт по руке сына, из-за чего все таблетки рассыпаются по полу, а Хёнджин наконец обращает на неё внимание. Он в наушниках, глаза красные, опухшие и с яркими синяками от недосыпа. Он несколько секунд никак не реагирует, а затем снова начинает плакать. Донателла тяжело дышит и тут же обнимает, прижимая сына к себе как можно сильнее. Они падают на пол, и Хёнджин рыдает на её коленях, откидывая наушники в сторону. Женщина может разобрать голос Николаса в них, и это добивает её окончательно. Она плачет вместе с ним, просит никогда так больше не делать и буквально умоляет оставаться живым. Хёнджин много раз кивает, просит прощения у мамы, потому что не подумал о ней, будучи ушедшим в свои мысли слишком глубоко. Он просто сломался под действием огромного количества факторов, он просто не выдержал. Все эти отношения с Николасом сделали его слабым, бессильным и никчёмным. Только сейчас Хёнджин осознаёт, что состоял в ужасных отношениях. Николас не разговаривали с ним, буквально использовал его тело для достижения собственного удовольствия, скрывался даже от близких людей, и не позволял Хёнджину говорить. А тот, словно влюблённый дурак не замечал, казалось бы, элементарного. Надеялся, что Николас просто не умеет по-другому выражать свои чувства и делает так, как может. Надеялся, что в дальнейшем из них получится хорошая пара, которая выведет в свет шикарные совместные коллекции. Но все мечты Хёнджина разбились о жестокую реальность. Николас забрал его мечту. Хёнджин рисовал эту коллекцию несколько месяцев и планировал порадовать маму, потому что та часто намекала на то, что Хёнджин — продолжение Версаче. И Хёнджин хотел им быть, хотел показать то, что умеет, показать всеми миру свои шедевры, но их нагло забрали. Коллекция Николаса должна была взлететь под именем Хёнджина, под именем Версаче, а не Фенди. И он даже не извинился. Написал и сделал больнее — «Так было нужно», и Хёнджин разбил свой телефон, кинув его об стену со всей силы. Это больно, невыносимо больно где-то под рёбрами, будто вырывают самое сердце. Хёнджин просто не был к этому готов. Его предали и растоптали, забрав самое важное — мечту. И, может, Хёнджин справился бы с этим, с помощью мамы или друзей. Ему не нужно было читать комментарии в интернете, не нужно было смотреть обзоры, потому что каждый хвалебный отзыв делал больнее, был в самое сердце и отпечатывался на подкорке сознания. Коллекция нравилась людям, Николаса восхваляли как шикарного дизайнера, который обязательно взорвёт мир моды. Это должен был быть Хёнджин. Это должен был быть его момент славы. Каждый комментарий должен был быть посвящён ему. Что-то внутри рушится с каждым словом новых фанатов, добивая окончательно. Хёнджин просто не выдерживает давления, когда к хвалебным словам, добавляется сравнение. Вот, смотрите, Николас Фенди продолжает дело своих родителей, а Хёнджин Версаче так ничего и не презентовал. Мозг Хёнджина взрывается, голова раскалывается от постоянных мыслей, и желание жить уходит с каждым днем. Депрессия быстро сменяется смирением и, увы, далеко не в хорошем смысле. Хёнджин в моменте не находит ничего лучше, чем достать анальгетики и выпить залпом. Это решение далось ему быстро и просто, будто рядом нет близких и дорогих ему людей. Психическое состояние Хёнджина в этот момент просто оставляло желать лучшего, и если бы не мама, так вовремя ворвавшаяся в комнату, то, вероятнее всего, Хёнджина могло не быть. Осознание приходит сразу, стоит посмотреть матери в глаза. Он плачет ещё несколько часов, просит прощения и обещает, что больше такого не повторится. Донателла верит, кивает и вытирает слёзы. И свои, и сына. Она сама на грани, потому что только что остановила сына от неминуемого и просто не знает, что делать дальше. Её мир мог рухнуть точно так же, как жизнь Хёнджина.

***

Донателла принимает самое верное решение и звонит ближайшему важному человеку для Хёнджина. — Донателла, здравствуйте! — Минхо явно не ожидал звонка от матери лучшего друга, но с улыбкой принял вызов по видеосвязи. Через пару минут у него съёмка следующей сцены в очередной дораме, но уделить время такого важному человеку он всегда может. Донателла улыбается в ответ и тяжело вздыхает, не зная, как начать диалог. — Что-то случилось? — Минхо буквально ловит усталую улыбку женщину и сам начинает волноваться. Что, если с Хёнджином что-то случилось, а Минхо знать не знает. Они с Хёнджином учились вместе в одном колледже. Минхо, будучи актёром с четырнадцати лет, в семнадцать поехал в Италию изучать культуру других стран и учиться в Миланском университете искусств. Хёнджин поступил туда же, только на художника. Они встретились в столовой, случайно столкнулись, покричали друг на друга и начали общение. Минхо нашёл его контакт и извинился на ещё ломанном английском. Он тогда только учил итальянский, и Хёнджин стал тем, кто решил помочь ему в этом. Хёнджин помог Минхо адаптироваться в новой стране, помог с итальянским и даже репетировал с ним сцены для экзаменов. Минхо помогал в ответ: учил корейскому и позировал для картин. Они дружат уже больше трёх лет, год из которых на расстоянии. Минхо вернулся в Корею после второго курса, когда его обмен подошёл к концу. Разъезжаться было тяжело, потому что Минхо буквально стал лучшим и чуть ли не единственным другом Хёнджина. Два месяца назад они сильно поссорились на фоне того, что Минхо не нравился Николас. По его нескромному мнению, Николас был слишком груб и жесток, и любовь на деле выглядит не так. Он пытался вытащить Хёнджина из этих отношений, но в итоге был послан и успешно заблокирован. В черном списке оказался даже Сынмин — парень Минхо, с которым они вместе около полугода. Познакомились на съёмках, когда Сынмин привёл свою младшую сестру на прослушивание. Минхо просто не смог устоять перед этим обворожительным парнем и пригласил на свидание. Сынмин — начинающий продюсер, и вот уже полгода встречается с шикарным актёром. Сынмин никогда не видел Хёнджина вживую, но с помощью видеосвязи они неплохо сдружились. И он тоже был добавлен в чёрный список на случай, если Минхо захочет подобраться к нему через Сынмина. — Минхо, ты сейчас сильно занят? В плане работы, конечно, — улыбается женщина, пытаясь мягко подобраться к сути звонка. Минхо достаёт свой большой блокнот и сверяет время. — У меня ещё неделя съёмок, а затем двухмесячный отпуск. Что случилось, Донателла? — Минхо начинает нервничать не на шутку, потому что он будет ненавидеть себя, если пропустил что-то важное в жизни лучшего друга. Ему нужно было хоть как-то выйти с ним на связь, а он просто решил забить в надежде, что Хёнджин остынет. — Сильно не волнуйся, пожалуйста, Хёнджину нужен отдых, и я бы хотела отправить его к вам. Если ты, конечно, не против, — она знает, что Минхо не будет против, но узнать точно надо. Тот тут же кивает, тихо зовёт менеджера, но все ещё выглядит встревоженно. — Я всегда рад его видеть, Сынмин тоже не будет против! Буду ждать его через неделю. Он в порядке? Мы не общались месяца два, и я… волнуюсь, — хмуро говорит Минхо, передавая менеджеру информацию об отпуске на корейском. — Я попрошу его разблокировать тебя. Он… расстался с Николасом и чувствует себя очень плохо. Я хочу попросить у тебя быть аккуратным, ладно? Его психологическое состояние не самое лучшее, и я просто хочу, чтобы он сменил обстановку Минхо хмурится и кивает, обещая отвлечь друга. В голове простраивается план действий на ближайшее время, и он сразу пишет Сынмину. Донателла не вдаётся в подробности, лишь благодарит за помощь и обещает написать, как только купит билеты. — Джинни? — Донателла тихо стучится в комнату к сыну. Тот отвечает громким мычанием, и женщина воспринимает это как разрешение. Хёнджин лежит в кровати, укутавшись в одеяло подбородком, играет в какую-то игру на телефоне и слушает музыку. Это немного успокаивает женщину, потому что такой вид Хёнджина все же лучше, чем пустой взгляд в стену. — Поговорим? —женщина мягко улыбается и садится на край кровати. Хёнджин кивает, убирает телефон с наушниками и садится на кровати, всё ещё укутанный в одеяло. — Я покушал, если ты об этом, — сразу говорит Хёнджин, кивая на тумбочку, где стоит пустая тарелка из-под хлопьев. Донателла кивает и придвигается чуть ближе, аккуратно кладя руку на щёку сына. Голос Хёнджина хриплый, под глазами всё такие же синяки, а белок слегка красный. Он не выглядит тем жизнерадостным и весёлым молодым парнем, и это разбивает женщину в два раза сильнее. — Я не об этом, — мягко говорит она, поглаживая нежную кожу. Хёнджин ластится к руке и прикрывает глаза. — Я хочу купить тебе билеты в Сеул, — он тут же открывает глаза, в которых читается легкий шок и недоумение. Вот только он быстро проходит, и в глазах тут же появляется смирение. — Хорошо, — просто говорит он, возвращая голову к тёплой руке матери. Хёнджин сейчас согласен на всё, лишь бы его не особо тревожили. Полежать он может где угодно, Сеул или Милан — не особо волнует. — Нет, милый. Я хочу купить билеты в Сеул, где ты отдохнёшь и побудешь с Минхо и Сынмином, — на имя лучшего друга и его парня Хёнджин вздрагивает, раскрывая глаза. В своих проблемах он совершенно забыл о ссоре и о том, что не общался с Минхо пару месяцев. Наверное, в любой другой момент он бы почувствовал грусть, но сейчас в голове лишь тишина. Он не испытывает никаких эмоции касательно той ссоры и ситуации с общением. Ему просто плевать. — Я понял, хорошо, — отвечает Хёнджин и ждёт, пока мама скажет что-то ещё. Донателла грустнеет, прекрасно осознавая состояние своего сына. Хёнджину плевать на всё вокруг и наблюдать за этим больно. Он никогда таким не был, всегда радовался поездкам, потому что раньше они его вдохновляли. — Джинни, — тихо говорит Донателла, и Хёнджин кивает, безмолвно прося продолжать. — Я люблю тебя, пожалуйста, помни об этом, — Хёнджин много раз кивает и снова ластится к руке матери. — Разблокируй Минхо, пожалуйста. — Хорошо. Я тоже тебя люблю, — Хёнджин слегка улыбается и это немного успокаивает тревожащееся сердце матери. Донателла искренне надеется, что небольшой отпуск с лучшим другом поможет ему прийти в себя. А пока она займётся Николасом.

***

Неделя для Хёнджина проходит как в тумане. Он старается кушать и гулять, но большую часть времени всё равно сидит дома, укутавшись в одеяло. Нашёл для себя мир игр и залипает в телефон, не желая больше что-то делать. Донателла старается быть рядом, просит совета с новой коллекцией, в надежде, что это сможет вернуть Хёнджина в мир моды, но тот только отнекивается и даже не смотрит в блокнот. Он не желает видеть вообще хоть-то, связанное с творчеством. В голове пустота, все мысли, что раньше преследовали его постоянно, будто заперли в подкорке сознания. Хёнджин не думает не о чём, кроме сна и еды. Он пытается быть более весёлым при маме, даже спускается к ней на ужин, но это всё, на что у него хватает сил. — Хёнджин, спустись, пожалуйста, — завтра утром у него вылет в Сеул. Хёнджин собирает свой чемодан, когда мама зовёт его на первый этаж. Выходить не совсем хочется, но игнорировать маму как минимум невежливо. — Что такое? — Хёнджин выходит к лестнице и смотрит вниз, где рядом с мамой стоит какой-то незнакомый парень. Он невысокий, но достаточно крупный. Хёнджин подмечает грудные мышцы, закутанные в простую чёрную рубашку, и крепкие бёдра в светлых брюках. Парень выглядит молодо, он явно заботится о себе, занимается спортом и, кажется, будто связан с чем-то нелегальным. Рядом с ним совсем небольшой чемодан, а на одной руке висит пальто. Чёрные волосы немного кудрявые и уложенные на две стороны. Хёнджин любит кудряшки, особенно, если человек ухаживает за волосами. В них так приятно зарываться пальцами. У Николаса тоже кудри, но он практически не разрешал их касаться, да и Хёнджину не нравилось, потому что они были неприятными, будто в тонне фиксирующего лака. Хёнджин вздрагивает, мотает головой, отводя мысли о бывшем куда подальше. Он спускается вниз, чтобы поприветствовать гостя, как учила мама. Кто он и зачем приехал, Хёнджин даже не догадывается. Мама бы предупредила, будь это кто-то из родственников, да и не сильно он похож на итальянца. Кореец, прямо как Минхо. — Это — Со Чанбин, и с сегодняшнего дня он твой личный охранник, — спокойно говорит Донателла, пока глаза Хёнджина расширяются от шока. Охрана не впервой для него, она буквально в данный момент окружает их дом, но Хёнджин никогда не думал, что мама поставит ему личную охрану? Зачем? — Зачем? — вопрос задаётся быстрее, чем Хёнджин успевает его обдумать. Он замечает, как Чанбин слегка кланяется и неотрывно смотрит на него. Не смущает, скорее отвлекает, потому что Хёнджин всегда обожал маленькие аккуратные глазки, да ещё и карие. — Он полетит с тобой в Корею. Я хочу, чтобы там ты чувствовал себя в безопасности, Чанбин знает корейский, будет находиться рядом и помогать. Я сняла квартиру в том же доме, где живёт Минхо, так что ты в любой момент сможешь побыть с другом. И, я думаю Чанбин с ними подружится, — названный кивает и улыбается, переводя взгляд на Донателлу. Хёнджину требуется время, чтобы обдумать слова матери и устало кивнуть. Плевать, пережить рядом ещё одного человека легко, а если он такой же тихий, как при первой встрече, то проблем вообще не возникнет. — Хорошо, — спокойно говорит Хёнджин, пожимая плечами. Донателла тяжело вздыхает. Она понимала, что вряд ли сможет добиться активных эмоций от сына, поэтому сейчас просто провожает его взглядом до комнаты. Смотреть на такого Хёнджина всё ещё безумно тяжело, но женщина старается держаться. — Хёнджин сейчас не в самом лучшем состоянии, как ты мог заметить. Не принимай близко к сердцу, он не всегда такой, — Чанбин молча кивает, немного улыбаясь женщине. — Пойдем, я покажу комнату, где ты сегодня останешься, и расскажу про квартиру в Сеуле, — и следующий час Чанбин внимательно слушает Донателлу, записывает важные контакты в свою телефонную книжку и много-много кивает. Донателла улыбается, видя, как внимательно парень её слушает, и надеется, что между ним и Хёнджином не возникнет проблем.

***

Со Чанбин — двадцать один год, телохранитель. С пятнадцати лет занимается единоборствами, в семнадцать научился стрелять и управлять ножом. Его семья — не самые приятные люди, отец — бывший военный, который ушёл в отставку и продолжил заниматься спортом, но уже нелегально. Подпольные бои, на которых он буквально мог кого-то убить, подкреплялись связью с нелегальным оружием. Чанбин рос в опасном районе и с детства знает, как и какое оружие стреляет, может распознать марку по звуку, как и нож по лезвию или рукоятке. Отец воспитал в нём это, и теперь Чанбин, который кое как закончил школу, только и может, что защищать других людей. Родился и вырос в Италии, много раз летал на родину матери — Южную Корею. Отсюда и знание языка, мама постоянно говорила с ним на корейском, учила традициям и слёзно молила, чтобы тот нашел себе какую-нибудь кореянку и навсегда уехал из опасной Италии. Чанбин никогда не считал Италию опасной — он безумно любит каждый городок, в частности Милан, пусть и его неблагополучный район находится именно здесь. Сейчас он живёт в другом доме, подальше от родителей и прошлого, которое нанесло непоправимые раны. Чанбин — сломанный мужчина, который не видит своего счастливого будущего и живёт с надеждой, что когда-нибудь защитит кого-нибудь ценой своей жизни.

***

Сеул встречает ранней осенью. Они прилетают рано утром, Хёнджин все ещё сонный из-за долгого перелета несмотря на то, что большую часть времени спокойно спал. Ему тяжело даются самолеты, в каком бы комфорте он не летел. Чанбин рядом выглядит совершенно спокойным, он в той же одежде, что и был вчера, чемодан рядом совсем не изменился. Он только легонько улыбнулся, как только они вышли из аэропорта. — Хёнджин! — знакомый крик лучшего друга заставляет вздрогнуть. Хёнджин оборачивается и видит, как на него буквально летит Минхо. Старший сгребает лучшего друга в объятия и почему-то именно сейчас Хёнджину снова хочется заплакать. Он очень скучал, всё ещё чувствовал вину за ту ссору и вообще не был уверен в том, что Минхо его примет. Но сейчас, обнимая старшего, Хёнджин улыбается. Чуть надломлено и почти через силу, но улыбается. — Я так скучал! — шепчет Минхо, кажется, сам стараясь сдерживаться. Он говорит на итальянском, и Хёнджин улыбается вновь, ощущая прилив тепла и чуточку заботы. Минхо знает, что Хёнджин давно не говорил на корейском, и ему нужно время, чтобы всё вспомнить. — Я тоже скучал, — отвечает Хёнджин, вздыхая. Они стоят так ещё несколько минут, просто обнимая друг друга, будто восполняя потерянное время. Хёнджин видит позади Минхо знакомую макушку и предполагает, что это Сынмин, с которым он так и не познакомился. — Познакомишь? — тихо спрашивает Хёнджин, заставляя Минхо замереть на пару секунд. Он тут же отскакивает от друга и счастливо улыбается — Да! Сынмин, это Хёнджин — мой лучший друг из Италии. Хёнджин — это Сынмин, мой парень, — уши Минхо немного краснеют, когда он представляет их друг другу. Хёнджин улыбается и пожимает руку Сынмину, который рядом с Минхо выглядит довольно маленьким. Он милый, улыбается и с теплотой в глазах смотрит на Минхо. Кажется, они любят друг друга, и это успокаивает Хёнджина Сынмин оказывается очень приятным парнем, продюсер в одной из крупных компаний Сеула и отличный певец. Хёнджин знакомит их с тихим, молчаливым, но серьёзным Чанбином, который, на удивление, быстро находит общий язык с Минхо. Сынмин, поняв кто такой Чанбин и зачем он здесь, очень удивился, хоть и сам знает, насколько охрана важна в некоторых ситуациях. Он сам часто пользуется ею, просто думал, что в Италии такого нет. — Поверь, иногда в индустрию моды охрана требуется очень часто. На мою маму пару раз покушались за то, что она отказывала богатым дяденькам брать их детей в качестве моделей или дизайнеров, — спокойно объясняет Хёнджин, когда они едут в сторону дома. Он немного путается в словах, переключаясь с итальянского на корейский, и Сынмин улыбается, подмечая эту речь довольно милой. — Италия хоть и красива, но жестока, — говорит Чанбин, и Хёнджин ловит его взгляд в зеркале заднего вида. Хёнджин кивает на его слова и отводит взгляд обратно к Сынмину, боясь пропасть в чужих глазах. Как бы сильно Хёнджин не пытался отогнать от себя творчество, он все ещё невольно застывает, видя что-то красивое, эстетичное или, наоборот, неброское и скучное. Он любил превращать что-то банальное в искусство, дарить этому красоту, яркость и энергию. Донателла часто видела в его работах серые краски, на фоне ярких пятен деревьев или птиц. Хёнджин любит превращать серость в яркость, показывать людям, что даже скучные вещи могут быть произведением искусства. В глазах Чанбина Хёнджин легко может потонуть — они простые, среднестатистические, как и у любого корейца, и этим жутко привлекают внимание творческой натуры. Хочется внести туда краску, кинуть бомбочку с разными цветами и оживить. Растопить лёд и злость, что буквально поселилась в карих глазах. Только сейчас глаза Хёнджина — блеклые, печальные и без намека на краски. Он не сможет внести краски в глаза Чанбина, пока не вернёт их в свои, а сделать этого нет никаких моральных сил. — Милый, в следующий раз мы летим в Италию! — восклицает Сынмин, выводя Хёнджина из раздумий. Мягкая улыбка тут же появляется на его лице, и в этот раз он ловит улыбку Минхо в зеркале заднего вида. Хёнджин кивает автоматически, потому что на самом деле давно звал Минхо обратно хотя бы на пару дней, но тот отнекивался занятостью на работе. — Я думаю, что не останусь здесь дольше месяца, так что, если у тебя ещё будет отпуск, можем вернуться в Италию вместе? Мама будет рада вас видеть, — Сынмин тут же улыбается, несколько раз кивает. Он выглядит таким милым, ярким и жизнерадостным, отчего у Хёнджина под грудью начинает болеть. Рука непроизвольно тянется к сумке, где он всегда хранил свой блокнот, но он вовремя себя оттягивает. Не сейчас. До многоэтажки они добираются в течение пятидесяти минут, разговаривая обо всём, что придёт в голову. Хёнджин рассказывает о Италии, о бренде мамы и о том, как соскучился по Корее. Сынмин подхватывает его слова, спрашивает про моду и маму, берёт с Хёнджина обещание о экскурсии по городу и модным местам любимого Милана. Сам рассказывает о Корее, немного о своей работе и, конечно, хвалит фильмы Минхо. С заднего сиденья Хёнджин видит, как уши Минхо краснеют, и это заставляет его улыбнуться. Ли тоже присоединяется к разговору, хвастается саундтреком для фильма, который написал Сынмин, обещает провести экскурсию по съёмочной площадке и познакомить с парочкой друзей. Они не говорят о коллекциях, не говорят о искусстве и картинах Хёнджина, не говорят о Николасе. Сынмин и Минхо ведут себя так, будто ничего не знают, отвлекают разговорами ни о чём и обо всём, пытаются вернуть в Хёнджина жизнь. Не простое выживание, а радость и улыбку. Молчит только Чанбин, изредка оглядывается по сторонам и пересекается с Хёнджином через зеркало заднего вида. Он слушает, впитывает и запоминает, но абсолютно не мешает. Несмотря на строгий, серьезный вид парня, он кажется комфортным. Минхо несколько раз пробует его разговорить, когда Сынмин сосредотачивается только на Хёнджине. И Чанбин даже улыбается уголками губ, когда Минхо спрашивает о его происхождении. — Я родился и вырос в Италии, но мама кореянка. Мы частенько прилетали сюда на неделю, поэтому я язык знаю. Правда, давно тут не был, уже почти ничего не помню, — Чанбин улыбается уголками губ и смотрит в окно, наслаждаясь видом. Он, конечно, любит Сеул, но к Милану испытывает более крепкие чувства. Сейчас Сеул окрашен в яркие жёлто-красные цвета, лишь изредка прокрашиваются зелёные листочки на деревьях и земле. Когда они уезжали из Италии, Милан провожал их дождём и немного пасмурной погодой. Итальянская осень кардинально отличается от корейской, и этот забавный факт смешит Чанбина. Всё-таки, пасмурная Италия нравится ему больше. — Ничего, я проведу тебе экскурсию и надо будет одежду тебе нормальную купить, а то ты правда похож на охранника какого-нибудь айдола, — Чанбин кивает. Он взял с собой пару обычных вещёй, но они все чёрные и закрытые. Сеул такое не любит, да и тут не хочется ходить в чёрном, хочется чего-то более светлого. Чанбин снова кивает своим мыслям и договаривается с Минхо о шоппинге в ближайшем ТЦ.

***

Квартира, которую сняла Донателла, находится на этаж выше квартиры Минхо и Сынмина. Она трёхкомнатная, в современном стиле и со всеми условиями. Большая кухня с тарелками, чайником и даже посудомоечной машиной. Здесь же небольшая столовая зона — стол на четверых, куча всяких чаёв и сахар. Большой зал, с удобным светлым диваном, панорамными окнами и огромной плазмой. Из гостиной две двери в идентичные комнаты с двуспальными кроватями, шкафом и рабочим столом. В каждой комнате — своя ванная и ещё одна, совсем небольшая, находится около входа. Там же стиральная и сушильная машинка. Хёнджин вздыхает. Квартира как квартира, ничего необычного или выделяющегося. Просто, но со вкусом. Увы, окончательно убрать из себя творческую натуру он не может — картины, висящие в зале и на кухне, всё равно привлекают внимание. Хёнджин рассматривает на них остров Чеджу, башню Намсан и олимпийский стадион. Красиво, улыбка сама появляется на лице парня, стоит засмотреться на несколько минут. Он все ещё сильно слаб перед творчеством несмотря на то, что своя рука с кисточкой или карандашом уже не поднимается. Квартира Сынмина и Минхо более обжитая. Хёнджин идет к ним, когда заканчивает разбирать свой чемодан. Чанбин был предупрежден, и пришлось обещать никуда не уходить из здания без него. Хёнджин закатил глаза, но кивнул. Он на самом деле просто пришёл посмотреть на квартиру друзей и вернуться обратно, потому что в сон клонит сильно. — И гостиная, ничего такого. Там ещё студия Сынмина, но он её тебе сам покажет, я там мало что понимаю, — говорит Минхо, и Сынмин, стоящий на кухне, закатывает глаза. Только Хёнджин уже не особо вслушивается в их диалог. Он застывает, по коже проходится волна мурашек, а внутри что-то с треском падает. На стене над диваном висит то, о чём он уже успел давно забыть. Его картина. Морское побережье с бушующем морем и тёмным небом. Одна из первых его картин в колледже, которую он отдал Минхо, когда тот уезжал. Хёнджин забыл о ней, даже не вспомнил бы, если бы её здесь не было. — Т-ты сохранил её? — Хёнджин подходит чуть ближе, замечая слой лака на картине. Она в рамке под стеклом, и в самом низу виднеется подпись «Хо от Хёнджина. Не забывай меня», и его пробивает на слёзы. Минхо не забыл, никогда не забывал. Он повесил его картину на самое видное место, перевозил её из квартиры в квартиру и оставил себе, как память. По щекам текут слёзы, когда Минхо оказывается рядом и в дружеском жесте сжимает плечо. — Я не мог не сохранить. Я помню, что она одна из твоих первых, и я бы никогда не смог с ней попрощаться. Она очень красивая и много говорит о тебе, — Хёнджин поворачивает голову и в секунду обнимает друга, пытаясь сдержать нахлынувшие эмоции. Он не ожидал что так взорвётся из-за простой квартиры, но это всё так невольно утопило его в прошлое, в то самое, где он был простым подростком, не заботился о будущем и просто рисовал. В то самое время, когда рядом были друзья, когда его окружали краски и мечты о карьере дизайнера. В то время, когда в его жизни не было Николаса, разрушившего всё изнутри. Хёнджин хочет обратно в то время, хочет ударить того себя по голове и просить никогда не вестись на поводу у красивого мальчика с золотой ложкой во рту. Во взрослом возрасте верить людям оказывается слишком больно, и Хёнджин больше не хочет. — Всё хорошо, я рядом, — мягко говорит Минхо, поглаживая по спине в попытке успокоить. Слёз совсем мало, Хёнджин плачет тихо, больше вздыхая и стараясь подавить внутреннюю истерику. Он уже выплакал все возможные эмоции и слёзы, так что сейчас просто держится за Минхо, как за спасательный круг, который сможет вернуть его к обычной жизни. Минхо даже не до конца знает о том, что произошло между ним и Николасом, совершенно не понимает, почему Хёнджин так отреагировал на простую картину, но он продолжает подставлять своё плечо и держать Хёнджина. Продолжает быть для него другом и опорой, хоть и из-за некоторых слов они чуть не потеряли дружбу. Пусть Хёнджин не всегда делает то, что сам считает нужным, Минхо никогда больше не пойдёт против него, но обязательно разрушит того, кто его обидел. Он пока не знает, что именно сделал Николас, но желание убить его появилось сразу после звонка Донателлы. Хёнджин ни при каких условиях не должен страдать, чувствовать себя преданным и сломленным. Он — яркий, активный и красочный человек, который никогда не представлял своей жизни без красок и холстов. Минхо не хочет видеть его сломленным, и сейчас он сделает всё возможное, чтобы вернуть Хёнджина к жизни. Счастливой жизни.

***

На следующий день Хёнджин просыпается около двенадцати дня. Он ушёл от друзей спустя полтора часа, успокоившись и выпив зеленый чай. В квартире уснуть получилось ближе к одиннадцати ночи и, судя по темноте во всей квартиры, Чанбин спал даже когда Хёнджин только вернулся. Сейчас же, потянувшись в кровати, Хёнджин чувствует облегчение и спокойствие где-то внутри. Рядом ни намёка на прошлое, он смог впервые выспаться и не увидеть ни одного сна. Это хорошо, как будто вчерашний чай очень сильно помог, а возможно, Хёнджин просто ни о чем не думал. Он засыпал с пустотой в голове и в итоге смог проспать больше двенадцати часов и просто выспаться. Стоит выйти из комнаты, как в нос тут же ударяет запах кофе вперемешку с чем-то сладким, похожим на выпечку. Он идёт в сторону кухни и застывает на месте, не ожидав увидеть Чанбина в зелёном фартуке и с мешком для теста. Он стоит над противнем и аккуратно отсаживает небольшие кружочки теста с кусочками шоколада. На столе рядом стоит уже готовая партия, от которой идёт небольшой горячий пар. Хёнджин никак не ожидал увидеть Чанбина таким домашним, спокойным и сосредоточенным над печеньями. Хёнджин даже подумать не мог, что такой серьёзный мужчина умеет готовить, да ещё и печь. Но отрицать тот факт, что в этом фартуке и с мешком в руках Чанбин выглядит мило — нельзя. Он милый, даже немного забавный, и Хёнджин до последнего будет отрицать то, что нагло залип на руки мужчины, пока он равномерно отсаживал крем на противень. — Доброе утро, — говорит Чанбин спустя полминуты. Хёнджин вздрагивает, он, вроде, был тихим, но мужчина всё равно умудрился его заметить. Он разгибается, немного хрустит спиной и поворачивается с зависшему Хёнджину. — Кофе будешь? Я не профессионал, но вроде вкусный кофе варить умею. — Чанбин спокойно продолжает свои дела, убирает мешочек с остатками теста, поправляет печенья и снова наклоняется к духовке, чтобы закинуть готовые кругляшки печься. Хёнджин продолжает смотреть, как будто совершенно потерявшись во времени. — Доброе утро. Вкусно пахнет, — он приходит в себя вместе с громким хлопком духовой печи, отчего снова слегла вздрагивает. Делает несколько шагов к тарелке с уже готовым печеньем и втягивает носом запах. Утро — не то время, когда Хёнджин предпочитает кушать. Он не фанат завтраков в целом, а в последнее время и кусок в горло никак не лез. Сейчас вид аппетитных печенек с шоколадной крошкой, от которых исходит потрясающий запах свежей выпечки и молочного шоколада, заставляет желудок скрутиться в тугой узел из-за отсутствия в нём еды. Последний раз он ел в самолёте, смог съесть только два кусочка круассана и больше ничего не захотел. Поэтому желудок возмущается, требуя вкусную еду и какую-нибудь жидкость. — Печенье с шоколадной крошкой. Мама научила готовить. Ты можешь взять, я приготовил на всех. Так что насчет кофе? — Хёнджин кивает, с долей благодарности смотря на охранника. Кто бы подумал, что такой серьёзный человек будет готовить вкусные печеньки в зелёном фартуке. Хёнджин убегает в ванную чистить зубы и приводит себя в порядок. Его волосы после сна немного спутались и образовывают что-то похожее на гнездо. Выглядит забавно, хоть и от своего отражения парня немного подташнивает. Несмотря на хороший сон под глазами залегли сильные синяки, белок внутри всё ещё немного красноватый из-за частых слёз, а на внешнем углу глаза красная стрелка, активно напоминающая о днях в слезах. Кожа тоже выглядит не самым лучшим образом — сухая и в небольших покраснениях на лбу и подбородке. Хёнджин не помнит, когда последний раз видел себя таким неухоженным и поникшим. Это разрушает ещё сильнее, потому что сил, чтобы привести себя в порядок окончательно, всё ещё нет. Он умывается, наносит слой увлажняющего крема и обещает себе купить хоть какую-нибудь масочку для лица или сыворотку против покраснений. Почти все свои уходовые средства он оставил дома. Возвращаясь на кухню, Хёнджин заплетает свои отросшие блондинистые волосы в небольшой хвостик и делает вид, что не замечает, как Чанбин на пару секунд подвисает. Он просто садится за стол, где уже расположились две тарелки с печеньями, немного остывший чай Чанбина и свежий кофе. Пахнет просто потрясающе. — Спасибо большое, — тихо говорит Хёнджин. Чанбин кивает и садится напротив, изредка кидая взгляд на духовку, где румянится вторая партия печенек. Они завтракают молча, Хёнджин наслаждается вкусом. Печеньки и правда вкусные, не сильно сладкие, но и не пресные — идеально. — Очень вкусно, правда! — Хёнджин говорит это внезапно, не сразу осознав, что вслух. Чанбин улыбается на это в благодарность кивает, слегка улыбаясь. — Я ходил на курсы, учился готовить у профессиональных поваров, так что могу приготовить и обычные блюда, — глаза Хёнджина расширяются от небольшого шока, и Чанбин мягко смеётся, закрывая рот рукой. Это кажется ещё более милым, и Хёнджин невольно засматривается на мягкую улыбку. Он старается не смотреть Чанбину в глаза, потому что знает, как простой взгляд может на него повлиять. — Вау, тебе так нравится готовить? — Чанбин кивает и кратко рассказывает, что ходит на курсы, потому что мама с детства готовила с ним завтраки и ужины, потому и влюбился в готовку. Хёнджин с восхищением слушает, потому что сам особо на кухне не появлялся. Как любят говорить люди — он родился с золотой ложкой во рту. Сын богатой наследницы модного дома Версаче, которая после смерти брата восстановила престиж и влиятельность бренда в мире, смогла поставить на ноги то, чему пророчили смертельный исход. Донателла — большой пример сильной женщины, которая, лишившись брата и любимого человека, смогла встать на ноги, воспитать сына и не угробить бизнес. Версаче сейчас — один из лучших модных домов, и Донателла приложила к этому все свои силы. Хёнджин — будущий наследник бренда, которого очень любят обсуждать СМИ. Пусть он никогда не попадал в скандалы, вёл более закрытую творческую жизнь, журналисты всё равно старались накопать на него какой-то компромат, чтобы показать наследника не таким. Получалось слабо, да и на всех интервью Донателла высказывалась о сыне только с хорошей стороны и с улыбкой говорила, что тот обязательно покажет свой талант, когда придёт время. Он — богатый парень, творческая личность и безумно красив внешне. Он никогда не видел своего отца, но Донателла всегда говорит, что он — полная его копия. Высокий, худой, с мягкими волосами и светлой кожей. Хёнджин не раз пытался спрашивать маму, куда делся отец, но та отмахивалась, не решаясь задевать больную для себя тему. Хёнджин больше не лез, но где-то внутри к отцу относился плохо, что логично для парня, выросшего без него. Чанбин же простой парень, без золотой ложки во рту. Он привык добиваться всего своим трудом, своими руками, и пусть Хёнджина нельзя назвать избалованным сыном Версаче, он всё равно не умеет готовить и убирается только в своей комнате, когда слишком устаёт от бардака. Да и он вырос в окружении людей, которые никогда сами не готовили — у всех его друзей была прислуга, которая готовила и убирала. Минхо был первым исключением среди друзей, а сейчас вторым таким стал и Чанбин. За завтраком он кратко рассказывает о детстве, предпочитая скрыть некоторые данные о проблемах и родителях. Хёнджин кивает, не уточняет и в ответ немного рассказывает о знакомстве с Минхо и школьных временах. Они не лезут друг другу в душу, стараются максимально обходить тяжёлые темы и не разрушать спокойную атмосферу. Спустя время Чанбин достаёт вторую партию печенья и с улыбкой кладет ещё парочку на тарелку Хёнджина. — Я так растолстею, но они такие вкусные! — Чанбин снова мягко смеётся и тоже откусывает кусочек свежих печенек. Он улыбается, не так открыто и ярко, но делает всё возможное, чтобы не казаться грубым или холодным. Хёнджин делает тоже самое, стараясь подавлять в себе плохое настроение и нежелание вообще сидеть здесь и о чём-то думать. Дело даже не в Чанбине, а во внутреннем состоянии Хёнджина. Он всё ещё не отошёл от травмирующих событий. — Ешь давай, вкусного не может быть много, — Хёнджин кивает. Он на самом деле впервые наслаждается выпечкой. Она вкусная и то, что Чанбин сделал её своими руками, делает её ещё более значимой и вкусной. Оторваться и правда немного сложно. Хёнджин ещё раз бормочет «спасибо» и улыбается чуть ярче. Ему спокойно рядом с Чанбином. Пусть они мало знакомы, знают только возраст, имя и кусочки из детства друг друга, с ним Хёнджину не хочется думать о внешности, о своём состоянии или о одежде. Ему просто спокойно, даже если Чанбин на самом деле его осуждает. Плевать, просто рядом с ним не хочется строить из себя сильного и стойкого человека.

***

Они выбираются на прогулку ближе к вечеру, когда Минхо, наконец, заявляется к ним в квартиру. Он дал Хёнджин поспать и отдохнуть подольше, чтобы нагло вытащить на прогулку. Сынмин с самого утра был в студии, но обещал присоединиться чуть попозже, поэтому в итоге они выходят на прогулку втроём. Сеул осенью красив, в глазах Хёнджина уж точно. Пока Минхо поплотнее кутается в свою куртку, Хёнджин идёт в одной спортивной толстовке и наслаждается прохладой. Они живут в довольно спокойном районе, но стоит выйти из жилого комплекса, как в уши тут же бьёт шум улиц, дорог и детей. Минхо натягивает на лицо маску, скрываясь от настойчивых взглядов возможных фанатов, пока Хёнджин посмевается над ним. — Кто в Милане ходит так же? — шутливо спрашивает Минхо, уперев руки в бока. Он легко показывает своё недовольство, и Хёнджин искренне смеется. Чанбин лишь мягко улыбается, идя позади друзей. Они гуляют по городу около часа, пока, остановившись около небольшого ларька с пуноппанами, рядом с ними не останавливается чёрная машина с тонированными окнами. Сынмин появляется внезапно и очень эпично. Хёнджин аж теряет дар речи, стоит парню покинуть машину. Он в чёрной водолазке, заправленной в строгие чёрные брюки с телесным ремнём, на плечи накинуто пальто, а в руках небольшая сумка. Сынмин в таком виде выглядит словно идол или актёр из дорамы. Подвисают все, даже Чанбин, удивлённый не менее Хёнджина. — Да, забыл сказать, — подаёт голос Минхо спустя минуту ступора. — Мой парень иногда выглядит так, будто сбежал из дорамы. И кто из нас ещё актер? — Сынмин на его слова закатывает глаза и наконец обнимает, целуя в щёку. И Хёнджин, как разбирающийся в моде, не может оторвать глаз от, казалось бы, обычного наряда. Чёрные брюки, водолазка и такое же пальто — в них нет ничего необычного, яркого или выделяющего, но сам Сынмин придаёт этому виду красок и эффектности. Он правда будто сбежал с дорамы или прямиком с подиума. — Отвисайте давайте, пойдём покушаем, я голодный. Хёнджин кивает болванчиком, и идёт вслед за друзьями в какое-то кафе. Минхо поедает свой пуноппан, купленный пару минут назад, а Хёнджин убирает свой в сумку, решая перекусить потом. Сынмин приводит их в традиционный корейский ресторан, и в подобном месте Хёнджин впервые. Здесь пахнет кимчи, пахнет соусами и остротой. Хёнджин вздыхает запах сильнее и чувствует, как желудок снова требует еды. Обед проходит хорошо несмотря на то, что Хёнджин съедает всего пару кусочков мяса и немного овощей. Чанбин, сидящий рядом с ним, активно делает вид, что не подсовывает ему вкусные куски обжаренного мяса, завёрнутые в салатные листья. Хёнджин отвлекается на друзей, что ведут себя словно женатая парочка на грани развода. Сынмин громко возмущается, когда Минхо кладёт на его тарелку слегка подгоревшее мясо. Хёнджин не может не улыбаться, смотря на перепалку лучших друзей, хотя сам совершенно не замечает новые кусочки на своей тарелке. — Ещё раз ты положишь мне подгорелое мясо, твои глаза встретятся с моими палочками, ясно? — Сынмин поворачивается на Минхо с самым сердитым выражением лица, держа в руках палочки, направленные прямо на парня. Минхо пытается сдержать смех, но руки в сдающемся жесте поднимает. Он аккуратно забирает подгоревшее мясо себе и как только пережёвывает его, оставляет на щеке Сынмина поцелуй. Сынмин возмущается, но его щёки приобретают мягкий румянец и Хёнджин не может это упустить. Он делает снимок ругающихся друзей и широко улыбается, рассматривая получившуюся фотографию. Сынмин, смущенно опустивший голову и разглядывающий свою еду на тарелке, и Минхо, что смотрит на Сынмина так, будто он — самый важный человек в его жизни. Так Хёнджин когда-то смотрел только на Николаса и свои картины. Мысли о прошлом снова больно бьют в самое сердце, но Хёнджин продолжает улыбаться. Он делает ещё один снимок — на этот раз, где Сынмин смотрит на Минхо влюбленными глазами, а Ли зовет официанта, отвернувшись в другую сторону. — Красиво получилось, — звучит немного хриплый голос сбоку, и Хёнджин снова невольно улыбается. Он поворачивает телефон чуть в бок, чтобы показать Чанбину ещё одну фотографию, и тот кивает, улыбаясь уголками губ. — Они забавные, — дополняет Чанбин, и в этот раз кивает Хёнджин. Он снова кидает взгляд на друзей, что уже закончили препираться и на этот раз просто обсуждают, куда они пойдут дальше. Официант приносит счёт через две минуты, и под недовольные взгляды всех троих Сынмин платит за их обед. Хёнджин с Чанбином потом долго благодарят друга, на что тот отмахивается и кидает банальное «Я же вас пригласил». Минхо же наблюдает за этим с улыбкой и, гордо вскинув подбородок, счастливо кивает. У него правда богатый и прекрасный парень. Они гуляют по району ещё около часа, в силу того, что Хёнджин не привык так много ходить, он быстро устаёт и жалуется друзьям. Те, закатив глаза, всё-таки возвращаются домой, но с условием того, что Хёнджин проведёт вечер в их квартире. Приходится смириться и вернуться домой. — Бин, ты можешь пойти к нам тоже! — восклицает Сынмин, когда в лифте Чанбин нажимает на их этаж. Тот вежливо машет головой и, убедившись, что Хёнджин не будет выходить из квартиры друзей, оставляет его отдыхать вместе с ними. Они не в таких близких отношениях, да и Хёнджин в первую очередь приехал к лучшему другу, а в его квартире волноваться о состоянии своего подопечного Чанбину не придётся. Поэтому он желает хорошего вечера и покидает их компанию. — Он, хоть и выглядит довольно устрашающе, на самом деле милый. Идём, у нас есть соджу! — улыбается Минхо, подталкивая лучшего друга на их этаж. Не то чтобы Хёнджин был против компании Чанбина, просто так проводить время с лучшим другом чуть легче. Сынмин рядом ощущается скорее как неотъемлемая часть Минхо, а вот Чанбин в какие-то моменты сильно смущает. Поэтому сейчас Хёнджин очень благодарен ему за такой жест.

***

— Привет мам, — Хёнджин улыбается, принимая звонок от мамы, спустя чуть больше недели нахождения в Корее. Они часто переписываются и стараются созваниваться хотя бы раз в два дня, но работу Донателлы никто не отменял, как и часовые пояса. — Свет мой! Доброе утро, ты чего так рано проснулся? -—Донателла сама позвонила сыну, увидев его в сети. Сама женщина только вернулась с очередного модного показа и выглядит просто сногсшибательно в блестящем чёрном платье. Пока Хёнджин, ещё не до конца открывший глаза, полностью закутался в одеяло и мягко улыбался, смотря на маму. — Не знаю, я вчера так рано лёг и вот, кажется, выспался, — Хёнджин кратко рассказывает, как вчера Минхо уговорил его покататься на роликовых коньках, из-за чего они оба очень много падали, и на теле Хёнджина остались яркие отметки. Только на этот раз они приятные, хоть и побаливают, но смотреть на них не больно, как было с Николасом. — Я рада, что ты улыбаешься, милый! Присылай мне побольше фотографий, я соскучилась, — Хёнджин искренне кивает и старается не пустить слезу. Он, кажется, только сейчас увидел то, насколько глуп был, игнорируя предостережения мамы и её попытки помочь. — Я тоже скучаю, мам. Спасибо, я люблю тебя, — они говорят ещё около получаса. Мама рассказывает последние истории с деловых ужинов, показывает несколько новых подарков от её ухажеров и внимательно слушает рассказы про отдых. Хёнджин улыбается, может, не так ярко, как раньше, но намного теплее и живее, чем пару недель назад. Донателла улыбается в ответ, наконец радуясь, что сыну становится лучше. А Хёнджину и правда лучше. Он провёл чуть больше недели в компании лучшего друга, расслабился и смог успокоиться. Навязчивые мысли постепенно уходили на второй план, перед глазами больше не появлялись моменты с того самого показа, а кошмары постепенно сходили на нет. Нельзя сказать, что их совсем больше нет, и Хёнджин, в целом, чувствует себя идеально — на деле ему всё ещё тяжело, как морально, так и иногда физически. Хёнджин может улыбаться, смеяться и поддерживать лёгкий, непринужденный разговор, а потом в одну секунду замолчать и вернуться в свои мысли, где нет ничего весёлого. Минхо в такие моменты находится рядом, вовремя подхватывает печальное настроение друга и выводит его из мыслей. Хёнджин благодарен, искренне. Он не уверен, что, оставшись там, в Милане, смог бы потихоньку восстанавливаться. Особенно, в одиночестве. Возможно, те таблетки он бы и вправду посчитал своим спасением. Но сейчас он в Сеуле, чувствует себя лучше и потихоньку учиться жить, не думая о прошлом. Минхо таскает его по всему Сеулу, кормит разной едой и заставляет гулять. На следующей неделе они едут в Пусан, покупаться в Японском море, если позволит погода, а ещё через пару дней вернутся в Сеул, чтобы сходить на концерт какой-то группы. Хёнджин особо не интересовался названием, но знает то, что Сынмин их продюсер. Он не часто присоединяется к прогулкам, будучи слишком занятым молодым человеком, но всегда интересуется, как они провели день, и всё ли было хорошо. А ещё он обещает показать Хёнджину свою рабочую студию. И, конечно, гуляют Минхо с Хёнджином не вдвоём. Чанбин всегда где-то рядом, либо позади, либо плечом к плечу с Хёнджином. И это… совсем не напрягает. Последние два дня, собираясь на прогулку, они весело обсуждали куда в этот раз их поведёт Минхо. Чанбин не мешал, не выглядел, как их охранник — просто ещё один друг, улыбающийся и весёлый. Минхо часто подшучивал, а Бин подхватывал, и их перепалки заставляли Хёнджина смеяться в голос и хвататься за живот, потому что слишком весело. Хёнджину нравилось, он не чувствовал себя некомфортно рядом с, казалось бы, посторонним человеком. Этот «посторонний человек» уже несколько раз спасал Хёнджина от панических атак и болезненных падений. Вчера, катаясь на роликовых коньках, Хёнджин выглядел до жути неловким и растерянным несмотря на подбадривания Минхо. Благо, его неловкость достаточно быстро ушла, стоило немного привыкнуть к конькам и научиться держать равновесие. В какой-то момент, уже знатно повеселел, Хёнджин решил погоняться с Минхо, совершенно не учитывая то, что тот не первый раз стоит на коньках. И, по иронии судьбы, влетел прямо в объятия Чанбина. Благо, Бин на роликах стоять умел и спокойно удержал долговязого Хёнджина в своих руках, пока тот пытался встать прямо. — Прости пожалуйста, — тихо прошептал Хёнджин, отстраняясь от своего телохранителя. На лице у Чанбина играла лёгкая улыбка, пока щёки Хёнджина окрашивались в розовый. Он выглядел достаточно мило, напоминал маленького смущённого хорька, которого поймали за кражей любимой еды. — Всё хорошо. Ты в порядке? — мягко спрашивает Чанбин, бегло осматривая Хёнджина на предмет тяжёлых травм. Помимо синяков, которые он уже видел за это время, ничего нового не добавляется, так что он медленно расслабляется. — Да, спасибо, — кивает Хёнджин и, почему-то, дожидается лёгкого кивка от Чанбина, прежде чем уехать к Минхо, что всё это время молча наблюдал за развернувшийся картиной. Он пока промолчит о том, что сделал пару снимков, но обязательно покажет их Сынмину. В тот день неловких моментов больше не было. Был неприятный, когда, вернувшись домой, Хёнджин внезапно поймал паническую атаку. Воздуха в лёгких резко перестало хватать, появилось ощущение, будто кто-то сжимает на его шее руку, перекрывая кислород, и в голове тут же появились сцены с Николасом, когда он делал тоже самое в порыве страсти. Хёнджин медленно скатился по стене, хватаясь за горло в попытке оттолкнуть фантомную руку. Чанбин понял всё за секунду, убежал на кухню, откуда принёс мягкую антистресс-игрушку в виде футбольного мячика, которую они купили на какой-то ярмарке здесь. Вот только Хёнджин его не слышал даже, он будто опустился под воду, заглушающую все посторонние звуки. Перед глазами плыло, и силуэт Чанбина стал мутным, беглым. Потребовалось около двух минут перед тем, как Чанбин смог аккуратно уговорить Хёнджина взять игрушку и посмотреть на него. Хёнджин будто сквозь толщу воды услышал чёткое, уверенное «Ты в безопасности, я рядом» и, наконец, обратил внимание на Чанбина. Тот тут же отдал игрушку и попросил повторять за ним. Хёнджин с широко открытыми от паники глазами повторял все вдохи и выдохи, задерживал дыхание. Чанбин считал — четыре секунды вдыхаешь, четыре секунды задерживаешь дыхание, шесть секунд выдыхаешь. — Я рядом, все хорошо. Скажи мне, что ты сейчас перед собой видишь. Пять вещей, любых, — попросил Чанбин, и Хёнджин тут же забегал глазами по квартире, пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то. — Л-лампа, тумбочка, кружка, дверь, картина, — Чанбин кивнул, удовлетворённый достаточно быстрым ответом. Слёзы постепенно уходили с глаз, а паника отступала. — Четыре вещи, которые можешь потрогать, — продолжил Чанбин, после ещё одного раза дыхательной разминки. Хёнджин дышал спокойнее, грудная клетка не вздымалась так часто, что успокаивало тревогу внутри Чанбина. — Пол, — Хёнджин коснулся плитки под собой. — Игрушка, — сжал в руках мячик. — Серёжка, — коснулся своего украшения. — Ты, — Хёнджин медленно протянул руку к Чанбину, и тот тут же выставил свою вперёд, позволив обхватить свою ладонь. Касание пришлось будто разрядом по телу обоих, но не вызвало новой волны паники. Хёнджин несколько раз моргнул, сделал пару вдохов, и Чанбин понял, что продолжать попытку заземления не имеет смысла. Потребовалось ещё несколько минут, пока Хёнджин думал, сжимая в руках руку Чанбина и успокаиваясь. Мягкое касание телохранителя заземляло, успокаивало, давало чувство покоя и безопасности. Хёнджин давно не чувствовал себя так…хорошо? Он не уверен, что это подходящее слово, но он не может дать этим эмоциям хоть какое-то определение. Ему просто хорошо. — М-можно обнять тебя? — тихо спросил Хёнджин, почти сразу пожалев. Они даже не друзья, и он и так уже сегодня обнимал его, пусть и в попытке защитить от встречи с асфальтом. Хёнджин не хочет навязываться и ужасно боится увидеть в глазах хоть намёк на отвращение или что-то похожее. Мысли внутри затихают, когда Чанбин мягко улыбается и двигается сам, притягивая младшего к себе. Они сидят на полу в не самой удобной позе, обнимают друг друга, Чанбин ощущает, как Хёнджин буквально цепляется за него, как за спасательный круг, и это что-то рушит внутри. Будто та самая железная стена, что он выстроил в попытке защитить себя от ужасов этого мира, начинает медленно падать. Что-то внутри меняется, маленькими, тонкими шагами, но это нестрашно. Он держит в руках Хёнджина, и вместо страха за свое собственное состояние испытывает какое-то фантомное спокойствие. Такое тонкое, почти прозрачное, но ощутимое. И между ними тоже что-то меняется. Аккуратно, медленно и уже достаточно давно, просто сейчас ощутимо.

***

Следующий месяц выходит очень насыщенным. Они едут в Пусан на поезде втроём. Сынмин улетает в Америку, согласовав контракт с одним из лучших продюсерских центров. Парни провожали его вместе, взяв обещание привезти что-нибудь памятное. Он пробудет там около месяца и, вероятнее всего, поедет не в Сеул, а сразу в Милан, потому что даты обратного билеты Хёнджина и Чанбина совпадают с последним днём работы Сынмина. Пусан. Там красиво, море выглядит просто потрясающе несмотря на то, что пляжи закрыты и купаться в такую погоду нельзя. Холодный ветер бьёт в лицо, даёт ощущения реальности. Они проводят здесь три дня, и Хёнджин чувствует спокойствие, пускающее корни внутри сердца. Гулять по широким улицам Пусана тоже увлекательно — Минхо показывает рестораны и музеи, они даже заходят в художественный музей Пусана. Это тяжело. Хёнджин еле переступает порог музея, окунаясь в ту, почти забытую, спрятанную за множеством замков внутри сердца творческую атмосферу. Хёнджин глубоко вдыхает запах краски, холстов и растворителей. Картины разного жанра развешаны по всему музею, завораживают и впечатляют. Хёнджин ходит между ними, словно загипнотизированный, впитывает каждую композицию, мазок кисти и подпись внизу картины. Отмечает авторов, которые нравятся больше всего, смотрит, как различаются стили каждого, кто использует масло, кто пастель или обычный карандаш. Все картины — произведения искусства, их хочется касаться, ими хочется дышать и впитывать в себя. Хёнджин впервые за долгое время косвенно возвращает себя в искусства. А потом покупает маленький блокнот для зарисовок, маленький холст, небольшой набор масляных красок со всеми дополнениями и разноцветные карандаши. Покупает внезапно, будто на автомате, видит вывеску художественного магазина прямо на первом этаже музея и заходит. Глаза сами натыкаются на нужное, берёт, почти не думая, и выходит с пакетом нужного. Минхо и Чанбин не комментируют — просто кивают, и они идут гулять дальше, исследовать часть Пусана с уличной едой и закусками. Разговаривают, обсуждают предложения, которые поступают Минхо на протяжении всего его отпуска. Хёнджин громко, заливисто смеется с одного из предложений, где он должен будет сыграть любовника в каком-то тайском проекте. Минхо кидает в него кусочком курицы, веселя Чанбина. Они выпивают несколько стопок любимого соджу и быстро хмелеют. Улыбается, как ребёнок, впервые увидевший звёзды, и его глаза кажутся такими красивыми и яркими, что Чанбин не упускает возможности сфотографировать его. — Я в отель, больше не могу, — икает Минхо, выходя из маленького ресторанчика, где они провели чуть больше двух часов. На улице уже темно, солнце давно село за горизонт, уступая своё место яркой, почти полной луне. Здесь, в Пусане, на небе отчётливо видно звёзды, не перекрываемые яркими вспышками многоэтажных домом в Сеуле. Это красиво до мурашек по коже. — Я хочу погулять по пляжу, — Хёнджин стоит около минуты, смотря в небо перед тем, как повернуться к Чанбину с просьбой. Тот незамедлительно кивает, даже не пытаясь убежать в отель. Минхо же поднимает руки и удаляется в номер. Они спокойно провожают его взглядом, прекрасно понимая, что в отличие от них, Минхо видел это всё не один раз. На пляже холодно — морской ветер пробирает почти до костей. Хёнджин ёжится несмотря на теплую толстовку и футболку под ней. Это всё не сильно важно, он спокойно потерпит холод просто ради красоты над головой и перед глазами. Морская вода, над которой горят, кажется, миллионы ярких крохотных звёздочек, выглядит как самая завораживающая и живая картины. Волны мешают песок, сбиваясь в пену у начала пляжа, и Хёнджин действительно смотрит будто на картину. Чанбин снимает свою ветровку, накидывает её на плечи Хёнджина и пожимает плечами. Он в тёплой толстовке и может потерпеть лёгкий холод, а вот Хёнджин легко может заболеть. Чанбин остаётся позади, не мешая, сам смотрит на звезды и мысленно проводит созвездия. Он не особо силён в этом, но самые базовые знает, и почему-то внутри появляется сильное желание рассказать о них Хёнджин. Только тот говорит сам, указывает на небо, и мягко показывает линию Малой Медведицы. Чанбин удивлённо смотрит на него, слегка смущая: — В Милане не всегда так много звёзд, но мне нравилось изучать их в детстве. Мама даже повесила мне на потолок целую карту, и мы вечерами рассматривали и учили созвездия. Смотри, там заяц, — Хёнджин поднимает руку и ведёт линию, рисуя зайца. Чанбин повторяет и действительно находит нужное. — Я восхищён, — тихо дополняет Чанбин, теперь так же увлечённый созвездиями и их красотой. Хёнджин смущённо улыбается и кивает, показывая ещё одно, название которого не помнит. Напоминает парня, который натягивает тетиву лука перед тем, как отпустить снаряд. — Орион, — говорит Чанбин, понимая по описанию самого Хёнджина, о каком именно созвездии идёт речь. Теперь смущённая улыбка появляется на лице Чанбина, когда Хёнджин быстро-быстро кивает и тихо благодарит. Что-то внутри Чанбина снова рушится на этот раз большим куском. Смотреть на Хёнджина приятно, они стоять очень близко друг к другу, и это не ощущается, как что-то неловкое или смущающее. Возможно, сейчас это так из-за наличия алкоголя в крови, но и это не так важно, если внутри всё спокойно. Чанбин просто поворачивает голову, смотрит с восхищением на то, как красиво выглядит профиль Хёнджина, подсвеченный луной и звёздами. Хёнджин выглядит как модель даже без макияжа и укладки. Его волосы растрепались, придавая небрежности, и это выглядит идеально на фоне звёздного неба и бушующего моря. Красиво. Они возвращаются в отель спустя полчаса. Хёнджин замерзает и просится домой, напоследок попытавшись сделать фото. Оно получается размытым, но атмосферным несмотря на то, что звёзд и луны практически не видно. Хёнджин смотрит на них из окна своей комнаты в номере, откуда всё видно идеально. Он не помнит, как краска оказывается в его руках, не помнит, как подбирает нужные цвета, и просто рисует, отдавая себя всего холсту. Спокойствие внутри подталкивает его творить, забыть прошлое и возвращаться обратно в ту счастливую жизнь без боли и токсичных людей. Он смотрит на картину в своих руках спустя два часа и почти кричит от осознания. Из горло вырывается лишь хриплый кашель, а в голове осознание — он впервые за несколько месяцев взял в руки то, от чего решил отказаться раз и навсегда. Он помнит, как закрывал на замок свою студию дома в Милане, как пообещал себе никогда не открывать её, не трогать краски и не касаться блокнотов. Потому что перед глазами всплывает предательство, те месяцы работы над коллекцией, перечёркнутые человеком, которого Хёнджин любил. Волна отвращения поднимает по горлу неожиданно. Вот только к кому в этот раз? К человеку, поступившему, как подлый трус, украв то, что принадлежало не ему? К себе, позволяющему так легко пустить в свою жизнь совершенно чужого человека, отдать ему всего себя и свою мечту? Первый вариант горит красной кнопкой перед глазами в тот момент, когда дверь в комнату Хёнджина тихо открывается. Чанбин оглядывает осторожно, слегка испуганно, потому что слышал хриплый кашель, где-то внутри надеясь, что просто показалось. Но Хёнджин сидит на подоконнике, сверлит глазами картину и тихо плачет, не издавая ни звука. Его руки испачканы в масле, тюбики с краской всё ещё открыты и в комнате пахнет химией, но не той противной, а той, что пахло в музее. Чанбин молчит, тихо стучит по деревянному косяку, привлекая к себе внимание. Хёнджин поднимает глаза, тут же смахивает слёзы и улыбается. Это неожиданная реакцию, но она приятная. Чанбин думал о ещё одной панической атаке, прокручивал в голове мысли о том, как правильно подобраться в этот раз, но Хёнджин улыбается. Кажется, это были слёзы счастья. Никакого отвращения к себе не испытывается, что-то тёплое внутри становится больше и ярче, как маленькая звёздочка. Хёнджин смотрит на Чанбина и мягким жестом подзывает к себе, показать то, что нарисовал. На холсте тёмными оттенками написано море, над которым красивое, яркое и живое небо, усеянное звёздами. Яркий луч рассветного солнца пробирается из-за горизонта, придавая картине жизни. Тёмное, почти бушующее море, ощущается как-то самое место, где Хёнджин буквально тонул, узнав всю правду о близком человеке, а яркое небо — как что-то новое, неизведанное, но хорошее. Это то место, где Хёнджин хотел бы быть сейчас. — Это прекрасно, — шепчет Чанбин, шокированный тем, как Хёнджин рисует. Донателла рассказывала ему о творческих наклонностях сына, даже успела показать несколько картин, что сохранила в своей комнате в Милане, но увидеть это вживую, сразу после завершения работы, ощущается, как что-то ценное, почти нежное. Чанбин касается его макушки, аккуратно поглаживает и хвалит. Ненавязчиво, спокойно, стараясь не спугнуть ту тихую, доверительную атмосферу между ними. Хёнджин кивает, благодарит и совсем тихо просит обнять. Просто лёгкие касания, приносящие вспышки тока по всему телу. Это приятно, это комфортно.

***

Они возвращаются в Сеул на следующий день, уставшие, но счастливые. Хёнджин постепенно возвращается к прошлому, активно берёт в руки блокнот и что-то рисует простыми карандашами, иногда подключая цветные. Чанбин не мешает — смотрит со стороны, иногда фотографирует, но не спрашивает. Между ними аккуратно рождается что-то новое, тихое и нежное. Хёнджин сам тянется обнять каждое утро, желает хорошей ночи и сам тянет Бина за руку в нужный магазин, когда они прогуливаются после возвращения. — Хочу фрукты, — жалобно произносит Хёнджин, заметив лавку со свежими фруктами. Он не дожидается, пока Чанбин последует за ним, просто берёт его за руку и тянет за собой. А Чанбин и не сопротивляется, он с лёгкой улыбкой идёт за взбудораженным парнем и помогает ему выбрать фрукты. Минхо, идущий рядом с ним, смотрит на это с лёгким недоумением, но не комментирует. Если его другу становится лучше, то ему нечего сказать. Минхо, в целом, достаточно тихий друг — придёт тогда, когда это будет нужно, но сам в душу не полезет. Причина проста, он сам терпеть не может, когда кто-то пытается докопаться до его тараканов в голове. С Хёнджином в этом плане всегда было проще, он шёл всегда, когда в голову приходило хоть что-то. Делился своими проблемами, рассказывал о идеях и показывал картины. Минхо всегда с улыбкой поддерживал, помогал и подбадривал. К сожалению, обнять физически не смог бы, но пытался быть рядом на расстоянии. До момента появления Николаса в жизни лучшего друга. Было тяжело — Минхо видел, как Хёнджин закрывается, прячется и молчит. Он перестал писать, всё чаще отклонял звонки и даже не рассказывал о картинах. Для Минхо, прекрасно знающего, что Хёнджин буквально живёт творчеством, это стало главным звоночком. Хёнджин, стиснув зубы, рассказал и про Николаса, и про их отношения, хоть и старался многое скрыть. Он привык быть открытым перед лучшим другом, поэтому высказал всё, что мог. И Минхо впервые не поддержал. Смотреть, как твой друг с каждым днём буквально разрушается было больно. Минхо молчал несколько дней, а потом решился поговорить и указать на те моменты, где Николас ведёт себя как животное. И сколько бы Хёнджин не отнекивался, что его всё устраивает, и он любит этого человека, потухшие глаза говорили за него. Ссора была громкой, они ругались друг на друга около получаса, пока Донателла не прервала их, устав от криков из комнаты. После этого друзья не разговаривали вообще. Минхо ушёл с головой в съёмки нового проекта, а Хёнджин ограничил всё своё общение с другими людьми. Он почти полностью утонул в Николасе, так, словно кроме него рядом никого не было. Донателла смотрела на это с болью в глазах, совершенно не понимая, что творится с её сыном. Минхо же увидеть этого не мог, но один звонок всё поставил на свои места. Сейчас же видеть такого Хёнджина приятно. Они будто постепенно возвращаются в прежнее время, когда Николаса не было рядом. В те дни, когда звонки заканчивались громким смехом и приколами, в переписках — куча смайликов и фотографий. В жизни видеть это ещё приятнее. Хёнджин будто заново начинает жить, возвращается к старым привычкам и увлечениям, забывая про боль внутри. Сейчас Минхо не будет лезть к нему и узнавать, что творится в голове Хёнджина, но чуть позже аккуратно спросит.

***

Разговоры с мамой становятся чуть чаще. Хёнджин отправляет ей много фотографий с прогулок по Сеулу и Пусану, рассказывает о музее и других достопримечательностях. Несмотря на открытость перед мамой он не рассказывает о картине и набросках, что делает под покровом ночи в своей комнате. В его голове, эти наброски — возможный мусор, который он никогда и никому не покажет. Теперь даже рассказывать о чём-то подобном страшно. Не все такие, как Николас, но после предательства доверить то, из-за чего это предательство было совершенно, достаточно сложно. Донателла и не спрашивает, она интересуется только общим состоянием сына и отдыхом. Тему творчества, картин и, тем более работы, не поднимает, потому что сама знает, какую реакцию это может вызвать. Она видит сильные изменения, её сын возвращается, становится всё более открытым и жизнерадостным, и сломать это ещё хрупкое настроение совершенно не хочется. — Возьмешь Минхо с собой? — спрашивает Донателла, когда они созваниваются через три дня после возвращения в Сеул. Осталось чуть больше недели до возвращения в Милан, и сегодня Хёнджин купил всем билеты домой. — Да, а Сынмин прилетает сразу туда, — кивает Хёнджин, объясняя маме подробности работы Кима. Донателла, как творческая личность, восхищена. Сынмин сделал себе карьеру продюсера сам, и это не может оставаться незамеченным в её глазах. — Отлично! Я вас очень жду. Рада, что ты в порядке, милый, — Хёнджин реагирует маленьким кивком, стараясь не думать о том, как сильно он хотел бы обнять маму. Она — самый родный и близкий человек в его жизни, а её слова отдаются теплом где-то внутри. — Мам? — Донателла кивает, показывая, что внимательно слушает. — А мы можем принять у нас дома не только Сынмина и Минхо? — Хёнджин смущается. Он вообще-то планировал спросить по-другому, но в последний момент передумал. Он знает, что мама, скорее всего, не откажет, но уточнить стоит. — Милый? — в голосе мамы появляется лёгкое волнение. — Ты кого-то нашёл? И Хёнджин действительно задумывается. А нашёл ли? Правильно будет сказать, что нашли-то его — побитого, сломленного и почти не живого. Перед глазами возникает первая встреча с Чанбином, когда Хёнджин выглядел, мягко говоря, плохо. Синяки под глазами, осунувшийся, в простой домашней одежде и с растрёпанными волосами, пока Чанбин стоял так, словно вышел с обложки журнала — в костюме, с прямой осанкой и серьёзным выражением лица. Наверное, можно сказать, что в этот момент именно Чанбин нашёл его. И он же помог поднять и пойти вперёд, высоко подняв голову. Вопрос в другом. «Нашел» в каком смысле. Кто они друг другу? Друзья или что-то большее? Хёнджин не хотел бы думать о будущем, рассматривать вариант, где они могли бы стать кем-то большим друг другу, но почему-то мыслей в голове слишком много, и большинство из них о том, как хорошо рядом с Чанбином. Спокойно и безопасно. Хёнджин не хочет думать о том, что снова влюбляется. — Не совсем, — после минутной паузы продолжает Хёнджин. — Я хотел бы, чтобы Чанбин остался со мной. Хотя бы на некоторое время., — Донателла мягко кивает и улыбается. Обещает подготовить две спальни для гостей и спокойно говорит о том, что контракт с Чанбином был заключён на полгода, а значит он будет сопровождать Хёнджина на все события в родном городе минимум на этот срок. Глаза Хёнджина загораются, когда мама рассказывает об этом. Реакция, которую он, на самом деле, особо не ждал. В голове и так достаточно много странных и совершенно новых мыслей. Хёнджин, в целом, чувствует что-то странное в груди, когда речь заходит о Чанбине. Разговаривать с ним приятно, смотреть на него тоже — Чанбин выглядит уютно, особенно на диване в гостиной, укутавшись в мягкий плед. Его волосы слегка мокрые после душа, отчего помятые, и это выглядит ещё милее. Хёнджин действительно ощущает внутри какой-то странный, совершенно новый трепет. Он прощается с мамой спустя ещё пять минут разговора. Обещает позвонить на следующий день и желает хорошего дня, потому что она только проснулась, а у него уже вечер. Хёнджин выходит из комнаты в домашних шортах и майке, Чанбин всё ещё лежит на диване под тем же пледом, хотя волосы уже высохли. — Бин? — Чанбин спокойно поворачивает голову так, словно всё это время слышал шаги Хёнджина. Кажется, издержки профессии. — Не хочешь выпить? — эта мысль пришла в голове совершенно внезапно. Они пили в Пусане, но сегодня, пока общался с мамой, заметил домашний бар позади неё, поэтому появилась навязчивая мысли выпить. Напиваться до потери сознания никто не собирается, а вот пару стопок соджу выпить можно. — Давай. Что хочешь? — Чанбин кивает, встаёт с дивана, чтобы сходить в магазин. В их съёмной квартире ничего такого нет в силу того, что они не пили каждый день. Они, в целом, вдвоём ещё ни разу делили бутылку соджу. Всё время рядом был Минхо. И не то чтобы он мешал. Не будь он сегодня занят на каких-то переговорах с компанией, Хёнджин, возможно, позвал бы его. — Соджу. Любой на твой вкус. Можно с пивом и чипсами! — Чанбин с лёгкой улыбкой кивает и, проходя мимо Хёнджина, треплет того по голове. Приходится поднять руку повыше, потому что Хёнджин сам немного выше Бина, но этот факт, кажется, никого из них не смущает. Чанбин уходит, а Хёнджин внезапно нервничает. Они не в первый раз остаются наедине, но сейчас между ними зарождается что-то новое, и сейчас — в той стадии хрупкости, когда любой неправильно заданный вопрос или сказанное предположение, могут разрушить абсолютно всё. Хёнджин не хочет ничего рушить, он хочет построить с Чанбином что-то более крепкое, чем простой факт охранника и его подопечного. Хёнджин хочет стать для Чанбина как минимум другом. Что может случиться дальше — вопрос времени. Думать о будущем слегка страшно в силу того, что Хёнджин, в целом, не любит жить мыслями о будущем. Он живёт здесь и сейчас… Живёт, да, действительно живёт. Именно сейчас, уходя в свои мысли, Хёнджин понимает, что чувствует себя хорошо. Никаких тяжелых, противных мыслей, приносящих только боль и разочарование в жизни. Никакой физической боли — Хёнджин осматривает себя и не видит ни одного синяка или ссадины, которые мог получить в порыве страсти бывшего парня. Его тело больше не истощено, синяки под глазами пропали, появились лёгкие щёчки, обретающие мягкий розовый румянец. Хёнджин ощущает себя живым и искренне улыбается, смотря на себя в зеркало. — Любуешься своей красотой? — голос Чанбину звучит внезапно, слегка пугает задумавшегося Хёнджина. Он дёргается, поворачивает голову и тут же смущается, натыкаясь на мягкую улыбку. Требуется несколько секунд, чтобы понять, что Чанбин только что флиртовал. — Спасибо. Просто задумался, — тихо произносит Хёнджин, а затем сам подходит к Чанбину и забирает пакет из его рук. — Вай, сколько всего! — он мчит на кухню, провожаемый всё той же тёплой, слегка заворожённой улыбкой Чанбина. Кажется, влюбляется не только он. Или уже влюблён?

***

Им хватает двадцати минут, чтобы выпить и разговориться. Хёнджин уже чувствует небольшую слабость по всему телу из-за наличия алкоголя в крови, но это не мешает ему сидеть на полу в гостиной и слушать рассказы Чанбина. К сожалению, не самые приятные — Мама до сих пор живёт с ним, я периодически хожу мимо того дома и вижу её, — голос Чанбина тихий, полный лёгкого доверия. Он буквально открывается перед Хёнджином, и это не чувствуется чем-то неправильным. — Ты бы хотел наладить с ней отношения? — интересуется Хёнджин, для которого мама — очень ценный человек. Хёнджин не тот маменькин сынок, который на первое место поставит её, выбирая между отношениями и мамой, но он дорожит ею, и общение важно. — Нет. Я много об этом думал и не хочу. Она родила меня и попыталась воспитать, но она даже не попыталась уйти, хотя я знаю, что был вариант. Мой дядя предлагал ей улететь в Сеул, когда мне было лет пять, но она отказалась, сославшись на то, что слишком любит отца. Любовь её и погубила, — Хёнджин поджимает губы. Слушать такое больно, на самом деле. Чанбин рассказал о своём тяжёлом детстве под покровом деспотичного отца, и Хёнджину действительно жаль его детство. И на самом деле, если не знать всей его истории, то так и не скажешь, что тот пережил тяжёлое детство. Хёнджин восхищён и поражён. — Но я в порядке, — продолжает Чанбин, спустя минуту тишины. — Если бы она тогда уехала, меня бы не было здесь. Смогли ли мы познакомится тогда? — глаза Хёнджина загораются, стоит услышать эти слова. Он переводит взгляд с рассматривания ковра под собой на глаза Чанбина и видит в них…что-то новое. Это нежность? Он видел её только в глазах матери, и то, совершенно другую, материнскую. — Я бы хотел думать, что смогли бы. Просто при других обстоятельствах. Может быть, я бы улетел к Минхо раньше, чем встретил Николаса, — Хёнджин на секунду застывает, произнося это имя и не чувствуя ничего. Пустота. Ни имя, ни образ не приносят боли, скорее, смирение и пустоту. Он больше ничего не чувствует к Николасу, и от этого становится так хорошо. — Расскажешь? — тихо спрашивает Чанбин, боясь спугнуть. Но Хёнджин кивает, потеряв всю ту боль, что жила с ним раньше. Он рассказывает всё и в подробностях. Про самого Николаса, откуда он взялся в его жизни, и как они оказались парой. Как скрывались, потому что Ник не хотел публичности своих отношений. И про наброски, которые тот украл. Слова льются бесконечным потоком, Хёнджин выговаривается впервые за долгое время, очищая внутри себя остатки той боли и страха. Чанбин кивает, периодически хмурится на некоторых моментах рассказа и в какой-то момент сам тянет руку к руке Хёнджина, чтобы сжать ладонь в ободряющем жесте. Хёнджин этого даже не замечает, но слегка сжимает в ответ. Держаться за руки приятно, и Чанбин таким образом пытается поддержать. Даже если сейчас рассказ идёт легко, не факт, что внутри Хёнджина всё так же спокойно, как и внешне. — Я все ещё немного боюсь увидеть его вживую, но сейчас мне спокойно, — заканчивает Хёнджин и сжимает руку сильнее, наконец ощущая теплую ладонь Чанбина. Это не пугает, скорее, наоборот, успокаивает и заземляет, дарит чувство спокойствия и тепла, уюта и нежности. — Хёнджин, — Чанбин придвигается чуть ближе, откладывая в сторону свою стопку с недопитым соджу. Они выпили от силы стопки три, алкоголь мог и не понадобиться, потому что разговор завязался сам с собой. — Я горжусь тобой. Ты очень сильный, такое предательство сложно переступать, а ты справился. Ты сильный, — солёная слеза совершенно внезапно скатывается по щеке и Чанбин оказывается первее. Он тянется свободной рукой, чтобы аккуратно смахнуть слезинку. На его лице улыбка, а рука на щеке остаётся на месте, не сдвигаясь. Хёнджин ластится к ней, чувствуя в этих касаниях нежность и ту самую тёплую первую влюблённость. Настоящую и искреннюю. Кто их них первый тянется к губам другого — неясно, но это очень приятные ощущения. Чанбин продолжает держать руку на щеке Хёнджина, чуть наклоняет свою голову и целует нежно и осторожно, едва касаясь губ. Это похоже на первый невинный поцелуй, словно они — подростки, исследующие чувства, выходящие за рамки держания за руки. И это приятно — просто касаться губ друг друга. Лёгкий алкогольный привкус не мешает, скорее подталкивает быть чуть ближе. Углублять поцелуй совсем не хочется, атмосфера не такая интимная. Хочется просто сидеть, касаться друг друга и так невинно целовать. Что-то большее легко может стать триггером для Хёнджина. Он рассказал про то, как Николас обходился с ним во время интима, и Чанбин просто не может позволить себе поступить так же. Хёнджина хочется держать в своих руках, обнимать, целовать и лелеять. Его хочется защищать и тискать. Никаких грубых касаний или слов, только искренняя поддержка и любовь. Может, о ней ещё рано, но задуматься можно уже сейчас. Даже отстраняться достаточно тяжело, но Чанбин делает это первым. Он хочет продолжить, но сначала нужно кое-что уточнить. — Джинни? — Хёнджин мычит в ответ с закрытыми глазами, но Чанбин упорно ждёт, пока тот посмотрит ему в глаза. — Я понимаю, что ты пережил не самый хороший опыт в своей жизни и сейчас можешь боятся. Я не хочу и не буду на тебя как-либо давить, просить большего и, тем более, грубить. Я не перейду границу, пока ты сам этого не захочешь. Пообещай, что будешь говорить со мной о своих чувствах, желаниях и ощущениях, хорошо? — Хёнджин быстро кивает. — Потому что ты нравишься мне, и я не хочу навредить, — признание вылетает с его губ так легко и свободно, что пугает самого Чанбина. Хёнджин лишь улыбается ярче, в глазах волны нежности и принятия, которые успокаивают волнующегося парня. — Ты тоже мне нравишься и да, я обещаю. Но сейчас я просто хочу целоваться, — Чанбин смеётся искренне и аккуратно тянет Хёнджина на себя, чтобы целоваться было удобно. Они углубляют поцелуй только слегка, чуть покусывают губы, но не более. Хёнджин сам садится на бедра Чанбина и касается ладонями его шеи. Это приятно, это ощущается как что-то более интимное, нежели секс. Сейчас они оба ощущают себя влюблёнными, чувствуя то самое пресловутое тепло и нежность в каждом движении. В тот вечер, плавно переходящий в ночь, они засыпают на одной кровати, слипшись в объятиях и продолжая дарить друг другу нежные поцелуи.

***

Последняя неделя в Сеуле проходит слишком идеально — они продолжают гулять по городу, ходить по ресторанчикам и музеям. Хёнджин примеряет на себя ханбок и даже идёт на концерт какой-то известной группы. Он узнаёт лишь несколько песен и большую часть концерта просто наслаждается музыкой, стараясь держаться как можно ближе к Чанбину. Ничего между ними не меняется и не рушиться, скорее наоборот, прорастает новыми веточками, цветёт и распускается. Хёнджин чувствует себя спокойно, нет того чувства окрылённости и бесконечной любви, как было с Николасом. Да, ему хочется касаться Чанбина, хочется целовать его и быть рядом, но никаких пресловутых бабочек внутри нет. Только тишина и кусочки нежности, проявляющиеся при объятиях и поцелуях. Это хорошо, приятно и спокойно. За день до возвращения в Милан они еду в Кимпхо навестить родителей Минхо. Они встречают их с распростёртыми объятиями, мама Минхо с любовью рассказывает о детстве сына, показывает фотографии и с таким же рвением интересуется делами Хёнджина. Он даже слегка теряется от такого открытого дружелюбия, но улыбается и отвечает на все вопросы. Минхо часто закатывает глаза, смотря на эту картину, но к разговору подключается и рассказывает некоторое истории из собственного детства сам. Чанбин большую часть времени проводит с отцом Минхо. Они внезапно разговаривают о рыбалке и охоте, папа Минхо делиться своими способами сделать приманку для хорошей рыбы, а Чанбин рассказывает, как сам когда-то помогал отцу. Минхо шутливо говорит, что Чанбин понравился его отцу больше, чем Сынмин, за что получает подзатыльник и строгое «Я уважаю Сынмина, он же как-то тебя терпит», и Минхо приходится надуться. Хёнджин обещает как-нибудь приехать ещё и обязательно зовёт их к себе в Милан. Родители вежливо отказываются, ссылаясь на возраст, но Хёнджин не отстаёт, и старшим приходится согласиться. Минхо закатывает глаза и обещает приехать в следующем году уже с родителями. Сеул провожает их домой небольшим дождём и грозой, Хёнджин делает фотографию из своей комнаты, а затем фотографирует аэропорт. Надеется, что был здесь не в последний раз, потому что Сеул помог ему вернуться. — Идём? — тёплые руки Чанбина касаются талии Хёнджина, привлекая внимание к себе. Хёнджин убирает телефон и откидывает голову на плечо своего парня, вдыхая мокрый воздух Сеула. Легкий кивок служит подтверждением того, что он готов вернуться домой. Внутри всё ещё теплиться небольшая тревога, страх перед возвращением домой, в то место, где ему сделали больно. Но тёплая рука Чанбина бережно держит в своих объятиях, без слов говоря «Я тут, ты в безопасности», и Хёнджин готов вернуться. — Да. Бинни, — тихо зовет Хёнджин, поворачиваясь в его объятиях. Они стоят около выхода в аэропорт, рядом чемоданы и сумки, где-то внутри Минхо проходит контроль, но это всё становится таким неважным, пока в глазах напротив искры нежности и тепла. — Спасибо, — тихое признание немного оглушает, вырываясь внезапно, но так нужно и вовремя. Чанбин мягко улыбается, кивает и сам оставляет лёгкий поцелуй на лбу Хёнджина.

***

Миланский аэропорт встречает Хёнджина большим скоплением охраны и некоторых представителей СМИ. В целом, ничего нового. Он — не последний человек в мире моды, учитывая то, кем является его мама, поэтому такие встречи уже не удивляют. Кто умудрился рассказать им о возвращении — неизвестно, но и не удивительно. К тому же, рядом с ним идёт известный корейский актер, так что камеры не были шоком. Охрана тут же заключает Минхо и Хёнджина в кольцо, пока Чанбин кивком головы присоединяется к ним. Он идёт впереди, загораживая собой парней и не давая СМИ влезть в личное пространство. На самом деле, здесь ситуация куда лучше, чем в Корее. Журналисты не лезут так активно, а фанаты даже не пытаются дотянуться до знаменитости. Но это не уменьшает важность охраны в этот момент. Мужчины идут ровным строем, зло сверкая глазами в журналистов. — Хёнджин, как у вас дела? Почему решили уехать на целый месяц? — с каждой стороны интересуются журналисты. Хёнджин уже знает, что они были удивлены его внезапным отсутствием на показах, особенно на тех, где участвовала его мама. Донателла дала легкий комментарий о том, что сын улетел навестить лучшего друга, но не более. Хёнджин тоже не собирается раскрывать свою личную жизнь. — Летал к другу, на этом всё, — объясняет Хёнджин, стараясь улыбаться. Он искренне рад, что в день отлёта, никто не поджидал его в аэропорту. Журналисты не отстают до самой машины, задавая разные вопросы. Спрашиваю о парне позади Хёнджина, о самом Чанбине, что продолжает сверлить журналиста взглядом. Внутри Хёнджина просыпается сильное желание схватить своего телохранителя за руку, но он не может сделать это перед камерами. Италия нормально относится к однополым парам, они не разрешены на гражданском уровне, то есть жениться и усыновлять детей им не позволено, но никакого преследования и официальных запретов тоже нет. Вот только Хёнджин всё ещё имеет место в мире моды, и его внезапное касание Чанбина, который к этому не имеет никакого отношения, может повлечь за собой кучу скандалов, которые им обоим не нужны. Дело не столько в статусе Хёнджина, сколько в простой безопасности и скрытности его личной жизни. К тому же, никакого открытого разговора между Чанбином и Хёнджином ещё не было, и Хёнджин попросту не уверен, что тот захочет публично выходить с ним в свет. В машине становится спокойно. Хёнджин сразу хватает Чанбина за руку и сжимает, успокаивая внутреннее волнение. Он рад вернуться в родной Милан несмотря на то, что в Сеуле чувствовал себя спокойнее. Это — его дом, нужно просто немного вернуться в привычный ритм жизни, и всё будет хорошо. — Ты в порядке? — спрашивает Минхо, привлекая внимание друга. Хёнджин, до этого прикрывший глаза, кивает. Он в порядке, просто нужно чуть-чуть времени. — Да, а ты? — Хёнджин знает, что Минхо переживал далеко и не такие толкучки в аэропортах, но интересуется. Друг приехал сюда в отпуск и не должен быть подвержен такому вниманию — Всё хорошо, не первый раз, — Хёнджин кивает, переводя взгляд на Чанбина. Тот тоже кивает, ничего не говоря. Им как будто и не нужно говорить, лёгкий шлейф понимания и поддержки витает между ними, подкрепляя те тихие и нежные отношения. Они едут сразу в дом. Минхо по дороге звонит Сынмину, уточняет, когда тот прилетит, чтобы поехать встречать. Билеты куплены на завтра, значит вечером Сынмин уже будет здесь. Глаза Минхо светятся, он выглядит очень счастливым, понимая, что ещё чуть-чуть, и его родной человек будет рядом. Для них не впервой расставаться на большой период времени в силу постоянной работы, но это не мешает им скучать друг по другу. Хёнджин его прекрасно понимает, поэтому и может только улыбаться, смотря на счастливого друга. — Мой хороший! — вздыхает Донателла, стоит Хёнджину перейти порог дома. Она тут же заключает сына в объятия и стирает ладонями слезинки с щёк. Несмотря на то что они постоянно были на связи, Донателла скучала по сыну. Она отправила его в Сеул разбитым и переживала, поэтому её волнения очень логичны. — Я так скучала, — она мягко целует сына в щёки и отстраняется. — Я тоже скучал, мам, — Хёнджин и сам готов пустить скупую мужскую слезу, но держится, хотя и смысла особого нет. Он находится в своём доме, в окружении близких людей, какой смысл скрывать свои эмоции? — Минхо! Как я рада тебя видеть! — Донателла тут же заключает Минхо в тёплые объятия и тихо на ухо шепчет слова благодарности. Минхо кивает, отмахиваясь. Он, кажется, совершенно не считает, что вообще приложил руку к восстановлению Хёнджина. Он был рядом и всё, а остальное сделал сам Хёнджин под руку с Чанбином. Горничные показывают Минхо и Чанбину их комнаты на первом этаже. Донателла просит отдохнуть их немного после полёта, пока её люди приготовят обед. Парни могут поспать и выйти, когда захотят, никто не будет их тревожить. Минхо сразу благодарит и уходит спать, потому что плохо переносит разные часовые пояса, и голова начала болеть ещё в машине. Чанбин же просит личный разговор с Донателлой, когда Хёнджин уходит в свою комнату. — Прошу прощения, что, возможно, отрываю вас от личных дел, но я бы хотел кое-что обсудить, — Донателла отмахивается, но кивает. Они сейчас в её кабинете на втором этаже, где женщина работает над новыми коллекциями. Большой стол стоит ровно посередине, и на нём много листов с набросками, кусочки ткани и швейные принадлежности. По шкафам со стеклянными дверьми распиханы творческие принадлежности, а в углу стоят две швейные машины. Чанбин восхищён. Донателла живёт своим творчеством, посвящает ему всё своё время. Чанбину раньше казалось, что дизайнеры никогда в своей жизни не брали в руки иголку с ниткой, но, судя по Донателла — это миф. Женщина, кажется, сама работает над своей одеждой, пусть и не сидит за машинкой целыми сутками, но сшить свою же модель, вероятнее всего, сможет. — Брось, у меня выходной. Я тебя слушаю, — Чанбин кивает, слегка тушуясь под её взводом. Он не ощущает какой-то опасности или негатива от женщины. Она просто ждёт и смотрит без злости. — Я по поводу нашего контракта, — говорит Чанбин, и Донателла искренне удивляется. — Я хотел бы прекратить наше сотрудничество. И нет, я никуда не уйду, я люблю вашего сына и брать с вас деньги за работу я не смогу, — удивление сползает с лица Донателлы, и она внезапно мягко улыбается. В этот раз теряется сам Чанбин, слегка удивлённый такой сменой настроения. — Дорогой, тебе не о чем волноваться. Я плачу тебе за безопасность своего сына, а ваши отношения этому никак не помешают. Но, — голос Донателлы резко становится ледяным. — Ты будешь жить свою худшую жизнь, если мой сын снова вернётся в то состояние, понятно? — Чанбин быстро кивает. — Я не причиню вашему сыну боль, клянусь. Вы можете сделать со мной что угодно, но я хочу быть рядом с ним, поддерживать и помогать. Он дорог мне, — Чанбин говорит искренне, без капли страха и скрытности. Врать Донателле — последнее, что он бы сделал. — Пока я верю тебе. Спасибо, что честен со мной, а теперь иди отдыхай, ты устал с дороги, — мягкая улыбка женщины заставляет Чанбина улыбнуться в ответ. Он кивает с благодарностью и уходит из кабинета, в действительности ощущая желание лечь и уснуть. Вот только до своей комнаты он дойти не успевает, потому что чья-то наглая рука перехватывает его прямо в коридоре. Чанбин, будучи расслабленным и не чувствуя рядом опасности, даже не реагирует и позволяет утянуть себя за руку в совершенно другую комнату. Рассмотреть что-либо вокруг он даже не успевает, потому что закрывает глаза от приятных касаний. Хёнджин прижимает Чанбина к закрытой двери своей комнаты и нагло целует, не пытаясь быть даже чуть-чуть нежным. Он будто скучал сильно и, наконец, добрался до своего спокойствия. Чанбин улыбается в поцелуй, сам держит Хёнджина за талию и чуть сжимает, вызывая хриплый стон. Никто не собирается переходить границы, они просто наслаждаются друг другом, чуть покусывают губы и жмутся ближе друг к другу. — Спать, Джинни, — тихо говорит Чанбин, с трудом отрываясь от манящих губ. В глазах Хёнджина поволока нежности и легкого забвения, которые он смахивает, несколько раз моргая. Требуется несколько секунд перед тем, как Хёнджин кивает и сам идёт к своей кровати. Чанбин мог бы осмотреть комнату именно в этот момент, но не хочется совсем. Перед глазами только затылок Хёнджина, его мягкие волосы, тонкая шея и широкие плечи. В его глазах Хёнджин выглядит просто потрясающе — нежный и мягкий, хочется обнять и не отпускать. Они ложатся в кровать вместе, и пусть в уличной одежде спать не очень приятно, Чанбин готов пожертвовать своим комфортом, когда рядом такой Хёнджин. — Спокойных снов, — шепчет Хёнджин, оставляя ещё несколько поцелуев на лице уже засыпающего Чанбина. Мягкая улыбка на его лице успокаивает, и Хёнджин кладёт голову на плечо парня, проваливаясь в сон спустя некоторое время.

***

Следующие дни идут своим чередом так, словно не было никаких проблем. Они встречают Сынмина, дают ему несколько часов на сон, а вечером выходят на прогулку. Минхо, уже бывший в Милане и не один раз, спокойно осматривает уже известные ему места, пока Сынмин с открытым ртом смотрит на архитектуру Милана. В его глазах буквально горят звёздочки, такие, что сравнимы с теми, что появляются, когда Сынмин смотрит на Минхо. — И ты скрывал от меня такую красоту? — спрашивает Сынмин, уперев руки в бока и обращаясь к своему парню. Слышать корейскую речь в родном Милане довольно непривычно, но очень забавно. Люди оглядываются на них, кто-то с плохо скрываемым смехом, а кто-то с мягкой улыбкой. — Откуда я знал, что тебе настолько понравится? — с недоумением спрашивает Минхо, повторяя позу Сынмина. Они выглядят, как два слегка поехавших парня, только вышедших из психбольницы. Они стоят так, смотря друг на друга около минуты, пока на лицах растекается тёплая улыбка. Минхо не выдерживает первый — прыскает от смеха и делает несколько аккуратных шагов к Сынмину, чтобы заключить в объятия и смеяться уже вместе. Сынмин падает в тепло своего парня с огромным удовольствием, смеётся и оставляет лёгкий поцелуй на его щеке. Хёнджин смотрит на эту картину с яркой улыбкой. Его друзья счастливы, выглядят как самая милая пара, и больше ничего не нужно. Хёнджин искренне счастлив за лучшего друга, который смог найти своего партнёра, поддерживающего, искреннего и будто созданного специально для него. Чанбин стоит чуть позади Хёнджина, выполняя роль телохранителя. Он весь в чёрном, с наушником и небольшим микрофоном, позволяющем слышать и общаться с другими охранниками, что вертятся тут неподалеку. На них всем давно плевать, они, скорее, создают видимость безопасности, вероятнее всего, даже особо не видя, где находятся их подопечные. — Милые, — мягкий голос Чанбина заставляет немного вздрогнуть от удивления. Но он быстро расслабляется и позволяет себе чуть откинуться спиной на крепкую грудь Чанбина. Тот улыбается, кладет одну руку на талию Хёнджина, поддерживая и заземляя. — Я тоже так хочу, — тихо шепчет Хёнджин. С Чанбином хочется постоянно обниматься, касаться и просто целовать. Хёнджин чувствует себя свободным, открытым рядом с Чанбином. — Вечером заобнимаю тебя, — шепчет Чанбин, и Хёнджин кивает, отстраняясь. Минхо с Сынмином уже убежали дальше смотреть на вечерний Милан. Хёнджин спешит за ними, поворачивает голову на Бина и машет рукой, зовя поближе. Они гуляют до самой ночи, заваливаясь домой после полуночи. Донателла сегодня на очередной вечеринке дизайнеров, так что в доме никого, кроме персонала, нет. Разбредаются по своим комнатам, Хёнджин сам утягивает Чанбина в свою комнату, чтобы тот выполнил свое обещание заобнимать. Следующим утром Хёнджин встаёт раньше, аккуратно собирается и идёт на пробежку. Впервые, за долгое время бегает недалеко от дома в наушниках. Погода радует несмотря на прохладный ветер, Хёнджин чувствует себя хорошо. Внутри спокойно, мысли возвращаются в привычную радость, когда ничего не мешает и не тревожит. Всё чаще хочется рисовать, творить, встречаться с друзьями и вернуться в то русло дизайнерской среды, в которой вырос. Хёнджин просит у мамы ключи от своей мастерской и дрожащими руками открывает её. Минхо с Сынмином ещё спят, Чанбин уехал с охраной на собрание, а Донателла ушла в свою мастерскую, чтобы дать возможность сыну побыть со своими мыслями. Отдельная мастерская Хёнджина несмотря на то, что он туда особо не заглядывал, выглядит так же, как и в последний раз. Их персонал убирался здесь, потому что Донателла сильно дорожит всеми картинами, что хранятся здесь. Это — детище Хёнджина, которым он тоже ужасно дорожит, и последнее, что хотели бы они оба — похоронить картины под слоями пыли. Здесь всё так же, как и было в последний раз — на мольберте стоит недоделанная картина с натюрмортом, которую Хёнджин воспроизводил из какой-то картинки в интернете. Он уже не уверен, что вообще найдет её, но на самом холсте осталось сделать тени и добавить красок, сделать чуть поярче, и готово. В голове сразу появляется мысль, что доделать надо. Обязательно. Около противоположной стены стоят другие готовые картины. Хёнджин аккуратно касается каждого холста, заглядывает и вспоминает, что вообще рисовал. Здесь и холст с портретом мамы, тоже не законченный, потому что не успел. Он — самый большой из всех, и изначально писался на её день рождения, но Хёнджин не успел. Его тоже нужно доделать и, наконец, подарить, потому что мама давно думала, что нужно повесить какую-нибудь картину в свою студию. Рядом холсты поменьше, где-то море, где-то натюрморты и абстракция, но одна картина цепляет сильнее всего. Море и звёзды. Почти идентичная с тем, что он нарисовал в Пусане. Она законченная. Тёмная, почти чёрная, без видимых глазу ярких звёзд — только маленькие, крошечные серые звёзды. В море — бушующий шторм, тёмный, завораживающий, но такой тяжёлый. От картины буквально веет атмосферой боли и сломленности. И Хёнджин помнит, когда написал её. За несколько дней до того самого показа. Оглядывая назад, Хёнджин осознаёт, насколько был слеп и глуп. Он не видел очевидных признаков абьюза, какой-то даже ненависти со стороны Николаса. Ведь по факту, он его просто использовал в своих целях — удовлетворить физическую потребность и украсть то, что сделало бы его известным в кругах моды. Это такой сильный контраст отношений между тем, как вёл себя Николас и Чанбин сейчас. Чанбин любит, уважает и поддерживает. Он не пытается удовлетворить свои физические потребности, не пытается найти выгоду в их отношениях. Он просто пытается быть рядом, быть поддержкой. Вероятнее всего, ещё слишком рано говорить о том, что между ними действительно та банальная любовь, о которой Хёнджин всегда мечтал, но прямо сейчас это ощущается именно так. Смотреть в будущее и думать о том, как всё сложится дальше — совершенно не хочется. Как и думать о прошлом. — Эни, — домработница почти сразу появляется рядом, кивая. — Выкинь это, пожалуйста. Можешь сжечь или порвать, хорошо? — Эни кивает снова, забирает из рук Хёнджина ту самую картину и останавливается, удивлённая. — Вы уверены? Она такая красивая, — Эни всегда хорошо отзывалась о каждой работе, что видела. И Хёнджин искренне благодарен ей за поддержку, но эта картина — совершенно не то. — В ней слишком много плохих эмоций. Она напитана болью, так что я бы не хотел, чтобы она осталась в целости, — Эни кивает, расслабив плечи, немного расстроенная. — Хочешь я напишу тебе другую картину? — девушка тут же поднимает голову и ошарашенными глазами смотрит на Хёнджина. Её легкий, почти незаметный кивок и восхищение в глазах, кричат громче слов. — Вы возвращаетесь, да? — её тихий вопрос немного удивляет, но Хёнджину требуется несколько секунд, чтобы понять, о чём речь. — Да, — мягкой улыбается он. — Теперь тебе придётся снова вытаскивать меня отсюда поздней ночью, — Эни всегда была той, кто приносила Хёнджину еду в студию, когда тот слишком погружался в картину и забывал обо всём. Она же уговаривала его пойти спать ночами, особенно после суток за мольбертом. — Это моя работа. Спасибо! — Эни кланяется и уходит, оставляя Хёнджина с мягкой улыбкой на лице. Эни работает у них с девятнадцати лет, сейчас ей почти двадцать пять. Она получает второе высшее, а её парень работает одним из их водителей. Эни милая, всегда выполняет всё вовремя и никогда не была замечена за чем-то плохим. Хёнджин хорошо относится к каждому сотруднику в их доме, но Эни занимает отдельное место в его списке. Возвращаясь обратно в комнату, Хёнджин садится за мольберт. Меняет холст на совершенно новый и просто пишет то, что приходит в голову. Освобождается от всех мыслей, что терзали его всё это время.

***

— Ты готов? — мягкие женские руки ложатся на плечи, чуть сжимая, пытаясь придать уверенности. Пара стоит у зеркала, придирчиво рассматривая своё отражение. Вычурные вечерние образы, подходят друг другу — на парне дорогие часы и кольца, белая рубашка открывает вид на грудь и часть пресса, показывая спортивное телосложение. На девушке дорогие серьги, браслеты и колье. Короткий топ со спадающими стразами открывает грудь и все её прелести, а короткая юбка подчёркивает длинные ноги. Пара выглядит потрясающе вместе, словно с модных журналов. Вот только идти и не особо хочется. Это мог бы быть очередной показ мод, но этот другой. Показ новой коллекции Версаче. Новой коллекции под руководством Хёнджина. Узнать об этом было неприятно. Где-то в душе Николас не хотел бы его возвращения. И дело не в том, что Николас ненавидит Хёнджина. Просто он — его прямой конкурент за место дизайнера. И к большому сожалению самого Николаса, он прекрасно понимает, что благополучно проигрывает в этой гонке. А вот была ли эта гонка вообще? Николас вырос в семье дизайнеров, которые не видели своей жизни без изучения рынка, тенденций и разработок чего-то нового, современного и популярного. Николас ещё с детства понимал, что творчество — не его. Он любил математику, обожал физику и собирался сказать родителям, что хочет развиваться в этом направлении. Вот только родители даже слушать его не стали, сказав чёткое «нет» на все попытки объяснить, что ему не нравится мода, и он совершенно не хочет её изучать. Он — единственный сын, а значит дальше бренд представлять будет только он. Пришлось смириться, и пусть за спинами родителей Николас продолжал заниматься математикой, изучать физику, с ними приходилось говорить только о моде и смотреть каждый показ. Ближе к двадцати годам он понял, что ничего сделать сам и не сможет. Рисовать он не умеет, а в голове нет никаких творческих идей. Он может взять банальное платье и написать на нём всевозможные формулы из физики и математики, но родители это точно не поддержат. И тогда в жизни Николаса внезапно появился Хёнджин, ставший его спасением в творческом плане. Николаса привлекали как парни, так и девушки, а родители не хотели видеть рядом с сыном парня, поэтому он молчал, скрывал их отношения, которые и так были провальны. Николас никогда не собирался быть с Хёнджином до конца, ему нужны были его наброски и не более. И он надеялся, что Хёнджин не сможет вернуться в мир моды, потому что в этом случае сам Николас провалится в глазах родителей и своей невесты. Что ему делать сейчас — неизвестно. — Готов, — вздыхает Николас и поворачивается в руках своей невесты, чтобы запечатлеть поцелуй на её лбу. Будет, что будет.

***

— Я горжусь тобой, милый! — восклицает Донателла, когда первый показ Хёнджина заканчивается. Он стоит за кулисами, руки трясутся, а в голове поток мыслей, среди которых — страх и боязнь за реакцию. Он чуть успокаивается, когда мама оказывается рядом, заключая его в тёплые объятия. Два с половиной месяца после возвращения из Сеула пролетели как несколько дней. Сынмин и Минхо уехали через две недели, потому что Минхо предложили очень выгодный контракт, и он не смог отказать. Они общаются почти каждый день, Сынмин обещал в скором времени приехать один, потому что «этого трудоголика фиг дождешься». Он и сам хочет приехать к ним сюрпризом, но чуть позже. И за это время Хёнджин смог показать маме свои наброски, что сделал ещё в Пусане, показал даже те, что придумал уже после возвращения, и Донателла не стала ждать. Наброски были переданы дизайнерам, и Хёнджин вместе с ними занимался разработкой новой коллекции, сам выбирал ткань и даже сам отшил первый пробный вариант пиджака. Его коллекция получилась потрясающей, и сегодня его первый показ. — Спасибо, мам, — тихо отзывается Хёнджин и обнимает чуть крепче. Донателла всё это время была рядом. Не давила, не пыталась что-то исправить или добавить своих идей, нет. Она поддерживала всё, что предлагал Хёнджин, дала ему возможность решать всё с самого начала до конца, потому что видела его потенциал и поддерживала морально. Хёнджин благодарен ей всем сердцем. Ей и Чанбину, что прямо сейчас стоит позади мамы и мягко улыбается. В его глазах искры слёз, будто он действительно может расплакаться прямо здесь, но держит себя в руках. Хёнджин смотрит на него через плечо мамы и улыбается, тихо благодарит. Сейчас он в том месте, где должен был быть. Приглашённые гости аплодируют, восхищённые показом. Хёнджин выходит к ним, чтобы низко поклониться и поблагодарить за такое внимание к его персоне. Он выходит на середину с микрофоном, оглядывает зал и сразу натыкается на семью Фенди. Родители Николаса тоже аплодируют, его отец выглядит гордым, а вот сам Ник рядом поникший, будто только что осознал что-то важное для себя. Их взгляды пересекаются, не вызывая никаких эмоций. Хёнджин просто смотрит в его глаза несколько секунд и отворачивается. Ничего, абсолютно ничего. Внутри только эйфория от радости за успешный показ, от того, что он наконец показал себя модному миру и смог осуществить свою маленькую мечту. Николас больше не интересует его от слова совсем. Теперь у него есть другой человек, которого он любит и который любит его. — Добрый вечер, дорогие. Хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли на этот показ. Я не мог надеяться на такую отдачу, так что я очень благодарен. Огромное спасибо моделям, они сделали свою работу потрясающе и показали коллекцию в лучшем виде. И, конечно, я бы хотел поблагодарить несколько важных для меня людей. Моя мама, что всё это время поддерживала и помогала. Она сделала для меня всё, и я бы хотел, чтобы она не боялась за свой бренд в будущем, так что я сделаю всё возможное, чтобы мы оставались в модных тенденциях долгие годы. Я люблю тебя, мам. У меня есть два прекрасных друга, которые не бросили меня в сложный период моей жизни, когда казалось, что лучше не будет. В тот момент я думал, что никогда не буду стоять на этой сцене, имея за плечами собственную коллекцию. Только они оказались рядом, стали моей опорой и поддержкой, и пусть сейчас они не здесь, я безумно благодарен им за всё остальное. Люблю вас, Минхо и Сынмин. А ещё совсем недавно в моей жизни появился ещё один человек, который буквально вытащил меня из самого сложного периода, который не бросил и не искал выгоду от меня. Он был рядом, безмолвно поддерживая и уважая. Я очень люблю его и бесконечно благодарен за всё. Сейчас я готов открыто заявить, что нахожусь в крепких любящих отношениях и да, с парнем. Пусть для кого-то это станет большим шоком, но мне всё равно — я счастлив и хотел бы надеяться, что смогу помочь тем людям, которые столкнулись с предательством и болью от, казалось бы, важных людей. Вы обязательно найдёте своё счастье, пусть и кажется, что жизнь кончена, и нет никакого желания даже встать с кровати. Вы справитесь, не сомневайтесь в себе. Спасибо. Зал снова взрывается аплодисментами. Хёнджин знает, что всю его речь записали журналисты, поэтому эти слова точно уйдут в массу. Он улыбается, внутри надеясь, что правда сможет помочь людям. За кулисами он сразу падает в объятия Чанбина, который выглядит поражённым и влюблённым. Он обнимает меньше минуты, отстраняется и целует, обхватывая щёки. Хёнджин даже теряется, но на поцелуй отвечает и улыбается счастливо. — Люблю тебя, — говорит Чанбин, отстраняясь. В его глазах столько любви и нежности, в которой Хёнджин буквально тонет. — Я тоже тебя люблю, — улыбается в ответ и сам целует, на этот раз чуть нежнее, надеясь передать всю любовь в ответ. Новая глава жизни Хёнджина открыта. На этот раз без предательства и боли. Он счастлив и будет стараться делать счастливыми людей вокруг. END